Ог Мандино
Выбор
© 1984 by Og Mandino
© Перевод. ООО «Попурри», 2013
Посвящается прекрасной женщине, раскрывшей когда-то мне истинное значение слова «любовь»… моей сестре Джеки.
Что бы ни случилось со мной – я выше этого. Все напасти, переживания, страдания оставляю за порогом. Я в доме, и ключ у меня.
Человек сам создает себя или не создает. И при правильном выборе переходит на следующую ступень развития. Обладая силой, разумом и любовью, он как существо мыслящее сумеет найти выход из любой ситуации…
I
ЕДИНСТВЕННЫЙ КАЛЕНДАРЬ, КОТОРЫМ я пользуюсь, – пейзаж за окном. Листья кленов на холме пожухли и стали ломкими. Ударившие на прошлой неделе морозы стерли с них яркие краски осени.
«Преуспевай в труде и будь готов отправиться в мир иной, когда призовет тебя Господь», – начертал великий мудрец девятнадцатого века Тайрон Эдвардс. Сижу одинокий в своей студии, и грустные мысли, навеянные этими словами, как и увяданием листьев, завершающих свой жизненный цикл, одолевают меня. Молюсь, чтобы хватило сил совладать с ужасной тайной, которую постиг.
Мне суждено умереть в ближайшие девяносто дней.
Откровенно говоря, понятия не имею, сколько времени, а тем более часов осталось до конца, поэтому поспешаю со своим повествованием. Дотяну ли до Дня благодарения[1]? Возможно. До Рождества? Весьма сомнительно. Однако совершенно очевидно, что снег, который вскоре скроет опавшие листья, ляжет и на мою могилу еще до начала отсчета дней нового года.
Страдаю ли смертельным недугом? Отнюдь. Доктор Саньё после ежегодного медицинского осмотра, который был всего четыре месяца тому назад, заверил, что все мои органы работают как часы и я, по его убеждению, являюсь обладателем одного из самых здоровых сорокадвухлетних тел, наблюдаемых им за последние годы.
Намереваюсь ли свести счеты с жизнью? Упаси Господи. Если и есть на земле человек, к которому судьба благоволит, так это я.
Тогда откуда это ужасное ощущение приближающейся развязки, эта неотвратимость рокового конца (подходящее словосочетание) моей жизни, вынуждающие ускорить работу на печатной машинке? В конце концов, кому из нас – ей или ему, гарантирован завтрашний рассвет? Возможно, прочтя все написанное здесь, вы поймете.
Приступая к этим кратким мемуарам, в завершении которых не был уверен, я надеялся, что в процессе работы сумею лучше разобраться в событиях, произошедших после моего внезапного решения круто изменить жизнь в памятное утро шесть лет назад. То решение я принял самостоятельно, единолично – это нужно четко осознать. И даже теперь, когда дни сочтены, будь возможность начать все сначала, поступил бы так же.
Ежедневно каждому из нас раз по сто приходится делать выбор; в большинстве случаев это настолько несущественно и обыденно, что происходит почти автоматически, сродни дыханию. Что съесть на завтрак, как одеться, какой дорогой добраться до работы, какие счета оплатить, а какие отложить на потом, какие программы посмотреть по телевизору, что сделать на работе, как поприветствовать друга или недруга – в памяти подобное хранится не более часа.
Но время от времени приходится делать выбор совсем иного рода, принимать решения, к которым мы можем возвращаться вне зависимости от возраста и вспоминать о них либо с горечью поражения, либо с радостью победы, смотря какое влияние они оказали на наше будущее. Столь важные поворотные моменты жизни чрезвычайно редко удается спланировать или предвидеть. А как иначе, ведь на протяжении многих лет большинство из нас бесцельно блуждает по жизненному пути, не представляя конечного пункта назначения или не имея хотя бы дорожной карты.
Тех, кто не знает, где находится или куда направляется, великое множество. Они борются лишь за выживание, неизменно ходят по краю пропасти, всегда находятся в глухой обороне. Когда ведешь подобный образ жизни, твои возможности сильно ограничены.
Но только не мои! И не Марка Кристофера, самого молодого вице-президента страховой компании «Treasury Insurance» с восьмьюдесятью четырьмя филиалами, разбросанными по всей Новой Англии, и успешными страховыми агентами и менеджерами, общей численностью превышающей семь сотен. Уж точно не Марка Кристофера, который раз в неделю, будучи помощником профессора, преподавал искусство торговли в Северо-Восточном университете.
