Доброй ночи, мистер Холмс!

Я внимательно изучала объявления о работе в газетах, но, к сожалению, без всякого толка. Время от времени взгляд соскальзывал на другие статьи. Мое внимание особо привлекали вести с войны, а также новости из Африки, куда уехал тот самый сладкоголосый викарий, объект моих детских воздыханий. Всякий раз, заметив, что чрезмерно увлеклась чтением газеты, я мысленно одергивала себя, напоминая себе, в сколь сложном положении нахожусь.

Путь в какую-нибудь контору на должность клерка был мне заказан. В недавнем времени все лондонские конторы подверглись оккупации округлых трескучих пишущих машинок, которые, клацая, будто бы сами собой выплевывали на бумагу буквы. Никого больше не интересовал тот факт, что я пишу каллиграфическим почерком, – в писарях отпала надобность. Теперь всем требовались машинистки, способные с пулеметной скоростью лупить по клавишам, среди которых имелась даже клавиша регистра, позволявшая печатать заглавными буквам. Увы, подобным талантом я не обладала.

Наконец меня взяли на работу в универмаг, располагавшийся в Бейсуотере. Платили мало, однако имелись и плюсы – предоставлялись питание и проживание. Я продавала тонкий ситец и шелка, ласкавшие мои пальцы, а приглушенный гул женских голосов в магазине и щелканье ножниц действовали на меня успокаивающе.

Не исключено, я жила бы так и дальше, оставшись старой девой, если бы меня через три года не уволили, без всяких предупреждений и рекомендаций вышвырнув на улицу и вручив в качестве выходного пособия недельное жалованье. Достаточно быстро деньги подошли к концу, и вскоре настал день, когда я оказалась перед выбором: либо я останусь голодной, либо поем, но тогда ночевать мне придется на улице. Немного погодя я все-таки была вынуждена собрать вещи и освободить комнату, которую занимала.

Я отправилась бродить по запруженным людом лондонским улицам, а цокот подкованных копыт о мостовую напоминал бряцание ключей в лапах огромного черного чудовища, запирающего меня в узилище безнадежности. Мой покойный отец, когда был жив, всегда упрекал меня за излишне богатое воображение, однако, положа руку на сердце, должна признаться, что в тот день я решительно не знала, что делать и куда податься.

Я шла мимо магазинов, по которым некогда без толку ходила, чтобы убить время, и всматривалась в череду равнодушных лиц. Теперь, казалось, между мной и людьми появилась непреодолимая стена, отделившая меня от них. Я – тонкая натура, и мысль о том, что у меня за душой нет ни гроша, внушала мне настоящий ужас.

Я стала обращать внимание на чумазых мальчишек, сновавших по улицам внешне приличных районов огромного мегаполиса. Мне стало интересно, что они едят и где ночуют. Я даже ощутила сочувствие к несчастным изможденным женщинам, торговавшим собой в грязных переулках Уайтчепела, – сочувствие, мешавшееся с ужасом.

Так я и бродила, а прохожие толкали меня плечами. Саквояж при каждом шаге задевал мои шерстяные юбки. Постепенно правая рука, сжимавшая его, начала наливаться усталостью. Чувство голода несколько притупилось и теперь давало о себе знать лишь слабостью во всем теле. Я понятия не имела, где проведу ночь.

Неожиданно мне пришлось отвлечься от мрачных мыслей – кто-то снизу резко дернул мой саквояж. Опустив взгляд, я увидела у своих ног беспризорника, чьи глаза на чумазом лице сверкали как пара новеньких монет в два пенса.

– Что вам угодно? – спросила я.

Признаться, я была настолько ошарашена, что даже с этим представителем лондонского дна говорила вежливо. Но прежде чем я успела что-либо сделать, а негодник – ответить, к нам из толпы прохожих шагнула леди, которая схватила беспризорника за руку. Если бы она не была одета столь богато, возможно, из профессиональной привычки я бы даже кинулась защищать гадкого оборванца.

Однако леди красовалась воистину в царском наряде. У нее была бобровая муфта, а украшенную бархатными лентами и увенчанную павлиньим пером коричневую фетровую шляпу она носила лихо заломленной набекрень.

Незнакомка напоминала сошедшую с небес богиню. В ее темных глазах сверкал огонь, а в ушах раскачивались янтарные сережки. Вдруг ее ангельское лицо исказилось, превратившись в гримасу ярости. Если облагородить речь прекрасной леди, отчистив от всех грязных ругательств, что изрыгал ее чудесный ротик, то сказала она следующее:

– Ну-ка, шелудивый щенок, немедленно отпусти саквояж этой леди, а не то я тебе устрою такую головомойку, что родная мать не узнает.

