Шри Ауробиндо. Упанишады. Кена и другие

Ибо то, что мы рассматриваем как материю, не может быть – если верна ведантистская точка зрения – просто материей, просто инертным существованием, навеки скованным собственной инертностью. Даже с материалистической точки зрения материя не может быть тем, чем кажется, а есть форма или движение Силы, которую индийцы называют Пракрити. Согласно Упанишадам, действие и потенциал этой Силы составляется из нескольких принципов, среди которых материя, ум и жизнь – это уже проявленные принципы, активные в этом мире, а где активен один из них, там должны наличествовать и другие, вовлеченные в него; или, иными словами, Сила, действующая как один из ее собственных принципов, как одно из своих движений, потенциально способна вовлекать в это движение все прочие, присущие ей. Если в листке, комке глины, камне, металле жизнь и ум не активны, то не потому, что их нет, а потому, что они еще не выдвинуты на передний план (prakṛta), еще не организованы для действия. Они скрыты, они находятся на заднем плане сознания-бытия, каким является листок, камень или комок глины, они еще не vīḷu, как было бы сказано в Ригведе, а guhā, не vyakta, а avyakta. Было бы большой ошибкой полагать, будто то, что не проявлено или не активно сию минуту в том или этом месте, не существует там и сейчас. Сокрытие не есть исчезновение; не-действие не есть не-бытие, и сочетание скрытости и бездействия не означает не-существования.

На вопрос о том, откуда нам известно, что в листке, комке глины или камне находится Пуруша или Знающий, ведантист отвечает, что помимо восприятий Провидца, а также субъективного и объективного опыта, который прочно закрепляет в разуме обоснованность этих восприятий, сам факт проявления Знающего в материи показывает, что Он должен был в ней находиться все время. А если Он находился в какой-то форме материи, значит Он должен был находиться в ней вообще, во всех ее формах, ибо Природа едина и не знает сущностного деления – только различия форм, обстоятельств и проявлений. В этом мире существует не множество субстанций, а одна, по-разному сконцентрированная во многих формах, не множество жизней, а одна, по-разному активная во многих телах, не множество умов, а один, по-разному разумный во многих воплощенных витальностях.

На первый взгляд, правдоподобна теория, что жизнь и ум есть только особые движения самой материи в определенных условиях, так что незачем рассматривать их в качестве независимых нематериальных движений сознания, вовлеченного в материю, а следует видеть в них лишь латентные материальные действия, на которые материя способна. Но эта теория состоятельна только пока представляется, будто ум и жизнь могут существовать лишь в данном теле, а с разложением тела прекращают свое существование, что они могут познавать только через телесные инструменты и могут действовать, лишь подчиняясь определенным материальным движениям и в результате их. Мудрецы Упанишад уже доказали собственным йогическим опытом, что ни одно из этих ограничений не присуще природе жизни и ума. Ум и жизнь, находящиеся в данном теле, могут покинуть его в полной целости и организованности и с большей свободой действовать вне тела; ум способен познавать объекты, даже материальные, без помощи физического глаза, прикосновения или уха; сама жизнь не обязательно обусловлена состояниями тела или его движениями, а ум обычно вообще не обусловлен ими, хотя, как правило, испытывает на себе их воздействие. Ум всегда может выйти за эти пределы, и мы по опыту знаем, что он часто это делает. Ум может полностью подчинить себе и определить состояния тела. Следовательно, ум может быть свободен от материи, в которой здесь пребывает, обладает свободой в бытии, свободой в знании, свободой в силе.