Откровенно говоря, передо мной открывались прекрасные перспективы. Последние четыре года регион, который я возглавлял, был лидером по продажам всей компании, и мои повышение и переезд в головной офис в Чикаго не вызывали сомнения. Стоит упомянуть и благодарственное письмо, полученное от Дж. Милтона Хедли, основателя и действующего президента «Treasury Insurance», прочитавшего в ежедневной утренней газете «Boston Globe» весьма лестную статью обо мне. В пространной и прекрасно иллюстрированной публикации автор назвал меня Мистером Успех, и это прозвище прижилось.
Выступая на конференциях по торговле, я всегда приводил цитаты из книг выдающихся авторов, преуспевших благодаря самоусовершенствованию. Каждый сотрудник филиалов, находящихся в моем подчинении, к Рождеству и дню рождения непременно получал от меня в качестве подарка вдохновляющее повествование о том, как стать лучшим. Подобные книги способствуют карьерному росту, ибо их авторами являются Наполеон Хилл, Франклин Беттджер, Доротея Бранде, Максвел Мальтц, У. Клемент Стоун и Норман Винсент Пил. Мистер Успех, рассуждал я, действительно подходящее прозвище для того, кто четко формулирует свои цели и знает пути их достижения.
Утро начала новой жизни запомнилось мне навсегда. Оно не было каким-то особенным. Обычный предрассветный час воскресенья, коих множество в череде сменяющихся дней. Звон будильника выхватил меня из сна, и я, не желая потревожить Луизу, поскорее нажал на кнопку отключения. Тихо выскользнув из постели, подошел к окну. Обещанное накануне по телевизору ухудшение погоды не наблюдалось. На небе еще просматривались звезды, узкий серп луны только сейчас собрался неторопливо спрятаться за верхушками деревьев. Все указывало на прекрасный летний день. Новая Англия представала передо мной во всем своем великолепии.
Наскоро приняв душ, побрившись и облачившись в любимую форму для гольфа, состоявшую из рубашки марки Арнольда Палмера и подходящих по цвету бежевых брюк, за которые было выложено девяносто баксов в магазине спорттоваров для игры в гольф, я на цыпочках спустился на кухню.
Пока закипала вода для утренней чашки растворимого кофе, отправился в гараж, отворил ворота, нажав на кнопку автомата, осторожно протиснулся между велосипедами и двумя машинами и вынес на проезжую дорожку сумку с клюшками для гольфа. Обычно они хранятся в моем шкафчике в загородном клубе, но в четверг я только вернулся с собрания андеррайтеров по страхованию жизни[2], проходившем на Бермудских островах, где умудрился немного сыграть в гольф на площадке рядом с нашим отелем. Теперь я точно готов к приезду приятелей. По воскресеньям игры в клубе обычно начинались ровно в семь утра.
Выпив апельсинового сока и две витаминизированные пилюли «One-a-Day»[3] принялся за кофе с пончиком. Трое приятелей на автомобиле-универсале должны были заехать за мной минут через двадцать, дав о себе знать коротким гудком.
Попивая маленькими глотками кофе, я наблюдал за стайкой дроздов, снующих вокруг огромного клена в углу нашего заднего двора. Вдруг, словно по таинственному сигналу, они расселись на нижней ветке дерева. Расположились с равными промежутками друг от друга, уважая территорию соседа, чем мы, люди, часто пренебрегаем. Вот только неумолкаемый щебет, сопровождавший все их действия среди тишины воскресного утра, сливался в оглушительный гомон, достойный любого малобюджетного фильма ужасов.
Позднее я услышал еще кое-что – топот босых ног по коридору сверху. На кухонных часах было 6:15 утра. Кому это не спится? Вскоре различил и вторую пару ног. Неужели мальчикам захотелось сгонять в туалет одновременно? Выходит, что так.
Вновь стал обдумывать предстоящий матч. На прошлой неделе я играл просто отвратительно, но сегодня все будет иначе. Настроение – лучше некуда. На Бермудских островах отшлифовал боковой удар и теперь был во всеоружии. Расслабив мышцы, приступил к «визуализации», сведения о которой почерпнул из книг мастеров успеха. Незамысловатая техника. Просто представляешь, будто достиг поставленной цели, причем неважно какой. Твердо придерживаешься первоначальной установки; результат буквально потрясает. Эта простая техника помогала мне с давних пор, причем в делах куда более серьезных, чем отработка удара при игре в гольф.
Сидя спиной к лестнице, ведущей наверх, и продолжая мысленно совершенствовать удары, я не мог увидеть, но зато услышал приближение сыновей. Они одновременно произнесли:
– С Днем отца[4], папочка!