– Нету у меня матери, – огрызнулся оборванец, добавив несколько крепких словечек, однако саквояж все-таки отпустил. С удивлением я поняла, что беспризорник собирался его у меня отобрать.

Леди продолжала крепко держать босяка за руку.

– Не удивительно, – ответила она ему чуть мягче. – Вот тебе фартинг, и держись подальше от приличных людей. Пошел прочь.

Гадкая, подлая ухмылка, которой беспризорник наградил свою благодетельницу, сделала бы честь последнему из мерзавцев. Он взял монету, сунул в карман, после чего – вот наглец! – издевательски отдал нам честь, коснувшись пальцами грязной засаленной кепки, а затем скрылся, смешавшись с толпой.

Я попыталась покрепче взяться за ручку саквояжа, но от потрясения у меня вся кровь отхлынула от пальцев, отчего они отказались меня слушаться. Быстро как молния – я даже ничего заметить не успела – моя спасительница, продемонстрировавшая столь незаурядные познания в площадной брани, подхватила саквояж, который уже был готов выскользнуть у меня из рук.

– С-с-с… спасибо, – удалось мне выдавить из себя. – Как вы узнали… Как заметили, что…

Черты лица незнакомки приобрели спокойствие и безмятежность. Как часто это выражение ошибочно принимают за самодовольство, особенно когда женщина красива!

– У меня есть необычное пристрастие, – с улыбкой призналась она. – Я люблю наблюдать за людьми.

Я едва обратила внимание на странность подобного заявления. Я стояла околдованная ее голосом – сильным, мягким, выразительным, напоминавшим звучанием виолончель. Куда только подевался тот простонародный говор, на котором она только что обратилась к беспризорнику. Впрочем, ее акцент все-таки показался мне слегка необычным.

– Меня зовут Ирен Адлер, – представилась леди, видя, что я по-прежнему не в состоянии вымолвить ни слова от охватившего меня смятения. Ее карие глаза, будто бы светившиеся золотом изнутри, напомнили мне цветом один из самых дорогих сортов темно-янтарного бархата, которыми мне доводилось торговать. – Поскольку я уже отвлеклась, – продолжила она, – не желаете ли со мной выпить чаю вон в той кондитерской?

Я замялась, памятуя о том, что желудок мой пуст, но в кошельке царит еще большее опустение. Кроме того, у меня до сих пор дрожали колени.

– Смею вас заверить, что я дама приличная… практически во всех смыслах, – лукаво добавила она. – Кроме того, настоящая леди может посещать подобные заведения без сопровождения мужчины. Если она, конечно, действительно настоящая.

Услышав иронию в ее голосе, я успокоилась, поняв, что незнакомка не насмехается надо мной, а как раз наоборот – пытается приободрить. Ее глаза продолжали лучиться теплом, хоть она и скривила чуть-чуть губы, когда произнесла слово «приличная».

– Я вас приглашаю, – с настойчивостью промолвила Ирен Адлер, и ее затянутая в перчатку ладонь ласково тронула мой локоть, будто бы не она мгновение назад стискивала мертвой хваткой руку оборванца. – Вы окажете мне любезность, если составите мне компанию, пока я буду приходить в себя. Ну и страху же я натерпелась. Я такая трусиха!

Я прекрасно понимала, что из Ирен такая же трусиха, как из меня китайская императрица, однако противиться ей не стала. Скрепя сердце я позволила завести себя в кондитерскую и усадить за столик возле окна.

– Чаю. Пожалуй, с мятой, – скомандовала Ирен девушке в переднике, будто по мановению волшебной палочки возникшей перед нами. – И набор пирожных – самый большой, что у вас есть.

Я в молчании глядела на нее, словно зритель в зале, взирающий на актеров на сцене. Ее костюм был сшит из коричневого шелка – и как нельзя лучше подходил для прогулки свежим мартовским днем. Жакет переходил в пышную юбку, подпоясанную шелковым шнуром, завязанным в доминиканском стиле. Не надо забывать, что я три года проработала в отделе тканей и знала толк в моде, однако оказалась совершенно не готовой к той роскоши, с которой была одета моя новая знакомая.

Ирен Адлер отложила муфту и с достоинством сняла кожаные перчатки, изящно стягивая их палец за пальцем. Как я уже упоминала, ее лицо было изумительно красиво. Глубоко посаженные карие очи меняли оттенок в зависимости от ее настроения с почти черного до светло-золотого, отчего казалось, что они сделаны из полудрагоценного камня под названием тигровый глаз. Я не могла не восхититься ее изящным сложением, изгибом ее губ, аккуратным прямым носом и роскошными длинными густыми ресницами. Прическа была скрыта под шляпой, но от моего внимания не ускользнул каштановый цвет ее волос. Буквально все в ней источало шик, свежесть и уверенность.

Стоило мне почувствовать легкий аромат чая, я на некоторое время забыла о своей благодетельнице. Каким же он оказался душистым и горячим! Он смыл отвратительный привкус во рту, от которого я не могла избавиться на протяжении последних нескольких дней. А потом я, словно школьница, уставилась, разинув рот, на трехэтажный поднос, заставленный канапе, пирожными, печеньями и булочками. Все они специально были сделаны небольшого размера, чтобы сразу отправить в рот целиком – очень удобно! Меня изнутри словно ножом полоснуло от голода, один раз, а потом еще и еще.

– Вы так и не представились. – Ирен Адлер подхватила с подноса крошечный бутербродик с огурцом столь естественно и изящно, что мне оставалось лишь последовать ее примеру.

– Пенелопа Хаксли. Я гувернантка… была. – Я больше не могла сдержать ни голод, ни любопытство. Проглотив бутерброд в один присест, я спросила: – Как у вас это получилось, мисс Адлер? Даже после того как вы отругали мальчишку, никто не понял, что он собирался меня обокрасть. Да и я, признаться, его поначалу не заметила.

– Зовите меня Ирен, любезная мисс Хаксли. Как-никак нам вместе удалось предотвратить преступление. Я ничуть не удивлена тому, что вы не заметили этого маленького мерзавца. Я и сама поначалу не обратила на него внимания. Я обратила внимание на вас, – призналась моя новая знакомая.

– На меня? Вы за мной наблюдали?

– Не наблюдала, а именно обратила внимание, – рассмеялась Ирен Адлер. – Точно по той же самой причине, что и наш беспризорник. Вы еле-еле переставляли ноги, шли, погрузившись в свои мысли… Идеальная жертва для воришек.

Я поймала себя на том, что потянулась за очередной булочкой, и покраснела.

– Кушайте-кушайте, не стесняйтесь, – промолвила Ирен с энергией, наполнявшей каждую произнесенную ею фразу. – Все равно все остатки сожрут на кухне. У нашей официантки такие габариты, что ей лучше на некоторое время воздержаться от потребления мучного.

Покраснев еще больше, я окинула глазами кондитерскую в поисках женщины, о которой шла речь.

– Она нас не услышит. Она на другом конце зала у столика с чаем, – тихо подсказала Ирен.

– А вы и вправду любите наблюдать за людьми.

– Ну разумеется. Это же моя профессия. Я актриса.

– Актриса? – Моя рука замерла у особенно аппетитного птифура. Я почувствовала укол вины. Отец никогда бы не позволил мне преломить хлеб с актрисой. Что уж говорить о пирожных!

– Каким тоном вы это произнесли… – лукаво заметила Ирен. – Вы меня ставите в неловкое положение. Такое впечатление, будто я призналась в том, что мету улицы. Да, я актриса, но в первую очередь я оперная певица.

Я радостно вздохнула, ухватившись за подвернувшуюся возможность реабилитировать себя:

– Ах вы оперная певица? Но ведь это же совсем другое дело!

– Неужели? – загадочно улыбнулась Ирен.

– Опера – весьма уважаемый вид искусства.

– Вы и вправду так считаете? Как мило с вашей стороны.

– Музыка облагораживает, – неуверенно промолвила я. От обилия еды у меня разболелась голова, и поэтому я плохо соображала. – А без нее – это сплошное позерство на сцене. Впрочем, если бы оперы исполнялись на английском языке, куда больше народу осознало бы, что они представляют собой рассказ о трагической судьбе достаточно безнравственных людей.

– В таком случае мне повезло, что я пою на французском, итальянском и немецком. Впрочем, у меня создается впечатление, что никому в Лондоне нет дела до смысла арий, что я исполняю.

– Вы надо мной издеваетесь? – смутилась я.

– Нет, что вы. Скорее я издеваюсь над собой. Мои слова вечно превратно толкуют. Похоже, это мой злой рок. – Выражение лица Ирен неожиданно смягчилось, словно в слишком крепкий чай добавили мед. – Вы весь день провели на улице и наверняка устали. Скушайте еще чего-нибудь.

– Не могу, – совершенно искренне призналась я. В меня действительно больше не вмещалось – сказывалось долгое недоедание. – А как вы узнали, что я весь день провела на улице?

– Ранним утром прошел дождь, – взгляд Ирен скользнул вниз, к оборкам моего платья, – кайма намокла, к ней прилипла уличная грязь, которая потом подсохла. Впрочем, ее остатки можно заметить даже сейчас.

– Я даже не обратила внимания, – ахнула я, принявшись отряхиваться с помощью перчаток.

– Нисколько не сомневаюсь, у вас имелась масса куда более важных причин для беспокойства, – ответила Ирен так сухо, что я посмотрела ей прямо в сверкающие глаза – такие умные, что мне показалось, будто моей благодетельнице известны все тайны моей никчемной жизни.

Не обращая внимания на уговоры Ирен посидеть еще немного и подкрепиться, я принялась собираться. Мне стало интересно, догадалась ли она только в кондитерской, что я была голодна, или знала об этом изначально. Поднос оставался почти наполовину полон. До меня неожиданно дошло, что Ирен, хоть и первой приступила к трапезе, съела очень мало и в основном пыталась накормить меня.

Она оставила на столе несколько монет, после чего осторожно подхватила бобровую муфту и стала неспешно натягивать перчатки. Меня донельзя смутило, что я наелась за чужой счет, и, чтобы скрыть смятение, я снова принялась отряхивать платье. Наконец, взяв себя в руки, я выпрямилась и проглотила комок в горле, появившийся от осознания того, что пройдет еще несколько мгновений, и я вновь останусь одна.

– Вы готовы? – весело спросила Ирен и, взяв меня под руку, повела к дверям, будто я была дряхлой старухой, а не молодой, здоровой девушкой.

Оказавшись на свежем воздухе и почувствовав запахи угля и дыма, я вспомнила, в сколь отчаянном положении нахожусь. Я снова начала погружаться в унылое оцепенение: трапеза с Ирен Адлер в кондитерской уже казалась лишь чудесным сном, тогда как подлинной, истинной реальностью являлся окружающий меня холодный, окутанный дымкой мир.

– Вот, глядите! – Ирен разрумянилась – то ли от мороза, то ли от возбуждения. Она оттащила меня к дверной нише и неожиданно принялась вытаскивать из своей вместительной муфты выпечку. – Это вам на потом. Пенелопа, у вас есть что-нибудь кроме этого саквояжа? Нет? Ждите меня здесь. – Оставив добычу у меня в руках, она метнулась к обочине тротуара и, перекинувшись парой слов с худым, морщинистым торговцем каштанами, вернулась, сияя, с бумажным пакетом: – Давайте, кладите сюда выпечку. Теперь у вас будет кое-что на ужин.

– Но я не могу, Ирен! Так же нельзя! Это ведь воровство! Чем же вы отличаетесь тогда от беспризорника, пытавшегося меня обокрасть? Как вам удалось?.. Когда?.. Я протестую…

– Протестуйте, – согласилась Ирен и, не обращая на меня внимания, принялась складывать пирожные в пакет. – Протестуйте сколько угодно, вы имеете на это полное право. Только подумайте вот о чем. Если бы мы были толстухами, как те официантки в кондитерской, нам бы не составило никакого труда умять все содержимое подноса, так? И при этом мы все равно заплатили бы за угощение столько же. Почему мы должны страдать оттого, что отличаемся более скромным аппетитом? Мы съедим все это, как съели бы в этой кондитерской. Просто в другое время и в другом месте.

– Не мы, а я! Получается, я становлюсь… воровкой.

– Экий вздор! Это я стащила выпечку, а не вы, так что вина на мне. – Ирен тряхнула головой, и перо на ее шляпе качнулось, будто бы в знак согласия. Девушка внимательно посмотрела на меня. Ее глаза горели; казалось, взгляд Ирен прожигает меня насквозь. Мне снова почудилось, будто на меня испытующе смотрит мой отец. – Кроме того, признайтесь, вы ведь скоро снова проголодаетесь. Вы с удовольствием съели бы все, что нам подали, просто вам это оказалось не под силу – уж слишком долго вы постились.

– Я… я… – У меня буквально не было слов. Чтобы совершенно незнакомый человек догадался о моем скорбном положении… Пожалуй, мне следует забыть о гордости.

Ирен свернула пакет и сунула мне его в руки:

– Держите, съедите дома.

Видимо, в моем лице что-то изменилось, поскольку Ирен прищурилась и вздохнула.

– Вот, значит, как, – молвила моя благодетельница. Ей, актрисе, не составило труда сымпровизировать: – Почему бы вам не отправиться ко мне в гости? Преступница все равно я. Если добродетель не позволяет вам насладиться плодами моего преступления, что ж, по крайней мере, вы составите мне компанию – будете сидеть и смотреть, как я наслаждаюсь пирожными, а я ведь все смогу съесть сама, так и знайте.

– В гости? К вам?

– Кстати, давайте поймаем кэб, пока очередной беспризорник не стащил нашу добычу. Если хотите знать, эти мальчишки еще голоднее вас.

Никогда прежде в жизни я еще не чувствовала себя столь измученной – как физически, так и морально. Больше мне сказать в свое оправдание нечего. Я едва не падала в обморок от недоедания, а о гордости уже и не помышляла.

Прости меня, Господи, я и сама не поняла, как оказалась в экипаже, что под перестук колес вез меня по Лондону в то место, которое актриса, оперная певица и мелкая воровка Ирен Адлер называла своим домом.

Глава вторая

Ужас и надежда

Должна признаться, что поездки в кэбах являлись для меня делом непривычным. Это была роскошь, которую я прежде редко могла себе позволить. Что же касается Ирен Адлер, она вскочила в экипаж с таким видом, будто проделывала это каждый день.

– Эвершот-стрит, – скомандовала она кучеру, тощему загорелому мужчине с отсутствующим взглядом, который мне почему-то не понравился.

Щелкнули вожжи, и экипаж рванулся с места. В окошке мелькали улицы и дома, совсем недавно казавшиеся мне такими бездушными. Теперь мы, пассажирки настоящего кэба, а значит, лица привилегированные, гордо проносились мимо спешащих по своим делам презренных пешеходов.

Перестук копыт о булыжную мостовую заглушал громкое урчание у меня животе. Желудок был рад обилию полученной им пищи и требовал добавки. Я сидела молча, пытаясь вспомнить карту Лондона и разобраться, где же все-таки живет Ирен.

Кэб свернул за угол, потом еще раз и еще. Улицы стали ́уже и темнее из-за тени нависавших зданий и сумерек сгущающегося вечера. Фонари по бокам экипажа отбрасывали неверный свет. В нос бил запах варева, которое готовили в переполненных квартирах. Я вспомнила лицо извозчика, и меня кольнуло сочувствие к нему. Повернувшись к Ирен, я увидела, как моя спутница извлекла из муфты – похоже, годной на все случаи жизни – кошелек и стала копаться в нем в поисках монет.

Неожиданно экипаж остановился, да так резко, что я едва не упала. Ирен открыла дверь и выскользнула на улицу. Я последовала за ней – оставаться одной в незнакомом месте мне не хотелось.

Мы подошли к извозчику, располагавшемуся позади экипажа, и обнаружили, что он, отпустив поводья, лежит ничком на крыше кэба. Понуро висели ленты, вплетенные в гриву и хвост несчастной, изможденной лошади – этим бедолагам, что трудятся в городе, приходится куда тяжелее, чем их собратьям в деревне.

Впрочем, все внимание Ирен было обращено к нашему вознице:

– Боже, да ведь ему дурно! Эй, вы там! Вы можете к нам спуститься?

Услышав голос моей благодетельницы, кучер поднял голову. Я обеспокоенно огляделась по сторонам в поисках помощи. Стоял тот час, когда уважаемые люди садятся за стол ужинать. Мы остались один на один с нашим кучером, который был болен – или притворялся, что болен, задумав что-нибудь дурное.

– Может, нас хотят ограбить, – прошептала я на ухо Ирен, схватив спутницу за рукав.

– Да у нас и брать толком нечего, – возразила она. – Лучше помогите мне, наш кучер довольно тяжелый.

С нашей помощью извозчик спустился с облучка и обхватил меня за плечи в поисках опоры. Рука у него была тяжелой, словно из свинца. Вместе с Ирен мы посадили его в экипаж на одно из пассажирских кресел. Кучер повалился в него, будто мертвый.

– Пенелопа, у вас есть носовой платок? Живее!

– У меня? Платок? Да, конечно.

– Дайте сюда. Он мне нужен.

Порывшись в саквояже, я извлекла ирландский льняной платок, расшитый моей двоюродной сестрой фиалками и гиацинтами – изумительный выбор цвета, но странное сочетание с точки зрения ботаники.

– Такой подойдет?

Вместо ответа Ирен выхватила у меня из рук столь дорогой для меня кусочек материи и поднесла его к лицу возничего, сейчас напоминавшего обликом висельника.

– Кровотечение из носа, – с авторитетным видом произнесла она.

– Как вы любезны, – ехидно заметила я, увидев, как по моему платку расползается темное кровавое пятно.

– С вами все в порядке? – спросила Ирен, склонившись над бедолагой.