Правда, пока ум действует в материи, каждое его движение производит некий эффект, а значит некое состояние или движение в теле, но заключать из этого, что ум есть материальный результат материи, все равно, что рассматривать пар как механический результат машины. Этот мир, в котором в настоящее время движется ум в системе явлений, с которой мы сейчас явно соотнесены, есть мир материи, где для начала правильно заявить: annam vai sarvam – Все есть материя. Ум и жизнь пробуждаются в ней и в ней стремятся выразить себя. Поскольку и пока они действуют в ней, каждое их движение должно производить на нее воздействие и вызывать движение, точно так же, как действие пара должно воздействовать на машину, в которой он работает. Ум и жизнь тоже используют определенные части телесной машины для выполнения определенных функция, и повреждения этих частей, соответственно, мешают работе жизни и ума, затрудняют ее или делают на время невозможной – или невозможной вообще, если жизнь и ум не получают время, импульс и шанс заново приспособиться к новым обстоятельствам, пересоздать или привести в порядок старые средства или же выработать новую систему функционирования. Совершенно очевидно, что такое сочетание времени, импульса и возможности не бывает ни постоянным, ни даже частым – может вообще не возникнуть, если у людей нет веры, niṣṭhā – иными словами, если люди не знают наперед, что это можно сделать или не приучены искать способа сделать это. Тела утопленников, «безжизненные» – на самом деле, ничто в мире не безжизненно – теперь могут быть возвращены к жизни, потому что люди верят и знают, что сделать это можно, нашли способы, как это делать, прежде чем организованные жизнь и ум полностью отделятся от неорганизованной жизни, которая присутствует во всей материи. Это же относится ко всем прочим силам и действиям. Невозможно все это, лишь пока мы не верим в реальность возможности и не прилагаем усилий или не обладаем ясностью ума, чтобы отыскать необходимый процесс.

Иные верят – и на этот счет существует гипотеза, – будто жизнь и ум нисходят в этот мир из мира другого, в котором они более уместны. Если под миром имеется в виду не другая звезда или система в этой материальной вселенной, а другая систематизация универсального сознания, то ведантист, следуя Ведам и Упанишадам, не будет это оспаривать. Вполне вероятно, что жизнь и ум на другой звезде или в другой системе этой зримой вселенной более свободна, а потому более уместна, – однако и там жизнь и ум должны действовать в мире, основой и подлинной субстанцией которого является материя. Следовательно, не будет сущностного изменения в обстоятельствах действия, а проблема их происхождения в этом мире никак не получит лучшего решения. Тем не менее, резонно предположить, что точно так же, как здесь Сила организует себя в материи как своем фундаментальном состоянии и движении, так должны быть – а знание и опыт древних мыслителей показали им, что они есть – другие системы сознания, где Сила организует себя в жизни и в уме как фундаментальном состоянии и движении. Нет необходимости размышлять здесь о том, как соотносились бы такие миры с нашим во Времени и Пространстве. Жизнь и ум могли бы низойти из таких миров уже организованными и соединиться с формами материи нашего мира – но не в смысле физического заполнения этих материальных форм и их непосредственного использования, а в смысле пробуждения к действию силой импульса-прикосновения скрытых в материи жизни и ума. Тогда под воздействием этого импульса и помощи высшего порядка жизнь и ум в материи начнут организовывать нервную систему для нужд жизни и систему движения жизни по нервам для нужд ума, пригодные для выражения в материи высоко организованных компонентов, низошедших в нее. На самом деле, древние верили – помимо феномена отдельно организованной личности в каждой живой форме, – в необходимость такого рода помощи, исходящей из миров жизни и ума, для сохранения и поддержания всего функционирования жизни и ума в нашем низшем мире, без которой им было бы трудно выражать себя и совершенствоваться в среде, по сути присущей не им, а совсем другим движениям. На этой основе возникли идеи Дэвов, Дайтьев, Асуров, Ракшасов, Пишачей, Гандхарвов и прочих, к которым Веды, Упанишады, Пураны и Итихаса приучили наши умы. Нет резона предполагать, что все миры этой материальной системы населены живыми существами – скорее истина в обратном. Вероятней всего жизнь и ум развиваются в материи с трудом и в избранном месте.

Будь это иначе – если бы жизнь и ум входили в материальные формы уже полностью организованными и в полной силе (какими они должны быть в присущих им мирах), – то эти формы сразу же начали бы функционировать совершенным образом и без дальнейших трудностей. Нам бы не пришлось наблюдать этот долгий и тяжкий процесс постепенного проявления, такой напряженный, такой трудный, результат такой яростной борьбы, такого гигантского труда скрытой Воли в материи. Мы же повсеместно видим необходимость постепенной организации форм. Что же организуется? Система, подходящая для деятельности жизни, система, подходящая для деятельности ума. Уже в неодушевленных объектах и металлах – как недавно открыла наука, – присутствуют возбуждения, сходные с теми, которые составляют жизнь, – витальные реакции и отсутствие реакций, но система регулярного движения витальности еще не сформировалась, поэтому металлы не живут. У растения есть витальная система, можно даже сказать, нервная система, но хотя в растениях и существует то, что можно назвать бессознательным умом, хотя у некоторых из них наблюдаются даже неясные движения разума, организованная система этой жизни пригодна только для течения расы (rasa), сока, ее достаточно для простого жизнеобеспечения, но не достаточно для праны (prāṇa), нервной силы, необходимой для деятельности ума в материи. Апах (apaḥ) достаточно для жизни, но для жизни и ума необходимо иметь ваю (vāyu). У насекомого жизнь организована лучше, на другом уровне; так по мере подъема по ступеням животного царства развивается нервная система, способная нести токи пранической силы, достигая совершенства в человеке. Поэтому истина этого материального мира – жизнь и ум, пробуждающиеся в материи и с трудом проявляющие себя, а не внесение откуда-то готовой жизни, всецело чуждой миру и его собственному потенциалу.

Если предположить, что жизнь или ум, соединяясь с материей, входят в нее постепенно, по мере того как система приобретает пригодность для них, внося все больше и больше от себя в тело, подготавливаемое к этому, то это предположение возможно и разумно. Прогрессируя в самопознании, мы действительно начинаем видеть, что в нас происходит большая ментальная работа, лишь отчасти и несовершенно выражающаяся в наших бодрствующих мыслях и восприятиях – подсознательное или сверхсознательное «Я», которое все сохраняет, все помнит, все предвидит, как бы знает все, что доступно познанию, владеет всем, что ложно, и всем, что истинно, но раскрывает бодрствующему уму лишь очень немногое. Подобным же образом наша жизнь в теле есть только частичное выражение бессмертной жизни, которая несомненно нам присуща. Но это лишь доказывает, что сами мы не являемся полностью или по сути жизнью и умом в теле, но используем этот принцип для собственной цели или игры в материи. Это не доказательство отсутствия принципа жизни и ума в материи. Напротив, есть причина верить, что материя аналогичным образом вовлечена в жизнь и ум, и всюду, где есть движение жизни и ума, оно направлено на развитие для себя некой формы тела, в котором сможет надежно себя индивидуализировать. По аналогии, нам следует предположить, что жизнь и ум тоже вовлечены в материю и присущи ей, а следовательно, способны развиваться и проявляться в материи.

Таким образом, мы познакомились с теорией ранних ведантистов о соотношении жизни, ума и материи и теперь можем обратиться к самим положениям Упанишады по поводу деятельности жизни и ума и их связи с Душой сущего, Брахманом.

II Ум

Если бы Упанишады были не более чем философскими умозрениями, то в комментарии было бы достаточно изложить общую мысль какого-то места в них, развить на современном языке его значение и связь с современными идеями, ибо если бы авторы Упанишад просто выразили в древних терминах общие заключения психологического опыта, и сейчас легко доступные и знакомые нам, то не было бы смысла в детальном исследовании формулировок наших ведантистских текстов. Но эти великие произведения не письменный след идей, а письменный след реальных переживаний, а эти духовные и психологические переживания так же далеки от поверхностной психологии обычного человека, как эксперименты и выводы Науки от обычных наблюдений крестьянина, ведущего свой плуг по почве, известной ему лишь по верхнему слою, или мореплавателя древности, направляющего судно по немногим звездам, важным для его примитивного кораблевождения. Каждое слово Упанишад поднимается из глубин психологического опыта и наблюдений, которыми мы долее не владеем, и является ключом к духовным истинам, которые мы теперь можем постичь лишь через мучительно трудную дисциплину. Поэтому каждому слову следует придавать должное значение. Мы должны принимать во внимание его место в мысли, раскрывая те идеи, изреченным символом которых оно является.

Пример того, как необходимо постоянно делать это, – начальная фраза Кена Упанишады: keneṣitaṁ patati preṣitaṁ manaḥ. Мудрец описывает не ум в его цельности, но то действие ума, которое он счел наиболее характерным и важным, которое, к тому же, ведет непосредственно к вопросу о скрытом источнике всей ментальной деятельности, ее верховенствующей и побуждающей силе. Главная идея и общий опыт этого действия выражен словом patati – «падает». Движение вперед и фиксирование, «оседание» на объекте есть сама природа ума в действии.

Это совсем не то, что наша современная концепция ума: признавая, что ум действует посредством движения и внимания, устремленного вперед, мы склонны считать, что сущностное и обычное действие ума есть скорее его способность воспринимать объекты, нежели их исследовать. Научное объяснение умственной деятельности подтверждает это представление. Физиология, внимание которой сосредоточено на нервной системе и мозге – на физических каналах мысли, – утверждает, что акт мысли есть двойное действие афферентных и эфферентных нервов. Объект приступает к органам чувств – а не ум к объекту, афферентные нервы несут импульс в клетки мозга, их материя претерпевает изменения, передающие волокна реагируют на сигнал, команда – воля республики клеток – идет обратно по эфферентным нервам, завершая акт восприятия объекта или идеи объекта, или идеи идеи, что и составляет сущность мышления. Все прочее, что делает ум, есть просто внутреннее изменение серого вещества мозга и непрестанное взаимодействие его волокон с запасом восприятий и идей, уже накопленных этими удивительными кусочками организованной материи. Согласно физиологии эти движения – все, что делает телесная машина. Но оказалось необходимым… Теория волн мысли или вибраций, создаваемых этими микроскопическими животными… чтобы объяснить результаты мысли.

Сколь бы широко ни распространилась эта теория, сколь бы покорно ни была она принята загипнотизированным миром, ведантист обязан оспорить ее. Его исследование сосредоточено не только на физиологическом действии, на движении телесной машины, но и на психологическом действии, движении той силы, которая поддерживает машину – не только на том, что ум делает, но и на том, чего он не делает. Наблюдение ведантиста, опирающееся на тщательный анализ и на выделение в эксперименте отдельных ментальных составных, приводит его к совершенно другому выводу. Во фразе patati manaḥ он поддерживает мудрость провидца. Образ «падает» на глаз – бесспорно, просто падение образа на глаз еще не составляет ментальное восприятие – на это должен обратить внимание ум; ибо видит не глаз, видит ум, пользуясь глазом как инструментом, точно так же как не телескоп видит невидимое без него солнце, а астроном, который сидит у телескопа. Поэтому физический прием образов это не зрение, физический прием звуков это не слышание. Ведь нас осаждает множество образов и звуков, они падают на сетчатку, они касаются барабанных перепонок, но для нашей бодрствующей мысли они не существуют! Этого не могло бы произойти, будь наше тело действительно самодостаточной машиной. Воздействие должно быть принято, сигнал должен помчаться по афферентному нерву, клетки должны отреагировать на импульс, в них должно произойти изменение, возникнуть ответная реакция. У самодостаточной машины нет выбора – действовать или не действовать, если она не испорчена, то должна работать. Но здесь, как мы видим, есть выбор, есть отбор и широкая возможность отказа от реакции. Практические исследования йогинов показали кроме того, что сила такого отказа может быть абсолютной, ибо нечто в нас обладает всевластной и многосторонней способностью отбирать или полностью запрещать восприятия и мысли, даже решать, как реагировать, если вообще реагировать, способностью даже видеть без помощи глаза и слышать без помощи уха. И европейский гипнотизм тоже указывает на подобные феномены. Вопрос не может быть решен на основе скороспелых заключений нетерпеливой физиологии, одержимой поиском кратчайшего пути к Истине и стремлением истолковать мир в свете своих первых головокружительных открытий.