Они заключили меня в объятия, как способны только дети двенадцати и шести годков, еще и поцеловали в щеку.
Тодд, младшенький, сжимал конверт, на котором сам вывел слово «Папе». Протянул его мне, распираемый от гордости, словно получил высшую отметку в школе. Я вскрыл конверт и осторожно извлек открытку с типографской надписью: «Самому лучшему отцу на свете», подписанную также крупно и коряво: «С любовью, Тодд».
Затем подошла очередь моего двенадцатилетнего сына, явно осознававшего, что подобные сентиментальные глупости он давно перерос. Парень вручил свой конверт. Открытка была точно такой же: «Самому лучшему отцу на свете». И прежде чем старший брат успел вмешаться, Тодд радостно сообщил:
– Мы купили их за собственные деньги, папочка!
Я обнял и расцеловал обоих, похвалив за проявленное внимание. Поскольку после нескольких минут разговора Тодд зевнул, я предложил им вернуться в постели – время-то было раннее. Такой вариант их явно не устроил. Они заранее договорились остаться со мной, пока я не уеду на игру, и, коль уж поднялись, своего плана менять не пожелали. Вскоре дети уселись за стол, хихикая и поглощая увесистые порции не слишком аппетитных на вид витаминизированных хлопьев.
Разглядывая и слушая мальчиков, во мне зародилось странное чувство. Возможно, то была некая иллюзия, созданная утренней дымкой, проникавшей сквозь москитную сетку двери. Показалось, что Гленн, мой старший, удивительным образом повзрослел. А может, впервые с незапамятных времен я просто внимательно к нему пригляделся. Он был таким славным, и, к счастью, все больше и больше походил на мать. Господи, парень-то стал совсем взрослым. Над верхней губой просматривалось подобие усиков, руки казались непропорционально длинными, голос начал ломаться. По будням засиживаясь в офисе или университете, пропадая по выходным на площадке для гольфа, я даже не заметил его постепенного превращения из младенца, которого прежде каждый вечер купал в ванночке, в молодого человека, сидящего напротив. Ужаснулся, неожиданно осознав, что всего через пять лет он отправится учиться в университет, а через десяток практически исчезнет из моей жизни.
Присмотрелся к Тодду, прилагающему усилия, чтобы прочесть вслух надписи на задней стороне гигантской коробки с хлопьями. Он уже в первом классе. Разве не вчера я вышагивал взад-вперед перед родильным залом, ожидая услышать его первый крик? Куда подевались эти шесть лет? Он оторвал взгляд от коробки, и я увидел огромные карие глаза, такие же, как у его матери. Впервые заметил, насколько порыжели его волосы – почти тот же цвет, что и у бабушки, которую он никогда не видел и уже не увидит. Моя матушка с радостью баловала бы обоих.
Тодд посмотрел на меня и нахмурился.
– В чем дело, пап? Тебе не понравились наши открытки?
Я убедил его, что открытки просто великолепны, самые лучшие открытки ко Дню отца, которые только есть. Затем раздался гудок. Приехали приятели. Поднявшись, я снова обнял обоих и направился к гаражу. Они припустили следом. Когда дошел до дорожки, Тодд пожелал:
– Удачной игры!
А Гленн прокричал:
– Надеюсь, ты победишь!
Помахав им, я пошел к поджидавшей машине. Боб вышел, чтобы открыть багажник универсала и загрузить мои клюшки. В довесок к «Утро доброе» я сказал ему еще пару слов. Боб нахмурился, раздраженно покачал головой, уселся за руль, с силой хлопнул дверцей. Мотор взревел, машина умчалась.
А я остался стоять на дороге в рубашке марки Арнольда Палмера и подходящих по цвету брюках, не до конца осознавая, что натворил. Наблюдавшие из гаража и все еще одетые в пижамы мальчишки были озадачены не меньше моего.
Наконец Тодд пронесся по дорожке и запрыгнул ко мне на руки. Я уткнулся лицом в маленькую грудь, а он, откинувшись назад, отстранил мою голову и спросил:
– Папочка, почему ты плачешь?
Что я мог ему ответить?
Как объяснить, что оплакиваю все те часы, дни, годы, растраченные на проекты, деловые встречи и игру в гольф, которые никуда не денутся даже после того, как мои малыши вырастут и покинут меня навсегда?
II
НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Я ПРОДИКТОВАЛ заявление, которым уведомлял Дж. Милтона Хедли о своем увольнении через 30 дней. Спустя четверо суток, как и ожидал, в кабинете раздался телефонный звонок. Подняв трубку, я услышал знакомый голос:
– В чем дело, Марк?
