Метро 2033: Третья сила

«Ну, слава богу, все целы», – подумал Краснобай. Антон огляделся по сторонам. И чуть не упал опять. Струя холодного пота заструилась по его спине, а сердце в груди забилось часто и глухо.

Он ошибался. Повезло не всем…

Женя лежала на спине, раскинув руки. Глаза ее закатывались. Лицо подернула могильная бледность. В груди девушки торчала рукоятка метательного ножа. Темные разводы расплывались на ткани плаща.

Несколько мгновений сильное молодое тело боролось за жизнь. Женя конвульсивно дернулась, кашлянула, выплюнув изо рта кровавый сгусток, попыталась вытащить из груди нож, попавший прямо в сердце, но сил на это не хватило. Девушка застонала, запрокинула голову и затихла.

Женя была мертва.

Молотов и Краснобай сидели молча, не шевелясь, уставившись в одну точку пустыми, невидящими глазами.

Казалось, что они оба пребывают то ли в полусне, то ли в наркотической дреме. Чтобы добиться хоть какой-то реакции на происходящее, Зубу, а именно он вел совет и фактически один был здесь энергичен, активен и собран, приходилось прилагать немалые усилия. Присутствовал тут и четвертый человек: Владимир Михайлович Фролов, купец со станции Площадь Восстания. Он взял на себя борьбу с кредиторами Краснобая. Фролов в разговоре почти не участвовал и, единственный из собравшихся, курил. Клубы дыма висели в воздухе, окутывая четырех мужчин легкой дымкой. Четыре человека, объединенные общей бедой, общим горем.

– Итак, первое, – говорил Зубов, сверяясь со списком неотложных дел, который он составлял на ходу и тут же оглашал, – война с Жабиными.

– Какая, на хрен, война? – произнес, не поднимая глаз, Антон. – У нас четыре человека. Хороша армия.

– Ну, я так условно назвал. Хорошо, напишу так: «устранение». По возможности тихо и быстро. Возражения есть?

Возражений не имелось. Судя по тому, какими взглядами прожгли Зуба, едва услышав фамилию Жабиных, Борис Андреевич и Антон Казимирович, они были бы не прочь разорвать братьев собственными руками.

– Но шеф прав. У меня не хватит сил, – продолжал Зубов, – у Жабиных дюжина охранников. И нора у них хорошо укреплена.

– Будут люди, – отозвался Борис Андреевич, сжав огромные кулаки.

Зуб тут же, без дальнейших обсуждений, поставил возле первого пункта большую жирную галочку. В том, что Молот пришлет отборных головорезов, сомнений не было.

Вольный сталкер явился незамедлительно, едва получил записку от Зубова.

Молотов до последнего момента думал, что случилась какая-то ошибка. Но, увидев бездыханное тело Жени, лежащее на дрезине мортусов[13], сталкер упал на колени и зарыдал. Сопровождавший его боец Игнат Псарев по прозвищу Пёс с недоумением смотрел на командира.

– Никогда не думал, что Молот может плакать, – шепнул он Зубову. – Как будто он сестру или мать потерял.

Дрезина уехала.

Мортусы, молчаливые, безликие, сами похожие на покойников, а не на живых людей, увлекли тело Эмилии в последний путь: в печи гигантского подземного крематория.

Молотов еще долго стоял на коленях у края перрона, уставившись мутными от слез глазами во мрак туннеля. А потом на смену горю пришла лютая ярость. Даже Пёс слегка попятился, чтобы не попасть под тяжелую руку командира.

– Лично оторву яйца тому, кто это сделал! – рычал сталкер. – И заставлю их сожрать!

– Исполнитель убит. Но мы знаем, кто заказчик, – произнес Зубов, приближаясь к Молотову. – Киллер раскололся прежде, чем сдох. Убийство заказали братья Жабины.

Военный совет собрался в квартире Фролова, расположенной в переходе с Маяковской на Площадь Восстания, в одном из технических помещений. Здесь, у границ Приморского Альянса, Краснобай находился в относительной безопасности.

– Второе. Вся наша наличность ушла на погашение кредитов, а бордель требует немедленно возместить ущерб, иначе грозят жалобой. Они просят за Эмилию… – договорить ему не дали. Краснобай глухо застонал и закрыл лицо руками, Молотов тихо, но выразительно матюгнулся. Для обоих мужчин была невыносима сама мысль о том, что женщины, которая связала их, и сумела занять место в душе обоих, больше нет. Но еще страшнее был тот факт, что жизнь Евгении имела свою цену.

– Не важно. Я заплачу, сколько надо, – послышалось из дальнего угла комнаты. Это говорил Фролов. И снова Зуб без возражений поставил галочку.

Для них помощь, которую неожиданно предложил Владимир Михайлович, стала настоящей манной небесной, иначе Антону Казимировичу грозила долговая тюрьма. Какую выгоду надеялся получить сам Фролов, взявшись за спасение Краснобая от неминуемого разорения, Зубов не понимал. Он кое-что знал об этом торговце, не гнушавшемся ни рабами, ни наркотой – ни благородством, ни щедростью Фролов не славился. То, что он вдруг решил помочь абсолютно постороннему человеку, было не только странно, но и подозрительно. Владимир Михайлович, без сомнения, имел свой интерес и преследовал личную выгоду, оставалось лишь понять какую. Однако Зубов задвинул пока этот вопрос в долгий ящик.

– Третье, – продолжал военный совет Зубов, – на то, чтобы устранить Жабиных, понадобится время. Надо решить вопрос, куда спрятать шефа – не будет же он тут сидеть до конца войны.

– Увы, исключено, – закивал Фролов. – Многие видели, как Антона вели через «Восстания». Долго тут оставаться опасно.

– Что скажете, шеф? Шеф? – повторил Зуб, видя, что Антон Казимирович никак не реагирует на обращение.

– Слышу, – прошептал, словно очнувшись ото сна, Краснобай. – На «Папу» уйду.

– Не пойдет, – покачал головой Зубов. – Они могут знать про запасную квартиру на «Папе», а на Спасскую возвращаться – вообще верное самоубийство. Так что у меня просто нет идей.

– Я и рад бы помочь, но не могу. Сам в палатке живу, – развел руками Молот, затем почесал внушительный подбородок и добавил: – Может, куда-нибудь на окраину Антона отправим?

– В Северную Конфедерацию? – предложил Зубов.

– Не, ни в коем случае. Штаб Жаб на Выборгской. В туннелях наверняка уже засада, – отмахнулся Молотов, – а если и прорвемся, там по поверхности идти километров пять. И места жуткие, на правом берегу не так опасно. А местный царек, Ратников, – мутный тип. Не годится. Но выход есть – переправим Антона в Оккервиль.

– Каким образом? – привстали со своих мест Зубов и Фролов.

– Самым простым. Он пойдет со мной.

Совет подошел к концу. Молотов и Зубов собрали вещи, и ушли каждый по своим делам: сталкер – поднимать людей, помощник купца – расплачиваться в бордель.

Но Фролов и Краснобай никуда не спешили. Они так и сидели в разных концах стола, один флегматично курил, другой, точно зомби, таращился в одну точку. В клубах дыма, освещенный тусклым светом слабой лампочки, Краснобай казался серым, словно покойник.

Фролов затушил сигарету, вытер платком взопревший лоб. Богач отличался богатырским телосложением, быстро потел, особенно в душных помещениях. Убрав обратно платок, Фролов еще раз внимательно посмотрел на Антона, покачал головой и произнес задумчиво:

– Если бы мне кто-то сказал еще утром, что нормальные, серьезные мужики могут так убиваться из-за какой-то шлюхи… На смех бы такого болтуна поднял.

Краснобай слегка повернул голову и бросил на союзника взгляд, исполненный такой боли и отчаяния, что Владимир Михайлович мигом прикусил язык.

– Впрочем, ладно. Не об этом разговор. Ты наверняка голову ломаешь, почему я тебе помогаю. Угадал? Не можешь взять в толк, какой мне резон тебя спасать? Тянуть кота за яйца смысла не вижу, мы деловые люди. Скажу прямо сейчас, раз уж ты сам отправишься в Оккервиль. Условия сделки таковы…

Антон тяжело вздохнул.

– Не сейчас… – вымолвил он.

Меньше всего на свете он хотел сейчас обсуждать условия каких-либо сделок. Да и вообще говорить.

– Нет. Сейчас, – резко поднялся с места купец-москвич, – иначе потом ты уйдешь, и мы уже не поговорим. Я кратко. Ты говорил, что в этом Оккервиле люди не похожи на наших, что они там и здоровее, и не такие избалованные. В том числе бабы.

Антон Казимирович слегка наклонил голову.

– Ну, вот и приведи мне девку. От восемнадцати до двадцати пяти лет. В крайнем случае, можно и постарше. Красивую, крепкую, не глупую, чтоб характер покладистый. Что скажешь?

– А про веганцев ты забыл? – Антон наконец-то начал понимать, что хочет от него Фролов. – И как я тебе приведу ее? По поверхности?

Владимир Михайлович кивнул.

– Ты спятил?!

– Вовсе нет. Мне как раз такая и нужна, которая по улице ходить не боится. Боевая, кровь с молоком, чтобы в постели не бревном лежала, как наши доходяги, а чтоб бои устраивала. Приведешь – будем в расчете.

– А если ее по пути мутанты сожрут? – осклабился купец. – Тебе что принести? Ногу? Руку? Ухо?

Фролов смерил Антона Казимировича презрительным взглядом. Пожевал мясистыми губами. Сел на печально скрипнувший стул. Помолчал с минуту.

– Очень смешно, Краснотрёп. Пипец, как смешно. Не нужен мне труп расчлененный. Мне нужна баба, ты понял? И меня не е… Хм. Не колышет, как ты выполнишь заказ. Это, как говорил месье Аршавин, ваши проблемы. Я плачу твои долги – ты приводишь мне бабу. Что тут не ясного? У тебя опилки есть в голове, думай. Ну, а не приведешь или удерешь, – Фролов зловеще ухмыльнулся, – заберу твой бизнес.

Только теперь Антон Казимирович понял, что Фролов не шутит. И что он, Краснобай, едва вырвавшись из лап одних кредиторов, угодил на крючок к новому. А из когда-то услышанного про Фролова выходило, что хватка у этого мужика бульдожья. И охрана у него хорошая, даже лучше, чем у Жабиных. Значит, никакого другого выхода, кроме как попытаться как-то выполнить задание Фролова, не оставалось.

– Только не надо смотреть на меня, как на говно, – процедил сухо Владимир Михайлович, слегка багровея то ли от духоты, то ли от обиды, – в долговой яме тебе было бы куда херовее, не правда ли? Ты умный мужик, придумаешь что-нибудь. Не так уж много я требую. Ну что, по рукам?

И Антон, поколебавшись секунду, протянул Владимиру Михайловичу руку.

«Кажется, я знаю, кто его устроит», – подумал он.

Глава 5

Митя и Дима

Этим вечером у Лены и Гриши только и разговоров было, что о госте из Большого метро. Святослав ушел по делам, оставив влюбленных наедине. Он о визите купца тоже слышал, но обсуждать этот вопрос не стал, сказал только: «Подумаешь, гость дорогой заявился». Оставлять Лену и Гришу вдвоем отец не боялся, зная, что жених его дочери человек надежный.

Пока Лена считалась невестой Гриши, общее жилье им не давали. В каморке, которую занимал Самсонов, девушке не хватило бы места, но администрация обещала уладить вопрос сразу после свадьбы, так что влюбленные ждали дня бракосочетания, назначенного на конец сентября, с удвоенным нетерпением.

– А ты быстро идешь на поправку, молодец… – прошептал Гриша, нежно обнимая подругу, зарываясь лицом в ее густые рыжие волосы. – Я думал, после такого долго пластом лежать будешь.

– Это все папа, – отвечала Лена с теплой улыбкой, – если бы не он, еще долго хандрила бы.

– Ну, я тебе хандрить точно не дам, – усмехнулся Гриша, подхватил Лену на руки и закружил.

Комнатка была настолько крохотной, что ноги Лены то и дело задевали то за стену, то за шкаф, да и Гриша пару раз чуть не упал. Но влюбленные не обращали на это внимания. Смеясь от счастья, они кружились по комнате, точно в вальсе.

– Не урони смотри! Я тяжелая, – прокричала Лена, смахивая с лица растрепавшиеся волосы.

– Ты легкая, как пух, – отвечал Гриша, бережно опуская девушку на кровать. А потом и сам улегся рядом. Несколько минут они молчали, смотрели друг на друга, думали каждый о своем. Потом начали болтать о том, о сем. И как-то незаметно разговор зашел о госте из метро, которого сопровождала Лена. Она оказалась на Новочеркасской случайно – ходила проведать Эдуарда.

– Каков он из себя, этот купец? – поинтересовался Самсонов.

– Ну, такой. Красавчик. Возьми любой стереотип про жителя богатой станции – и это будет про него.

– Толстяк, что ли? – усмехнулся Гриша, представив себе мужика с большим пузом и двумя подбородками.

Лена фыркнула.

– Сам ты толстяк. Не думаю, что даже на богатых станциях люди могут себе брюхо отрастить, не та в метро жизнь. Этот купец, он такой… Красавчик – лучшее слово. Хорошо одетый. Гладко выбритый. И волосы аккуратно уложены.

Гриша слегка помрачнел и посмотрел на подругу с легким неодобрением. В ее словах он уловил какие-то странные нотки, напоминающие восхищение.

– Ты чё, Лен? – заговорил сурово Самсонов и добавил, увидев растерянность в глазах подруги. – Красавчиком его называешь! Обычный хлыщ с крутой станции, который шастает по окраинам и девок пялит. Для этого ему и нужен проборчик аккуратный.

Девушка сняла руку Гриши, лежавшую у нее на животе. Юноша попытался снова обнять Лену, но она отстранилась, отодвинулась на край кровати. Села, сложив ноги по-турецки, и молча уставилась в стену.

Тон, которым говорил Гриша, ужасно не понравился Лене. В первый раз он ее на полном серьезе, без тени шутки в голосе, ревновал. Лена почувствовала, как к горлу ее подкатывает комок.

– Ты сам чё, Гриш? Ты за словами вообще следишь? – проговорила она, изо всех сил стараясь не дать обиде вырваться наружу. – Первое: очень я ему нужна, а уж он мне – тем более. Смазливый козел, не больше того.

Гриша, совершенно сбитый с толку отпором, который получил от невесты, смог только пробормотать что-то невнятное. Он не ожидал, что так сильно оскорбит Лену, и сейчас лихорадочно подбирал слова, которые могли бы ее успокоить, но не находил.

– Второе. Еще раз скажешь при мне слово «пялить», обижусь серьезно. В нашем доме таким словечкам не место. И пора тебе запомнить, мой внимательный друг, – добавила Лена, поворачиваясь к Грише, – что слово «красавчик» в моем лексиконе – это не комплимент, а почти ругательство.

Самсонов видел все яснее, что дела плохи, и между ними в первый раз намечается серьезная ссора. Нужные слова в голову, как назло, никак не приходили. Поэтому Гриша вылез из-под одеяла, нежно, но крепко прижал к себе Лену, так, чтобы она не могла вырваться из его объятий, и начал покрывать поцелуями плечи, шею, волосы девушки. Даже гипс поцеловал. И лишь пять минут спустя Самсонов произнес тихо-тихо, едва слышно:

– Прости меня, Лен. Я дурак.

– Ничего, – проговорила Лена, почти справившись с остатками обиды. – Проехали.

Так они сидели долго, с полчаса, не нарушая молчание, а потом забрались обратно под одеяло. Лена лежала, положив голову на грудь Грише, он неторопливо перебирал ее волосы, целуя по очереди каждую прядь, и повторял снова и снова, точно заклинание: «Лучшая. Самая лучшая. Ты у меня самая лучшая». Гроза прошла, мир был восстановлен.

– Так что там рассказывал этот парень, гость из метро? – произнес Самсонов спустя еще некоторое время, окончательно убедившись, что Лена готова к продолжению беседы. – Что там нового?

– Да вымирает метро, – вздохнула Лена, переворачиваясь на спину, – он в разговоре с лейтенантом назвал десятка два станций, на которых никто не живет. И еще, говорит, война скоро. Проклятых веган с поморцами.

– Не веган, а веганцев. И не с поморцами, а с приморцами, – аккуратно поправил ее Гриша.

– Ну да. И мне почему-то кажется, что он не врет, – Лена замолчала, а потом спросила с волнением в голосе: – Как думаешь, если «зеленые» с Альянсом сойдутся, кто победит?

Можно было спокойно ответить что-нибудь нейтрально-успокаивающее, вроде: «Да все нормально будет» или «Поживем – увидим», такой ответ размышлений не требовал. Но и Лену, Гриша это отлично понимал, точно бы не успокоил.

– Думаю, никто, – заговорил, наконец, Самсонов, решив не врать и не отнекиваться, а выложить все прямо, как на духу. – Как ты вообще себе представляешь войну в метро? Тут же куда ни плюнь – кабели важные, системы жизнеобеспечения. Прострелят трубы, разрушат коммуникации, взорвут турбины – и кто это все восстанавливать будет? Война все соки выжмет из людей. Так что, думаю, не будет в этой войне победителей.

– Как и в той, последней, которая до нашего рождения была… – отозвалась девушка, глотая слезы.

– Точно, – согласился Гриша, аккуратно, на ощупь вытирая слезы подруги пальцами. – Но ты не отчаивайся. Если есть в метро такие люди, как господин Макаров, значит, не все еще потеряно…

– Это верно, – согласилась девушка. Слезы на миг перестали сочиться из ее глаз, но потом заструились опять.

– Просто я подумала… – продолжала она с болью в голосе, – а стоит ли мне вообще рожать? Какой в этом смысл, если мы все каждый день ходим по краю пропасти?

– Тебя, что, ставили роды принимать? – нахмурился Гриша. Он знал, что Лена, несмотря на гипс, начала уже появляться в госпитале, но не ожидал, что на нее так быстро навалят сложную работу.

– Нет, что ты, какие роды… Это я так. Теоретически. Рано или поздно я ведь тоже рожать буду…

– Я ж тебя не тороплю, – отозвался Григорий.

Он уже понял, что предстоит разговор на самую тяжелую тему, какую только можно себе вообразить. В прошлый раз беседу о будущих детях завел он сам, и в итоге жестоко в этом раскаялся. После этого влюбленные заключили договор: обо всем, что касается родов и детей, не говорить. Лена сама нарушила договор, но напомнить ей об этом Гриша не решился. Он чувствовал, что Лене надо выговориться, сейчас, именно сейчас.