Помоги проекту - поделись книгой:
Карл Грюнерт
Гибель Земли. Шпион с Марса
Гибель Земли
I
«…И пертурбация эта наблюдалась в нескольких различных местах. В виду этого было бы очень важно, в целях сравнительного исследования, организовать правильные наблюдения во всех европейских обсерваториях. Надо надеяться, что опасения моего молодого сотрудника окажутся тогда преувеличенными; иначе нас, право, было бы жаль… не правда ли, уважаемый и дорогой коллега?
Не теряю надежды, что вы все же соберетесь, наконец, посетить нашу обсерваторию и дадите мне возможность показать вам наш новый 50-дюймовый инструмент. Соберитесь-ка поскорее, право: ну вдруг это правда, и мы с вами так и не успеем повидаться?
До свиданья! И да будет нам действительно суждено
Директор получил ото письмо у себя в кабинете обсерватории в П. и по прочтении просидел несколько времени в глубоком раздумьи, потом быстро поднялся нажал одну из кнопок у себя на столе и приказал вошедшему служителю попросить д-ра Штейнвега.
Когда доктор вошел, дирёктор молча протянул ему полученное письмо и тот так же молча принялся читать его. По его выразительному, умному лицу было видно, что по мере чтения его живой интерес к содержанию письма возрастал с каждой строкой.
— Что вы скажете, доктор? — спросил директор обсерватории, когда тот положил на стол прочитанное письмо.
— Г. директор, письмо не сказало мне ничего нового, хотя последние выводы и несколько неожиданны для меня…
— Как?… Вы, значит, с своей стороны…
— Эти пертурбации я наблюдаю уже несколько недель.
— Вот как? И даже не сообщили мне об этом?
— У меня не было достаточной уверенности, г. директор. Случай этот настолько необычаен, так резко выходит из обычного круга астрономических событий…
— Понимаю, дорогой доктор. Какого же вы мнения об этой таинственной истории?
— Г. директор, я и теперь предпочел бы еще не высказываться. Но на основании своих наблюдений и вычислений я все же, кажется, могу сказать, что…
— Что? Говорите же, дорогой доктор!
— Что… как это ни кажется фантастичным и ненаучным… какое то неизвестное небесное тело, — огромное, колоссальное, — приближается с невообразимой быстротой к нашей планетной системе?..
— В таком случае, оно давно должно было быть видно и было бы замечено какой-нибудь обсерваторией?..
— А если… это
— Вы хотите сказать, что, — согласно гипотезе Голечека, — что, быть может, комета, лишенная возможности выйти на своем пути из круга солнечных лучей? Вроде кометы «Хедив» 1882 года, тоже только случайно открытой в непосредственной близости от Солнца с помощью фотографического снимка, сделанного в момент полного солнечного затмения?
— Да, эта гипотеза могла бы объяснить по крайней мере ее невидимость; но непонятной и загадочной все же остается степень ее огромного влияния на нашу систему, — например, на орбиту Луны; влияния до того огромного, что оно заставляет предположить массу, гораздо более грандиозную, чем обыкновенно имеют кометы.
— Но в таком случае это вовсе и не комета в обычном смысле! Кстати: не пытались ли вы — по изменениям, замеченным в системе — точнее вычислить положение неизвестного виновника пертурбации, элементы его орбиты?..
— Нет еще, г. директор.
— Ах, в таком случае займемся этим сразу же. Данные, имеющиеся в этом письме, значительно облегчат эту работу.
И директор передал своему главному ассистенту объемистое письмо, с заключительными строками которого мы только что познакомились.
Одинокое и заброшенное высилось большое здание обсерватории, построенной на самом возвышенном месте окрестностей П.
Одиноко сидел в своем кабинете среди обширного здания доктор Штейнвег. Перед ним на столе лежали испещренные формулами и цифрами рукописи, над которыми он напряженно работал все последнее время.
Что же говорили все эти затейливые черные значки? Что означала эта бесконечная формула на отдельном листе, к которой десятки раз снова и снова возвращался ассистент во время работы?