– Привет, Марта, как поживает лучшая секретарша страны?
– Речь не обо мне. Что стряслось у тебя?
– Ничего. Чувствую себя превосходно. Словно гору сбросил с плеч. Никогда не думал, что ноша настолько тяжела, пока не скинул.
– Господин Хедли ознакомился с твоим заявлением.
– И?
– Приглашает тебя для беседы в свой особняк, просил поторопиться.
– Так и знал, впрочем, ни к чему это. Все уже решено.
– Марк, меня убеждать нет нужды. Я-то знаю тебя лучше, чем он. За пять с лишним лет знакомства по ряду вопросов, как ни старалась, переубедить тебя не смогла. Господи! Невозмутимый, упрямый, неподкупный господин Кристофер! Но он желает тебя видеть, разумеется, когда сочтешь для себя удобным.
– Ладно. Где он?
– В Лос-Анджелесе, выступает перед представителями Ассоциации американских банкиров, вернется поздно вечером.
– А что у него запланировано на завтра?
– Как всегда, весь день расписан. Хотя нет ничего такого, что нельзя было бы отменить.
– Решено, завтра буду у него около полудня. Мой секретарь, как только забронирует авиабилет, сразу перезвонит тебе и сообщит о времени прибытия.
– Лимузин будет ждать тебя в аэропорту О’Хара.
– Отлично.
– Марк?
– Да, Марта?
– Ты круглый дурак! – Звонок оборвался.
Обшитая панелями из тикового дерева библиотека Дж. Милтона Хедли занимала целое крыло особняка в двадцать восемь комнат, возведенного на пригорке поместья, откуда открывались восхитительные виды на озеро Мичиган. Почему он называл эту часть библиотекой – оставалось загадкой, поскольку единственной книгой, хранившейся там, была Библия – большой фолиант в кожаном переплете, якобы принадлежавший самому Джорджу Вашингтону. Господин Хедли не был «читателем», как он объяснял тем, кого удостаивал чести посетить сие святилище, считая себя «созидателем».
Хозяин восседал за огромным, украшенным восточным орнаментом столом, под портретом Дуайта Эйзенхауэра в полный рост, написанным масляными красками. Поговаривали, будто господин Хедли вложил немалые деньги в две успешные президентские кампании Айка[5]. За это ему предлагали должность посла в Италии, но он отказался, сославшись на особую нелюбовь к блюдам из макарон и опере, уверяя, что помрет в Риме от скуки, не протянув и трех месяцев.
Слева от господина Хедли сидел чрезмерно суетный Моррис Розен, вице-президент и главный юрисконсультант «Treasury Insurance», справа – Уилбур Гладстон, вице-президент и финансовый директор. После обмена рукопожатиями хозяин дома указал на свободное кресло напротив себя и остальных, сделав из меня прекрасную мишень для перекрестного огня триумвирата.
Старик никогда не вел светских бесед с глазу на глаз. Он подался вперед, поправил очки в золотой оправе и прочистил горло.
– Марк, ты – один из ценнейших работников компании. Наше богатство и сила зависят не только от успешных денежных вложений, но и от людей вроде тебя – героев на передовой. Все двенадцать лет, что мы вместе, ты прямо таки творил чудеса, хотя еще молод. Просто потрясающе! Я горжусь тобой. В прошлом году твой регион обеспечил новое страховое покрытие на сумму порядка миллиарда долларов. Что касается текучести кадров, то она у тебя, без сомнения, самая низкая по отрасли. Ты создан для этого бизнеса, и мне ненавистна даже мысль о том, что годы упорного труда и преданность общему делу полетят псу под хвост.
Раздраженный, он порылся в стопке бумаг на столе, извлек оттуда мое заявление об увольнении и обмахнулся им, словно веером.
– В заявлении ты не указал ни единой причины, почему надумал покинуть компанию. Мне кажется, тебе по меньшей мере следует объясниться. Не соблаговолишь ли здесь разъяснить нам свое столь неожиданное решение, если оно действительно таковым является. Конфиденциальность гарантирую.
Летя из Бостона, я постарался предугадать возможные вопросы, набрасывая в блокноте приемлемые ответы: редактировал, менял или переставлял слова местами, пока не удовлетворился результатом. Но теперь перед этим великим человеком, безмерно мною уважаемым, этим гением, создавшим компанию, которая менее чем за полвека была оценена в два с лишним миллиарда долларов, а перечисление ее достижений заняло две полные колонки в книге «Кто есть кто в Америке», все пошло наперекосяк.