Когда образ остается не увиденным, а звук не услышанным, то происходит это потому, что ум не фиксируется на объекте, – он na patati, «не падает». Но мы должны сначала пойти дальше и задаться вопросом: что именно работает в афферентных и эфферентных нервах и обеспечивает внимание нервов. Мы уже убедились, что это не просто вибрация телесной материи в нерве. Будь это так, внимание нерва к каждому раздражению было бы обеспечено автоматически и неизбежно. Ведантисты говорят, что нервная система есть чрезвычайно сложно организованный аппарат для действия жизни в теле; то, что движется по нервам, – это прана (prāṇa), материализованный жизненный принцип, воздушный (vāyavya) по природе и потому невидимый для глаза, но вполне способный приспосабливаться как к жизни материи, так и к жизни ума, образуя точку соприкосновения или мостик между двумя принципами. Но действие этого принципа жизни само по себе недостаточно для создания мысли, иначе ум мог бы организоваться в растительном царстве с той же легкостью, что и в животном. Появление мысли становится возможным только когда прана развивает интенсивность движения, достаточную, чтобы образовать среду для стремительной деятельности ума, а ум, получив наконец физический инструмент, вливается в движение жизни и завладевает им. То, что движется в нервной системе, есть ток жизни, пронизанный и насыщенный привычным движением ума. Когда движение ума вовлечено в ток жизни, как это обычно и бывает во всех формах, то ментальное знание не реагирует на контакты или воздействия. Ибо, как есть жизнь даже в металле, так и ум есть даже в металле – но в скрытом, вовлеченном состоянии тайного действия, бессознательный, как мы говорим, и ограниченный передачей в материю умо-форм, создаваемых этими воздействиями. Это станет понятнее, когда мы глубже проникнем в тайны ума; мы увидим, что хотя комок глины, камень и дерево не мыслят, в них есть скрытая матрица ума и в этой матрице накапливаются формы, которые могут быть переведены в ментальные символы, в восприятие, идею, слово. Однако только по мере того, как жизненные токи приобретают большую интенсивность, стремительность и тонкость, от чего тела объектов делаются менее прочными, но более работоспособными, возникают все нарастающие возможности для деятельности ума, а проявившись, ум становится все детальней, сложней и эффективней. Ибо тело и жизнь здесь выступают как pratiṣṭhā, основа ума. Но затем наступает время, когда ум, получив в жизни все, в чем он нуждается для высшего развития, начинает расширять себя и свою деятельность непропорционально дальнейшей организации своих телесных и витальных инструментов или даже вообще без их дальнейшей организации в человеке низшего порядка.

Но даже в самых высокоразвитых формах этого материального мира, где материя есть основа, жизнь – посредническое звено, а ум – третий результат, норма заключается в том, что материя и жизнь (когда жизнь выражена) активны постоянно, ум же активен исключительно в теле. Иными словами, обычное действие ума бессознательно и рецептивно – как в камне, комке глины и дереве. Образ, который касается глаза, звук, который касается уха, принимается непосредственно жизнью, становясь частью опыта Брахмана в этой системе. Возникает не только вибрация в теле, поток движения в жизни, но также и отпечаток в уме. Это неизбежно, поскольку ум, жизнь и материя едины. Где есть одно, там есть и остальные – явленные или скрытые, вовлеченные или развернутые, супралиминально активные или сублиминально активные. Меч, который нанес удар в битве, сохраняет в себе ментальный отпечаток удара, а также нанесшего удар и получившего удар, и это событие древних времен может быть через столетия прочитано йогином, который обучен переводить умо-формы на активный язык ума. Таким образом, все, что ни происходит вокруг нас, оставляет в нас скрытый отпечаток и впечатление. Недавние открытия европейской психологии начали доказывать, что это именно так; с точки зрения рядового человека это один из самых поразительных и важных фактов существования, с точки же зрения ведантиста – факт самый простой, естественный и неизбежный. Сохранение всего опыта в виде сильного и прочного отпечатка относится не только к тем впечатлениям, которые передаются в мозг органами чувств, а включает в себя все, что любым путем может попасть в ум, – отдаленные события, прошлые состояния существования и ситуации минувшего, не имевшие никакого отношения к нашим нынешним органам чувств, переживания из сновидений и глубокого сна, активность, происходящая в мнимой бессознательности или в нарушенном сознании тяжелого сна, бреда, анестезии и транса. Бессознательность – ошибочный термин; прекращение деятельности сознания – заблуждение.

Именно по этой причине феномен, на который мудрец обращает сугубое внимание, как на единственно важный и эффективный в ментальной деятельности и в состоянии бодрствования здесь, это не рецептивность ума, а его сила, направленная наружу – patati. В деятельности чувств мы можем различить три процесса: первый, когда воздействие воспринято подсознательно и в токе жизни к мозгу нет команды из ума – даже если сам ток жизни команду несет; второй, когда ум, осознающий воздействие, так сказать, «падает» на объект, но только своей чувствующей частью, а не частью понимающей; третий, когда ум «падает» на объект и чувствующей частью, а не частью понимающей. В первом случае отсутствует акт ментального познания, глаз и ум не фиксируют внимания – как бывает, когда, погруженные в мысли, мы проходим мимо какого-то феномена Природы, ничего не видя, ничего не слыша. Во втором случае происходит акт чувственного познания. Ум в глазу внимателен и наблюдает, хоть и поверхностно, объект воспринимается, но не понимается или понимается лишь отчасти: подобно служанке, занятой своими делами и слушающей древнееврейскую речь хозяина, он тоже слышит все, ничего не различая и не понимая, и на самом деле не обращая на речь внимания, а только слыша ее ухом. В третьем случае происходит подлинное ментальное восприятие и понимание – или же попытка восприятия и понимания, и лишь последнее движение отвечает описанию, даваемому мудрецом: iṣitam preṣitam patati manas. Но нам следует заметить, что во всех этих случаях кто-то обращает внимание, кто-то и осознает, и понимает. Человек, который был без сознания во время операции под наркозом, способен впоследствии в гипнотическом трансе, когда высвобождаются все его глубинные способности, вспомнить и точно рассказать, что с ним происходило в состоянии предполагаемой бессознательности. Служанка, оказавшись в аномальном состоянии, может вспомнить каждое слово из выступления своего хозяина на древнееврейском языке, повторить его по порядку и без единой ошибки, фразу за фразой, – на языке, который она не понимает. И можно с уверенностью предсказать, что наступит день, когда мы обнаружим, что то, что наши умы так силились понять и постичь, – эти строки на новом языке, этот новый, ни к какому классу не отнесенный феномен, – было в совершенстве воспринято, в совершенстве понято, автоматически, безошибочно, чем-то в нас, что либо не смогло, либо не стало передавать это знание уму. Мы же только пытались задействовать на уровне ума то знание, которым ранее уже в совершенстве овладели в каком-то из уголков нашего существа.

В свете этого факта и выявляется все значение слов мудреца об уме.

(Не завершено)

Катха Упанишада

OM saha nāvavatu ǀ saha nau bhunaktu ǀ saha vīryaṁ karavāvahai ǀ tejasvi

nāvadhītamastu ǀ mā vidviṣāvahai ǁ

OM śāntiḥ śāntiḥ śāntiḥ ǁ

ОМ! Вместе нас да защитит Он; вместе нас да обретет Он; вместе да сотворим мы силу и отвагу в себе! Пусть будет для нас полным силы и света то, что мы изучили! Да не узнаем мы никогда ненависти!

ОМ! Мир! Мир! Мир!

Первый цикл: первая глава

OM uśan ha vai vājaśravasaḥ sarvavedasaṁ dadau ǀ

tasya ha naciketā nāma putra āsa ǁ

1. Ваджашраваса, возжаждав, отдал все, что имел. Теперь у него был сын по имени Начикетас.

taḿ ha kumāraḿ santaṁ dakṣiṇāsu nīyamānāsu śraddhā’’viveśa ǀ

so’manyata ǁ

2. Когда были розданы дары, вера вошла в него, в него, который был еще необрученным мальчиком, и он задумался:

pītodakā jagdhatṛṇā dugdhadohā nirindriyāḥ ǀ

anandā nāma te lokāstānsa gacchati tā dadat ǁ

3. «Вот коровы, которые выпили всю свою воду, ощипали траву, отдали молоко, и чьи органы теперь износились, – безрадостны миры, которых достигает приносящий такие дары».

sa hovāca pitaraṁ tata kasmai māṁ dāsyasīti ǀ

dvitīyaṁ tṛtīyaṁ taṁ hovāca mṛtyave tvā dadāmīti ǁ

4. И сказал он отцу: «А меня, отец мой, кому ты отдашь?» Во второй и в третий раз спросил он это, и ответил тот: «Смерти я отдам тебя».

bahūnāmemi prathamo bahūnāmemi madhyamaḥ ǀ

kiṁ svidyamasya kartavyaṁ yanmayādya kariṣyati ǁ

5. «Среди многих иду я первым, среди многих иду я средним; то, что надлежит исполнить Яме, мною он сегодня исполнит.

anupaśya yathā pūrve pratipaśya tathā’pare ǀ

sasyamiva martyaḥ pacyate sasyamivājāyate punaḥ ǁ

6. Оглянись и посмотри: какие были люди прежде, – оглядись вокруг! – такие же и те, что пришли потом. Смертный человек увядает как плоды поля и как плоды поля рождается он опять».

vaiśvānaraḥ praviśatyatithirbrāhmaṇo gṛhān ǀ

tasyaitāṁ śāntiṁ kurvanti hara vaivasvatodakam ǁ

Прислужники говорят Яме:

7. «Огонь есть Брамин, который гостем входит в дома людей и там они его ублаготворяют. Принеси же, о Сын Вивасвата[28] , воды по обряду гостеприимства.

āśāpratīkṣe saṁgataṁ sūnṛtāṁ ceṣṭāpūrte putrapaśūṁśca sarvān ǀ

etad vṛṅkte puruṣasyālpamedhaso yasyānaśnanvasati brāhmaṇo gṛhe ǁ

8. Тот скудоумный человек, в чьем доме Брамин живет впроголодь, лишается всех надежд и ожиданий, всего, что он нажил, всех добрых и правдивых слов, которые говорил, и колодцев, им вырытых, и жертвоприношений, им совершенных, и всех сыновей, и всего скота – всего лишается тот, кто не встретил этого гостя с должным почтением».

tisro rātrīryadavātsīrgṛhe me’naśnanbrahmannatithirnamasyaḥ ǀ

namaste’stu brahmansvasti me’stu tasmātprati trīnvarānvṛṇīṣva ǁ

Яма говорит:

9. «Поскольку три ночи ты провел в моем доме, о Брамин, гость, заслуживающий почтения, – поклон тебе, о Брамин, да будет мне благо – поэтому выбирай себе три дара, по дару за каждую ночь».

śāntasaṁkalpaḥ sumanā yathā syādvītamanyurgautamo mā’bhi mṛtyo ǀ

tvatprasṛṣṭaṁ mā’bhivadetpratīta etattrayāṇāṁ prathamaṁ varaṁ vṛṇe ǁ

Начикетас отвечает:

10. «Пусть успокоятся мысли и прояснится ум моего отца Гаутамы, пусть скорбь по мне оставит его; с уверенностью в сердце пусть встретит он меня, тобою выпущенного на волю, – это первый дар из трех, который я выбираю».

yathā purastād bhavitā pratīta auddālakirāruṇirmatprasṛṣṭaḥ ǀ

sukhaṁ rātrīḥ śayitā vītamanyustvāṁ dadṛśivānmṛtyumukhātpramuktam ǁ

Яма говорит:

11. «С прежней уверенностью в сердце, мной освобожденный, будет твой отец, Ауддалаки Аруни; сладко будет он спать ночами и скорбь оставит его при виде тебя, спасенного из пасти смерти».

svarge loke na bhayaṁ kiṁcanāsti na tatra tvaṁ na jarayā bibheti ǀ

ubhe tīrtvā’śanāyāpipāse śokātigo modate svargaloke ǁ

Начикетас говорит:

12. «В небесах совсем нет страха, в небесах тебя нет, о Смерть, нет старости с ее страхами; преодолев голод и жажду, как через две реки переправившись, оставив позади скорби, душа ликует в небесах.

sa tvāgniṁ svargyamadhyeṣi mṛtyo prabrūhi tvaḿ śraddadhānāya mahyam ǀ

svargalokā amṛtatvaṁ bhajanta etad dvitīyena vṛṇe vareṇa ǁ

13. А потому, об этом небесном Огне[29] , который ты, о Смерть, постигаешь, поведай и мне, ибо я верую. Кто завоевывает себе мир небесный, их уделом становится бессмертие. Это есть второй дар, который я выбираю».

pra te bravīmi tadu me nibodha svargyamagniṁ naciketaḥ prajānan ǀ

anantalokāptimatho pratiṣṭhāṁ viddhi tvametaṁ nihitaṁ guhāyām ǁ

Яма говорит:

14. «Внимай мне и постигай, о Начикетас; я поведаю тебе об этом небесном Огне, ибо я знаю его. Знай же, что это есть обладание бесконечным существованием, и основа, и то, что скрыто в тайной пещере нашего существа».

lokādimagniṁ tamuvāca tasmai yā iṣṭakā yāvatīrvā yathā vā ǀ

sa cāpi tatpratyavadadyathoktamathāsya mṛtyuḥ punarevāha tuṣṭaḥ ǁ

15. Об Огне, который есть начало мира[30] , Яма рассказал ему, и о том, что представляют собой кирпичи для него, и сколько их, и в каком порядке они располагаются; и Начикетас повторил все, что ему было сказано, Яма-Смерть был доволен и снова обратился к нему.

tamabravītprīyamāṇo mahātmā varaṁ tavehādya dadāmi bhūyaḥ ǀ

tavaiva nāmnā bhavitāyamagniḥ sṛṅkāṁ cemāmanekarūpāṁ gṛhāṇa ǁ

16. Воистину, тот Великий Духом был удовлетворен и сказал ему: «И еще один дар преподнесу я тебе сегодня; ибо твоим именем будет назван этот Огонь, и возьми вот это ожерелье, ожерелье множества фигур.[31]

triṇāciketastribhiretya sandhiṁ trikarmakṛttarati janmamṛtyū ǀ

brahmajajñaṁ devamīâyaṁ viditvā nicāyyemāḿ śāntimatyantameti ǁ

17. Кто возжигает три пламени[32] Начикетаса и приходит к единению с Тремя[33] и совершает тройственный труд[34] , тот выходит за пределы рождения и смерти; ибо он находит Бога нашего почитания, Знающего[35] , кто рожден от Брахмана, узрев кого, он достигает беспредельного покоя.

triṇāciketastrayametadviditvā ya evaṁ vidvāḿścinute nāciketam ǀ

sa mṛtyupāśānpurataḥ praṇodya śokātigo modate svargaloke ǁ