Уже несколько недель Штейнвег замечал некоторые неправильности в движении Луны, выходившие за обычные пределы маленьких уклонений, издавна известных астрономам.
Правда, и эти новые уклонения были так незначительны, что подметить их могло только самое пристальное, изощренное наблюдение, — и Штейнвег сам вначале приписывал их только мелким несовершенствам собственного наблюдения. Но с течением времени эти неправильности все больше и больше теряли свой случайный характер, который мог бы находить объяснение в субъективных ошибках наблюдения, — и все больше принимали характер объективно-вероятного явления.
И как раз в то время, когда он пришел к заключению, что эти возрастающие с каждым днем неправильности могут быт вызваны только силой притяжения какого-то огромного мирового тела, несущегося с ужасающей быстротой к нашей планетной системе, в это самое время получилось письмо директора Т. Е. Лескопа из Моунт Гамильтона.
Письмо это не только явилось подтверждением его собственных наблюдений, но в астрономических данных своих заключало, кроме того, столько нового материала, что он мог теперь определить элементы пути этого загадочного, совершенно невидимого еще небесного тела.
В глубоком раздумьи он снова принялся за лист формул и вычислений.
— Это так и иначе быть не может! — беззвучно проговорил он, наконец.
Он взял карту небесного свода, на которой отмечено было движение Земли по эклиптике отдельно для каждого дня года, — и провел по ней карандашом небольшой кривизны дугу.
Затем он встал и открыл окно.
Мягкая и теплая ласка вечернего воздуха освежила его лоб.
Перед ним расстилалась во всей пышной летней красе богатая растительность долины с колыханием золотистых нив, с миллиардами наливающихся и рдеющих плодов в садах и овощей в огородах.
Благословенные недра земли бременели развивающимися новыми жизнями…
По узкой тропинке возвращалась с поля домой молодая женщина в крестьянском платье, медленно и устало переступая по откосу, словно и она несла свою ношу.
Благословенное чрево молодой женщины бременело развивающейся новой жизнью…
Доктор Штейнвег отошел от окна, сел за свой письменный стол и закрыл глаза, как будто у него не хватало сил дольше созерцать великолепия расцветшей природы.
Грядущая судьба не считается ни с чем, — думал он; ничего она не хочет знать, — ни зимы, ни лета, ни дня, ни часа, ни посева и жатвы, ни цветка и плода…
И все же прав великий британец, требующий от жизни человека одного: зрелости…
Штейнвег задумался о своем прошлом.
Иные плоды созрели, правда, из ярких цветов юности; правда, грядущее не застигнет его совсем неготовым; но лучший цветок его жизни сломался, еще не распустившись…
И вспомнилась ему его молодость.
В глазах женщин — девушек и матерей среди своих знакомых — он считался еще и теперь молодым, несмотря на свои седые волосы: он был неженат и располагал блестящими средствами. Но ему вспоминалось действительная молодость его.
Он вспоминал свою молодую любовь, которой были посвящены его первые стихи и слезы.
Целомудренно, серьезно и чисто было его чувство; на один единственный робкий поцелуй хватило у него дерзновения в один блаженный миг… И одинокий, суровый ученый не мог не улыбнуться и теперь, при воспоминании об этом поцелуе и о том, как смутились они оба тогда…
Судьба разъединила их потом и вообще обошлась с ним очень неласково и немилостиво..
Он не встречал ее больше, но знал, что и она — эта суровая, гордая, замкнутая душа — живет до сих пор одна и одинокая далеко отсюда…
Чей-то стук в дверь прервал его грустные думы; в комнату вошел директор.
— Я так и думал, дорогой доктор, что вы еще у себя в кабинете! Представьте себе, я получил еще три телеграммы, извещающие о том же явлении!
— Да, теперь это уже факт, не подлежащий сомнению! Взгляните, г. директор, — вот вычисление пути невидимого светила…
Белоснежная голова директора склонилась над протянутыми ему Штейнвегом листками, покрытыми бесконечным рядом формул и цифр.