Я заставил себя взглянуть ему в глаза.
– Сэр, с первого дня работы в компании я стремился сделать карьеру. Решив одну проблему, хватался за другую. Тут, как в игре: я стремился и мог выиграть, вот только отнимала она все мое время. Недавно снизошло озарение: игра игрой, но есть те, кто всегда в явном проигрыше. Их трое, любящих меня сильнее всех и нуждающихся во мне: жена и сыновья. Цена, которую пришлось заплатить за предыдущие годы, оказалась чертовски высока.
Господин Хедли нахмурился и провел пальцем по розовому листку бумаги, лежавшему сверху стопки.
– Но, Марк, мне кажется, ты вполне способен их вознаградить за принесенные жертвы и удовлетворить все потребности, да так, что процентов девяносто наших соотечественников позавидуют.
Я покачал головой.
– Боюсь, вы не совсем поняли, господин Хедли. Мое решение никак не связано с деньгами, речь о времени. Где я пропадал, когда старший сын впервые заиграл в Малой бейсбольной лиге? В Портленде на совещании по организации сбыта. Что, как правило, я отвечаю младшему сыну, когда тот просит поиграть с ним в пинг-понг или погонять мяч? Что я слишком занят или устал, но завтра мы обязательно сыграем. Теперь-то понятно – не бывало у меня свободного завтра. Ни у кого из нас его нет. Когда жена попала в ужасную автомобильную аварию, потребовалось семь часов, пока меня разыскали в окрестностях Нью-Гэмпшира, где я проводил практические занятия с новым менеджером. Знаете, на пальцах руки можно перечесть, сколько раз отобедал с семьей за прошлые двенадцать месяцев, последняя неделя не в счет. Трем замечательным людям не хватает отца и мужа! Вместо него у них есть автомат по производству денежных знаков, который временами заявляется домой, чтобы сменить одежду и снова исчезнуть. А ведь они достойны большего, впрочем, я тоже. Поэтому, пока не слишком поздно, я решил притормозить и насладиться каждым мгновением жизни.
Моррис Розен, главный юрисконсультант, до того яростно строчивший в блокноте, отложил ручку и произнес:
– Но разве некоторые из проблем, связанные с недостатком свободного времени, породили не вы сами? Например, вечерами преподаете в университете. Это время вы тоже проводите вдали от семьи, но оно не имеет никакого отношения к «Treasury Insurance».
– Верно, Моррис, а еще по субботам и воскресеньям много играю в гольф. Но отныне я вычеркнул его из своего расписания, так же как и преподавание. Пора покончить с глупой нескончаемой гонкой, в которую ввязался. Лично я уже почувствовал себя счастливчиком, а вы можете продолжать бесконечную погоню за радугой. Уверен: есть лучшая жизнь, и я надеюсь ее обрести.
Господин Хедли вздохнул.
– Великолепная речь, Марк, но не забывай, даже Торо[6] в конечном итоге пришлось выйти из леса. Неужели подобного рода идеи не умерли еще в шестидесятые? Мне кажется, в современном мире люди стараются скорее попасть в обойму, чем выпасть из нее. Полагаю, твоя относительная финансовая независимость свела риск от столь стремительной смены декораций к минимуму.
– Нет, сэр, вовсе не так. Мы с Луизой не заглядывали в отдаленное будущее, а жили, что называется, на широкую ногу. Думаю, у меня около тридцати тысяч долларов в акциях и на сберегательных счетах. И все.
Впервые господин Хедли улыбнулся.
– Весьма необычное финансовое положение для того, кто сделал блестящую карьеру, убеждая других граждан часть заработанного вкладывать в страховые полисы и ренты на непредвиденный случай, не так ли?
Я улыбнулся в ответ.
– Возможно, но никогда не сомневался: останусь без средств – сумею выкрутиться, не чета большинству. Не важно, что заначки нет.
Улыбка сошла с лица Хедли.
– Но ведь ты наверняка получишь значительную сумму, сняв пенсионные вклады и те, что перечислялись за участие в прибылях.
– Боюсь, это не так. В прошлом году поснимал все, что только мог. У отца случились два серьезных сердечных приступа, и он пролежал в больнице почти пять месяцев. Это да плюс пару специалистов и услуги частных сиделок добили отложенные на черный день сбережения из пенсии и участия в прибылях.
– Каково самочувствие твоего отца теперь?
– Умер в прошлом декабре, сэр.
Поделиться книгой: