Дорогой бессмертия

Эти слова как электрическим током ударили Обновленного. Потом он собрался с мыслями, успокоился.

— Говорите, что нужно сделать.

Но в сказанных словах мать не уловила желаемого тона. Прямо взглянула ему в лицо:

— Арестуешь? Донесешь?

— Меня не бойтесь, кое в чем я разбираюсь…

Первая встреча как бы проложила между матерью и Григорием мостик доверия. Это проявилось и в сложившихся отношениях между гостьей и хозяевами. Мать окружили вниманием, вечерами с ней засиживался Обновленный. Они говорили откровенно, не скрывая своего отношения к тому или иному явлению.

Однажды мать повела осторожный разговор о партизанах, их борьбе с врагом. Под нахлынувшим чувством доверия она открыла секрет своего прихода в Луцк в такое неспокойное время.

— Ты, Григорий Михайлович, можешь большую пользу Родине принести, и тебе от того полегчает на душе. Совесть очистится! Помоги нам.

Обновленный понимал, что ему предлагает седая женщина. Он задумался. Если струсит, откажется, значит, не скоро представится возможность искупить свою вину… В голове вихрем неслись «да» и «нет», а в душе боролись два схватившихся чувства. И по выражению глаз, и по застывшему лицу, и по жесту руки, легко коснувшейся висков, посыпанных снегом времени, видно было, как Обновленный терзался раздумьем. Не хотелось ему разрушать сложившееся благополучие. Но если он и дальше останется с тяжестью на сердце, чувствовал, что задохнется, как рыба на земле.

Наконец его ровный голос нарушил минутную тишину:

— Легко сказать — помочь. А знаете, что это значит для меня?

— Знаю, поэтому и говорю.

— Хорошо, что смогу — сделаю.

— Спасибо, Григорий. Доброе у тебя сердце. Дай бог тебе здоровья, — запричитала растроганная мать.

Задание, которое получил Обновленный, носило сугубо разведывательный характер. Прежде всего надо было установить, большой ли в Луцке гарнизон, какие имеются в городе немецкие учреждения, по возможности узнать адреса главных фашистских предводителей. Эти сведения нужны были отряду. Располагая ими, легче будет вести разведку в Луцке и проследить за фашистскими палачами. Григорий, предвидя трудности, все же согласился его выполнить.

Прошло несколько дней, пока Обновленный собрал нужные сведения. Он их тщательно записал на листке тетрадной бумаги и передал матери. Она распорола воротник своего пальто и зашила в него тетрадный листок. И все же сомнения не покидали мать. Правдивые ли эти сведения? На словах Григорий совестливый, а как на деле? Читать все равно не могла, была без очков, но прикинула: зачем бы он стал ее обманывать? Не укладывалось в голове, чтобы человек, добровольно согласившийся оказывать помощь, помышлял о плохом.

Ценные сведения собрала и Ядзя. Она за это время разузнала, где расположились карательные органы гестапо и военная жандармерия, раздобыла немного перевязочного материала, йодистой настойки.

Оставаться в городе больше не было нужды. Задание командования выполнено. Довольные этим, мать и Ядзя в хорошем настроении отправились в обратный путь.

В отряде уже ждали группу Фролова. Командование знало о ее движении в пути. Однако в течение последних суток радиосвязь с ней прервалась. Потом стало известно о нападении банды «бульбашей» под селом Богуши на горстку партизан.

— Что будем делать? — обратился Медведев за советом к Лукину. — Медлить нельзя, националисты разобьют их.

— Надо посылать подкрепление.

На помощь Фролову немедленно было направлено подразделение под командой старшего лейтенанта Александра Баранова, одного из лучших боевых командиров отряда. К вечеру партизаны пробрались к реке Случь и остановились вблизи Богушей на хуторе. Базанов отобрал десять человек, хорошо знавших эти места, и повел их в ночную разведку. По сваям сгоревшего моста они перебрались через реку Случь и вошли в село Тынне. Из рассказов крестьян выяснялось, что в Богушах остановилась банда в триста человек. Прошлой ночью в лесу шел бой с партизанами. Но о его исходе крестьяне не знали.

Базанов и старший лейтенант Семенов на совете высказали предположение, что Фролов с бойцами после неравной схватки мог уйти по направлению к отряду.

— Нападем на бандитов или возвратимся на базу? — пристально вглядывался командир в мужественные лица бойцов.

— Дадим бой! — единодушно раздалось в ответ.

Базанов поставил задачу: двенадцать бойцов оседлают дорогу и любой ценой задержат подкрепление карателям, если оно появится из других сел. Остальные обойдут село и стремительно ударят с тыла.

Партизаны обошли село с противоположной стороны, подползли к крайним деревьям. За ними открылась поляна с одиноким домиком, возле которого суетились вооруженные люди. По команде Базанова медведевцы поднялись и без стрельбы устремились к селу. А когда бульбовцы заметили их бросок, смельчаки открыли автоматный огонь и с громким «Ура!» ворвались и Богуши.

Бандиты отступили к лесу. Прорвавшись сквозь дымовую завесу, народные мстители преследовали убегавших.

— Товарищ командир! — крикнул разгоряченный широкоплечий Николай Киселев. — Штабное имущество и документы захвачены!

— Отлично!

— Несколько «бульбашей» залегло за домами на краю села, — продолжал Киселев.

— Выкурить оттуда!

Во время «выкуривания» фашистских прислужников вражеская пуля оборвала жизнь партизана Воронина. Тогда находившийся рядом с ним Шевчук поднялся во весь рост, громко скомандовал: «Взвод, за мной!» На бегу дал несколько метких очередей из автомата. Бесстрашный поступок не только спас ему жизнь, но и ошеломил противника, который даже не разобрался, что в атаку бросился лишь один партизан. Часть «бульбашей» подняла руки вверх, другая — удрала к речке.

Короткий, по жаркий бой был выигран. Трофеи оказались богатыми. И лишь смерть боевого друга омрачила успех. Бездыханное тело гармониста Воронина, прибывшего в отряд Медведева с первой вооруженной группой советских патриотов, положили на самодельные носилки и перенесли на первую партизанскую заставу, а затем — в отряд, где его похоронили со всеми воинскими почестями. Над его могилой поднялся дубовый столбик с прикрепленной алюминиевой пластинкой, вырезанной из походного котелка. Надпись гласила:

«Здесь похоронен партизан Воронин, погиб от рук фашистов в борьбе за нашу Советскую Родину 6.III-1943 г.»

6. Подвиг

Над головой стояло безоблачное голубое небо. Ветки деревьев покрылись молодыми листьями. Их окутывала тишина. Только изредка разносилась птичья ссора, и снова все погружалось в безмолвие.

Отец заждался матери. Тоска и тревога поселились в нем. Он стал замкнутым и неразговорчивым. Но вот в отряде появились Павел Банацкий, Ядзя Урбанович и Ростислав. Их горячо обнимали, поздравляли с благополучным возвращением.

Когда первые восторги улеглись, раздались голоса:

— Где наша Ильинична?

— Что с ней?

— Где оставили мать?

Разве можно было скрыть правду? Ядзя почувствовала, как к голове прилила кровь, до боли давила тайна, переполнившая ее сердце. Вначале она крепилась, пыталась пересилить охватившее ее волнение, но, встретившись с близкими людьми, громко зарыдала и бросилась на грудь подошедшему отцу. Голос ее вздрагивал, она часто дышала.

— Больше мы не увидим Ильиничну, — приговаривала Ядзя сквозь слезы.

От неожиданно обрушившегося горя отец стоял в каком-то оцепенении. О чем она говорит? Разве Марфа погибла? Не может быть! И как бы не веря слезам Ядзи, крикнул:

— Где Марфа? Ну, говори же!

Потрясенный, обессиленный, он медленно опустился на пенек, закрыл натруженными руками широкое лицо и заплакал. Первый раз в жизни я увидел, как по его обветренным векам медленно катились слезы…

Известие о трагической гибели матери, женщины-патриотки, опечалило всех. Еще тяжелее стало, когда, наконец, осмыслили непоправимую беду, навзрыд заплакали дети — Катя и Вася.

Только к вечеру в лагере наступила необычная тишина. Мысль о потере родного человека не покидала никого. Ядзя снова появилась у чума и подробно рассказала обстоятельства гибели матери.

…Капитан Фролов направил Банацкого, Еленца и Ростислава встретить мать и Ядзю в условленном месте. На второй день они появились на хуторе, в который должны были возвратиться разведчицы. Хозяйка дома сообщила: на рассвете за ними в Луцк поехал ее муж. По всем расчетам они скоро должны быть здесь.

С дороги донесся грохот повозки. Стоявший часовым у дома Ростислав увидел на приближавшейся подводе мать и Ядзю. Хозяин правил лошадьми.

Когда подвода поравнялась с Ростиславом, он, счастливый, бросился в объятия матери.

— Похудели, мама. Небось, устали?

— Ничего, сыночек, вам не легче, а ведь вы еще не пожили на свете по-людски. А ты здоров? Что слыхать из отряда? Как наши?

— Я — как видите, папа и дети тоже здоровы, ждут вас. — Вспомнив о ее попутчице, Ростислав обратился к Ядзе: — Соскучилась по нас?

— Очень! — Девушка сняла с каштановых волос косынку, стряхнула с нее пыль и легко спрыгнула с подводы.

Перистые облака, отгорев багрянцем, давно растаяли. Верхушки деревьев сияли в лучах заходящего солнца. Настроение у всех было приподнятое, бодрое.

Хозяин распряг вспотевших лошадей, бросил им охапку сухого сока и вошел в дом. Он был доволен тем, что обещание, данное командиру Фролову, сдержал. Все вместе сели за стол, накрытый скудными яствами, подкрепились и стали благодарить гостеприимных хозяев.

— Сил прибавилось, не будем мешкать. Дорога ведь дальняя, — сказал Ростислав.

Провожаемые добрыми напутствиями партизаны оставили хутор. Расположились на отдых в лесу. Мать положила уставшую голову на колени сына, обняла их теплой рукой. Но не лежалось ей. Поднялась, обхватила русую голову Ростислава и размеренно, четко, но с какой-то грустью промолвила:

— Трудно придется малышам без меня, сыночек… — и затаила дыхание.

— Перестаньте об этом, мама! — недовольным тоном оборвал ее Ростислав. — Скоро будем в отряде.

— Ладно, ладно, сыночек. Сама не знаю, чего завела такой разговор. Конечно, надеюсь, судьба сохранит нас всех.

Хутора и села партизаны обходили со всеми предосторожностями, шли по непроторенным дорожкам, через кустарники и заросшие болота. На вторые сутки они добрались до села Гута-Степанская. Отсюда — по прямой дороге — до районного центра Степань оставалось всего двенадцать километров.

Жители Гуты-Степанской организовали вооруженное ополчение против банд украинских националистов. А советских партизан крестьяне принимали душевно. Вот и сейчас они предлагали остаться у них.

— Мы ведаем, кто беду приносит, — говорил высокий старый ополченец с длинными седыми усами. — Ни за что окаянные кровь проливают… Какая же на них управа? Кричат — мы за народ, а на деле сами ему могилу роют. Оно, конечно, дело такое, кто бьет, тому не больно. Вот и убивают наших детей, женщин.

Но пришлось отклонить приглашение жителей Гуты-Степанской, решили идти дальше, ближе к лесу, где, как предполагали, намного безопаснее сделать привал.

Над землей уже подымалось мартовское утро. С северной стороны хутора Островки, окруженного лесом, клином подходили вспаханные, еще не засеянные поля. Узенькая, чуть заметная дорожка вилась через поле. Облюбовав обнесенный низким забором домик, Павел Банацкий решил расположить в нем разведчиц на отдых.

— Как, место подходящее? — осведомился он у Еленца.

— Думается мне, вполне.

Вдвоем они вошли во двор, а остальные ждали в лесу.

На цепи бесновался большой рыжий пес. Пожилой мужчина выглянул в окно. Увидев вооруженных людей, хозяин не решился выйти из дома. Банацкий заметил его нерешительность и подошел ближе.

— Зашли поесть, деньги за продукты заплатим. В доказательство он вынул из кармана денежную купюру и потряс ею в воздухе. Тогда выглядывавший в окно хозяин открыл дверь, но все же продолжал недоверчиво коситься на пришельцев.

Тонкое лицо хозяина выражало скорбное недоумение, смешанное с глубокой тревогой. Он хорошо усвоил истину — не доглядишь оком, заплатишь боком. Поэтому несколько мгновений оставался неподвижным и даже угрюмым. Исподлобья посмотрел на Банацкого.

— Заходи, — пригласил хриплым голосом.

У хозяина дома Петра Авраамовича Загоруйко большая семья — жена и шестеро детей. Зимой он работал на лесоразработках, летом занимался сельским хозяйством, имел небольшой клочок земли. Старшие дети пасли скот, а жена хлопотала по хозяйству.

Павел Банацкий вызвал хозяина в другую комнату, признался, что они советские партизаны и просил разрешить им передневать в его доме.

— Советским отказа нет, — подобрел хозяин и тут же объяснил, что жена до войны, как многодетная мать, получала помощь от Советской власти, а нынче этого нет…

Еленец остался с хозяином, а Павел Банацкий пошел в лес за остальными. Деревья благоухали утренней свежестью. В этот час кругом было безлюдно, казалось, дремлющий покой нарушался только шагами Павла. Неожиданно он заметил человека, притаившегося за стволом дерева.

— Руки вверх! — властно скомандовал Павел незнакомцу.

Тот осмотрелся и без всякого огорчения, скривив улыбкой тонкие губы, спокойно поднял руки вверх. К месту происшествия поспешил Ростислав. Выяснилось: задержанный прячется от немцев и готов во всем помочь партизанам.

— Не смотри на кличку, смотри на птичку, — осмотрительно предупредил подоспевший Еленец.

— Добре, сейчас узнаем, — согласился Павел и вместе с Еленцом и Ростиславом учинил допрос.

Иван Грищенко оказался жителем хутора Островки. В разговоре нарочито подчеркивал свою неприязнь к фашистам. Как только отодвинулся фронт, он «собрал» в этих местах бросовое оружие. Об этом узнала Степанская жандармерия и арестовала его. Затем, продолжал рассказывать Грищенко, ему удалось бежать, и теперь он вынужден скрываться. Дабы убедиться в искренности его слов, партизаны привели Грищенко и дом Загоруйко.

— Земляком вашим назвался, — показал Банацкий на Грищенко. — Узнаете?

— Знаем его, — двусмысленно подтвердил Загоруйко. — Из наших краев. Так оно…

А про себя подумал: «Да разве скажешь? Убьют!.. А дети как же?..»

— Значит, правду говорит?

— Правду…

Вначале партизаны намеревались до вечера оставить задержанного под охраной, а потом позволили ему принести спрятанное оружие. Грищенко несколько раз повторил о своем желании уйти вместе с ними в партизанский отряд.

— Не врет он, — успокаивал друзей Банацкий. — Ведь его признал хозяин дома. Неужто у него заячья душа?

— Будь я старший — не отпустил бы, — не соглашался Ростислав.

На пороге показалась девушка с тугой косой. Она скоро вернулась с охапкой соломы и приветливо зазвала партизан.

В дом зашла вся группа. Позавтракали, расстелили на полу солому и улеглись на отдых. Был установлен закрытый пост. Первым нес вахту у двери Банацкий. Он через щель вглядывался в лес, поросший кустарником, настороженно прислушивался к каждому шороху. Отчетливо услышал шепот хозяев: «Как хочешь, Петро, а я Грищенко не верю. Ты же знаешь, волк каждый год линяет, а все сер бывает… Плут он, окаянный». — «На слезах людских не станет плясать, поскользнется… И у него ведь есть малые дети! Должен же он думать об их судьбе!»

Шепот стих и скоро умолк. Глаза Банацкого широко раскрылись и застыли. В ушах отдавались слова, невольно подслушанные на посту: «Плут он, окаянный». Эти слова насторожили его, и он даже начал каяться за опрометчивую доверчивость. Но тут же сам себя подбодрил: «Чего панику сеять? В чужую душу не влезешь. Конечно, лес не без шакала, но этот…»