С каждым мигом лицо его становилось серьезнее. Через несколько минут он возбужденно сказал:
— Ну, знаете ли, доктор… ведь это серьезнее, чем можно было думать! Я вижу, вы воспользовались формулой Крафта, дающей возможность определить положение данного тела с помощью одной только постоянной?
— Совершенно верно, г. директор.
— И вам вот это (он указал на одно из вычислений) кажется безошибочным?
— Насколько я могу судить, — да, г. директор.
— Но ведь в таком случае невидимый враг приближается к Земле с угрожающей быстротой! Дайте-ка мне карту земной орбиты… Ведь это что же?.. Выходит как будто, что Земля в это же время…
Штейнвег протянул ему карту, на которой начертил прежде дугу.
Директор бегло взглянул на нее, потом перевел на ассистента странно серьезный взгляд и проговорил тихо и с расстановкой:
— А вы уже начертали и готовый итог вычислений! Так вот оно как!.. Значит, около 8-го августа неведомое, невидимое светило столкнется с нашей Землей…
— И со скоростью около 150 километров в се-кунду!..
— Это означает, следовательно, неминуемую гибель мира… — прошептал директор как будто про себя.
— Гибель мира едва ли, — но гибель Земли… безусловно!
II
Гибель Земли..!
Медленно и туго просачивалась в широкие слои человеческого общества эта весть, ставшая в короткое время в кругу специалистов несомненным фактом. Явившись в начале своего возникновения тайным достоянием некоторых обсерваторий, она мало-помалу проникла в газеты. И разумеется, встретила на первых парах единодушное отрицательное отношение.
Большинство газет снабжали сообщение об ожидающемся событии таким вступлением:
«Опять светопреставление! Но хотя на этот раз эта весть идет из ученых сфер, от господ астрономов, доверять ей, мы полагаем, все же следует не более, чем прежним слухам.»
За этим вступлением следовал обыкновенно более или менее обстоятельный перечень всех случаев когда-либо предсказывавшейся гибели мира и затем большинство газет заканчивали статью почти одной и той же стереотипной фразой:
«Итак, будем надеяться, что наша добрая старая мать-Земля уцелеет и на этот раз на радость нашим читателям и на посрамление всем злым пророкам, возвещающим с математической точностью день гибели мира.»
Нечего и говорить, что юмористические журналы и листки изощрялись изо всех сил в насмешках над самой вестью, и над вестниками-учеными.
В день 3-го июля утренние столичные газеты снова приложили все усердие, чтобы успокоить население и убедить его в неосновательности слухов; все наперерыв приводили известное утверждение Араго о том, что вероятность столкновения Земли с какой-нибудь кометой или другим телом, выражается отношением 1:280 миллионов, или — иными словами — такой вероятности все равно, что и не существует совсем.
Вечером того же дня седой старик директор П.-й обсерватории, О. Б. Серватор, читал лекцию перед многотысячной толпой. Таково было желание высших сфер, где, по-видимому, рассчитывали, что разъяснения всемирно известного ученого всего успешнее рассеют неосновательные тревоги.
Старый астроном начал совершенно просто и без всякого пафоса рассказывать историю ожидаемого события, затем перешел к тем особенностям, какими отмечен данный случай для ученых специалистов: во-первых, невидимость надвигающегося небесного тела, которое может быть названо в просторечии кометой, и во-вторых, колоссальность его, вычисленная по производимым им пертурбациям. Элементы орбиты нового мирового тела вполне выяснены — сообщил лектор — и с наибольшей доступной астрономии точностью; на этом основании момент достижения означенным небесным телом нашей земли предвидится 3-го августа текущего года в 3 часа 34 минуты 52 секунды пополудни.
До сих пор собравшаяся многотысячная аудитория слушала соображения и доводы астронома довольно вяло: ведь большая часть этих сведений была уже известна из газет. Но в эту минуту вся тысячеголовая толпа задвигалась, встрепенулась и насторожилась…
Все напряженно ждали великого всеразрешающего но: официального заявления, что, несмотря на все бесспорные вычисления и предсказания, грозное событие все же
Старик директор выдержал небольшую, но томительную для аудитории паузу, затем вынул из лежавшей перед ним папки листок и продолжал:
— Вчера на рассвете нам удалось, наконец, получить в нашей обсерватории фотографический снимок с невидимой кометы. Способ, которым это было достигнуто, заключается — изложу это вкратце — в том, что на пластинку наносится светочувствительный слой, который, в противоположность обыкновенным сухим пластинам, чувствителен не к лучам видимого спектра, а к ультрафиолетовой его части, причем длина волны равна приблизительно 200 миллионным миллиметра книзу. Изобретателем этой фотографии невидимого является наш главный ассистент доктор Штейнвег — и вот на этом снимке вы можете видеть результат его трудов.
Директор передал ближайшим из слушателей вынутый листок…
Толпа начала тесниться к нему со всех сторон…
Что же показывала эта фотография?
Неведомое тело, поразившее даже людей несведущих: ни тени сходства с обычным видом кометы. Прежде всего, эта комета не имела обычного хвоста более или менее фантастического вида: но на снимке не было и головы кометы, состоящей обыкновенно из оболочки и ядра; был только простой круглый диск, вырисовывавшийся на фоне неба тусклым фосфорическим отблеском — и больше ничего!
В толпе, рассматривавшей снимок, пронесся ропот разочарования. Так вот оно, это грозное небесное тело, волновавшее все человечество в продолжении целых месяцев, — вот э
Общее настроение прорвалось в восклицании одного тучного берлинца, насквозь пропитанного пивом.
— Так это я столько времени дрожал перед этакой… дрянью?!
«Этакая дрянь» было почти единодушным приговором, который готова была произнести толпа над возвещенным мировым странником — еще раньше чем директор снова заговорил. Это настроение слушателей и смех, вызванный этим забавным восклицанием в толпе, побудили директора заговорить совершенно другим тоном, резче и внушительнее.
И отчеканивая каждое слово со всей силой убеждения, он начал рисовать широкую картину того. что ждет на этот раз Землю со стороны этой самой «дряни». Па этот раз дело идет не о невинном фейерверке падающих звезд, как бывает, когда маленькая комета пересечет земную орбиту; на этот раз предстоит страшное столкновение, о котором может дать только ничтожное — слабое представление — столкновений двух курьерских поездов, несущихся с величайшей скоростью.
При этом столкновении, которое, вероятно, тотчас же остановит движение Земли, — если бы даже Земля и вынесла самую силу натиска, она должна быть приведена в состояние белого каления, — так огромно будет количество теплоты, вызванное толчком и внезапной остановкой движения.
Его долг — объявить об этом, — сказал директор; он знает, что от него ждали успокоительных речей, новых доводов в пользу неосновательности тревоги — в дополнение к тем, которыми газеты еще сегодня утром убаюкивали всех. Но его долг перед истиной и наукой — говорить так, как он говорил. Положение очень серьезно, до ужаса серьезно. Если не случится чего-нибудь непредвиденного, то Земле, по его мнению, безусловно нет спасения.
— Я не любитель парадоксов — закончил лектор, — но я мог бы сказать: если Араго когда-то считал вероятность
В зале мало-помалу воцарилась мертвая тишина. Толпа сидела, словно обвеянная предчувствием грядущего. Все поняли, что в словах оратора — правда, полная, страшная правда; все почувствовали, что судьба Земли решена. Находились еще, правда, некоторые, цеплявшиеся за соломинку того спасительного «непредвиденного», о котором говорил лектор и которое могло еще предотвратить грозный рок, но привычная беспечность, с которой до сих пор принималась сенсационная весть, приносимая с утра газетами одновременно с кофе, — отлетела безвозвратно.
Поделиться книгой: