Это было в горах

Геоморфолог кистью руки очертил дугу.

— Постоянно отступая, ледник исчез совсем или остался только в цирках, как мы называем такие вот каменные ловушки вроде амфитеатра, — рассказчик указал на высокий, испещренный глубокими провалами хребет, который окаймлял долину с севера. На дне цирков лежал не то снег, не то лед.

Дальше долина делала поворот, и путникам были видны только боковые ущелья, узкие и каменистые, явно не ледникового происхождения.

— Вот те узкие щели прорезаны уже водой. Льда в них не было, — пояснил геоморфолог. — Поэтому и форма долин там совсем другая — щелевидная.

Молготаев усиленно кивал головой в знак того, что все понимает и очень интересуется загадочными явлениями природы.

Тем временем его собеседник перевел взгляд на небо за дальним хребтом, где заметил неясные белые полоски облаков, как будто струившиеся по нежно голубому полю, и поморщился.

— Что там? — спросил Оркот.

— Цирусы, — проворчал геоморфолог. — Предвестники дождя, а может быть, и града. — Взглянув на часы, он уточнил: — К вечеру соберется. Где же мы устроимся на ночь?

Иван Федорович всем корпусом повернулся к Молготаеву, тот в свою очередь — к Сарыху, а Сарых — к проводникам.

Объяснение было коротким. Стоило баю произнести два-три слова, как проводники пришли в необычайное волнение — заговорили все разом, замахали руками.

— Здесь ночевать нельзя, — перевел Молготаев удивленным исследователям. — Мои люди говорят, что ни за что не останутся в долине на ночь.

Проводники догадывались, о чем идет речь, и дружно поддакивали хозяину.

— И воды дальше нет до самой вершины, до озера. Наши охотники ходят туда прямо через гору, — Молготаев показал на заросший кедрачом склон. — Так можем сделать и мы. Сейчас ближайшей дорогой поднимемся назад, к юрте, а завтра утром по верху доедем до озера. Спустимся к нему, пройдем Долину Смерти — и к ночи опять вернемся к юрте. Только так можно. Кто ночью останется в долине — конец.

— Что это значит? — недоумевал геоморфолог. — Почему люди погибают именно в этой долине и только ночью? Неужели их поедают звери?

— Нет, люди умирают сами. Зверя там много, но люди умирают сами. Их никто не ест, — упорствовал Молготаев.

— От страха, что ли? — вмешался в разговор Лебедев, сидевший в стороне с тетрадью в руках. Он зарисовывал выход горных пород и характер их залегания.

— Однако, от страха, — серьезно согласился Оркот.

— Бабьи сказки, — резко бросил инженер. Молготаев обиделся, но Лебедев не заметил этого и упрямо продолжал тем же тоном.

— Вы как хотите, а я эту долину должен исследовать.

— Гм… я тоже хочу, — отозвался геоморфолог. — Но сегодня будет гроза. Переночуем на водоразделе и завтра спустимся в среднюю часть долины, осмотрим ее, а к ночи вернемся обратно…

Вдали раздались первые раскаты грома. Из-за горбатых хребтов выплыли темные, набухшие дождевые облака.

— Согласен, — ответил инженер, взглянув на небо. — Но завтра обязательно спускаемся в долину.

Лебедев захлопнул тетрадь.

…Мокрые кони, храпя, поднимались по крутому склону. Затихший перед грозой воздух казался насквозь пронизанным густыми запахами молодой хвои и смол.

Теперь инженер шел в хвосте каравана, пристально вглядываясь в неясные силуэты скал, расплывавшиеся в глубине леса. Он боялся пропустить коренное обнажение горных пород.

Заметив скалу, Лебедев умелым ударом молотка откалывал кусок, ставил на нем номер, если образец представлял для геолога интерес, и бережно укладывал его в карман. Затем записывал в дневник условия залегания камня.

…Как ни торопился отряд, однако до водораздела добраться не успел. В Долину Смерти хлынул проливной дождь. Проводники бросились привязывать лошадей к стволам особенно раскидистых кедров. Устроив животных, промокшие люди сами прижались к деревьям.

Ученые и Молготаев тоже облюбовали кедр поветвистее и прислонились мокрыми спинами к шершавому, смолисто-липкому стволу. Под широкой кроной дерева было сухо и тихо. Беспокоили только ослепительные вспышки молний да громовые удары, сотрясавшие горы.

Иван Федорович сначала подшучивал над Молготаевым, боявшимся грозы, но, когда молния стала все чаще и чаще прорезать лохматые тучи, а взрывы грома слились в один, почти сплошной, непрерывающийся грохот, замолчал и он.

Вскоре, как и предполагал геоморфолог, начался град. Крупные угловатые льдины со свистом захлестали по вершинам деревьев, ломая ветки, подкашивая траву. Тревожно заржали испуганные лошади, послышались хриплые выкрики проводников… Взлохмаченное небо, дальние горы, исполосованный градом лес — все потонуло в вихревом черно-белом хаосе.

Где-то рядом ударила молния и вспыхнул расколотый кедр.

Геоморфолог втянул в плечи голову и зажмурил глаза. Молготаев в суеверном страхе присел на землю. Только Лебедев весело посмеивался в рыжеватую бородку.

И когда гроза утихла, все с облегчением услышали его бодрую, зычную команду:

— Собирать коней! — Выходи на тропу! Вперед к юрте!

Таинственное исчезновение

Над старой заброшенной юртой, над просторной байской палаткой мирно курились сизые дымки. В лощине спокойно паслись хозяйские табуны и отары. Над мелким, каменистым ручьем как ни в чем не бывало плясали пестрые бабочки, а в дальней роще перекликались и ссорились шумливые кедровки. О вечерней грозе напоминали только примятая трава да не успевшие растаять крупные градины.

Лебедев, поднявшийся раньше всех, внимательно осматривал ломаную линию ближнего хребта. С широкого и плоского водораздела хорошо были видны морщинистые склоны и пикообразные вершины. Путь обещал быть нелегким. Но это, пожалуй, больше всего и прельщало инженера-альпиниста.

Наскоро позавтракав, ученые попросили оседлать лошадей. Молготаев кричал на Сарыха, Сарых кричал на проводников, те суетились и кричали на лошадей, наспех укладывая в переметные сумы провиант, прикрепляя к седлам молотки. Пастухи, столпившись у юрты, хмуро смотрели на торопливые сборы.

Лебедев поправил на боку планшет и рысцой направил коня по хребту. За ним тронули лошадей геоморфолог и Молготаев. Они выглядели совсем воинственно — за плечами висели ружья, на поясах — ножи.

Возбужденный Молготаев, подбоченившись, крикнул пастухам: «Прощайте!», высоко поднял руку и поскакал за инженером.

В хвосте небольшой кавалькады трусили Сарых и два проводника, взятые на тог случай, если геологи собьются с тропы. Но тропа была хорошо заметна, и через полчаса отряд оказался у места спуска в Долину Смерти.

Лебедев спешился, осмотрел гребешки мелких скал, определил породы и взялся за дневник. Иван Федорович и Молготаев, не слезая с коней, внимательно наблюдали за его работой.

— Здесь где-то поблизости должна вскрываться поверхность мощного разлома, — говорил инженер. — Об этом свидетельствуют сильно истертые, раздавленные сланцы. Они, по моим наблюдениям, лежат в опущенной части земной коры. А вон те, дальние известняки или мраморы, очевидно, взброшены, приподняты над сланцами. Полагаю, что поднятие совершилось не очень давно, так как известняковые или мраморные хребты еще и сейчас вздымаются над сланцами почти отвесной скалой.

Геоморфолог подтвердил:

— Разлом в рельефе выражен ясно. Молодые подвижки. Очень интересно.

Молготаев Покрутил головой. Может быть, и интересно, но совсем не ясно.

— Трещина, что ли?

— Именно трещина, — ответил Лебедев. — Трещина в земной коре очень большой длины и большой амплитуды, то есть разницы перемещения. Не понятно? Тогда смотрите! — Инженер показал на пальцах, как ломаются слои земли, как по крутой поверхности одна часть ее вздымается, а другая погружается вниз. — Расстояние между верхней и нижней точкой и есть амплитуда перемещения.

— Как же ты узнал, что здесь был такой разлом?

Лебедев подошел к выступу скалы и, как показалось Молготаеву, нежно погладил его темнозеленую, словно шелковистую поверхность. Выступ был весь разбит на тонкие пластины и чем-то напоминал страницы древней, почерневшей от времени книги, поставленной корешком к скале.

— Видите, как рассланцевало породу! Раздавило на тончайшие листы.

Молготаев вспомнил, что он и вчера видел такие же сланцы, только листики их были потолще.

А увлеченный Лебедев рассказывал дальше. Он пытался объяснить Оркоту, что значит брекчия трения, образовавшаяся при растирании породы во время подвижек в земной коре.

— Тут иная картина, но и она говорит об особой силе, приложенной к породам именно здесь.

Горный инженер подошел к скале с бугристой поверхностью и обвел пальцем несколько остроугольных и округленных обломков выветрелого сланца, сцементированных между собой раздробленной массой тех же сланцев. Когда-то растертая порода, скрепленная веками и силой природы, — брекчия трения, была теперь тверда, как монолит.

— Вот по этим-то раздробленным сланцам, — продолжал Лебедев, — я и нашел разлом. Были у меня и другие соображения…

— Какие?

Инженеру снова пришлось пустить в ход пальцы и обе ладони.

— Когда слои лежат на месте горизонтально, то внизу будут находиться самые старые из них, выше — слои помоложе, а еще выше — Совсем молодые. Если их даже и повернет во время какого-нибудь геологического переворота при образовании складок, они все равно сохранят свою последовательность, только лежать будут уже не горизонтально, а наклонно. Но бывает и так, что они разламываются. — Инженер протянул вперед ладони. — Одни слои опустились вот так, а другие приподнялись. Что же получилось? Молодые слои попали под старые. Понятно? Таким образом я и догадался, что между более молодыми сланцами и сравнительно древними известняками проходит зона разлома.

— Но ведь мы еще не доехали до белых скал?

— Это неважно. Мы встречали их в другом месте — на реке Белой неделю тому назад. Даже отсюда видно, что гребни скал тянутся именно туда. Там я и наблюдал, как лежат известняки. А как лежат сланцы, я видел и там, и вчера в кедровом лесу. Здесь же молодые породы— сланцы залегают внизу, и раздробленность их говорит о том, что на границе сланцев и известняков прошел разлом.

— Ну, будет, будет! — нетерпеливо перебил геоморфолог. — Не забывайте, что время у нас ограничено.

Иван Федорович медленно поехал вдоль борта долины по тропе. Остальные послушно тронулись за ним.

— Ну, разломилась земля, а дальше что? Зачем это тебе нужно? Только для науки?

— Не только. По таким вот разломам из глубины земли когда-то поднималась раскаленная огненно-жидкая масса, которая называется лавой, или магмой. А с магмой, мой друг, все на свете связано— и золото, и серебро, и медь, и железо, и алмазы, и всякая руда.

— И тут она может быть? Инженер замялся.

— Конечно, может быть. Только искать надо долго. Рудного камня по сравнению с пустым очень мало. А мы и пустого-то осмотрели совсем немного. Только по тропкам. Так руду не найдешь, а если и найдешь, то случайно.

…Тропа свернула вниз, в долину, и геоморфолог хотел уже спускаться. Но Лебедев остановил его и предложил идти по верху до первых выходов известняков или мраморов.

— Предлагаю спускаться в долину там, где известняки или мраморы граничат со сланцем. Мне бы хотелось нанести разлом на карту и посмотреть те обнажения, где одни породы непосредственно соприкасаются с другими.

— Это чрезвычайно интересно, но ведь там, по всей вероятности, тропа будет отсутствовать, — ответил Иван Федорович.

Молготаев посоветовался с проводниками и тоже запротестовал.

— Мои люди говорят, что можно только тропой ехать; в другом месте будет плохо. А нам ведь нужно скорей, чтобы к ночи вернуться.

— Послушайте, Молготаев, ведь вы же сами сказали, что неинтересно, когда разлом изучают только для науки. Важна практическая сторона, — стал соблазнять бая инженер. — А найти ее в этих местах можно. Я, например, предполагаю здесь богатые залежи меди…

Молготаев перестал колебаться. Махнув рукой, он крикнул:

— Согласен. Едем, батыры, искать руду!

Геоморфолог, не скрывая своего раздражения, поехал за Оркотом. И уже совсем недовольные двинулись вперед проводники.

— Вот здесь мы и начнем спуск в долину, — весело заметил Лебедев, соскакивая с лошади у невысокого светлого утеса, покрытого бархатистым кружевным узором.

— У нас говорят: каменный цветок, — сказал бай, показывая на причудливый черный орнамент, нарисованный самой природой.

— А это всего-навсего лишайник — простейшее растение, живущее на камне.

— Ну, друзья, здесь нам не проехать, — огорченно заметил Иван Федорович, опуская бинокль.

По крутому склону в беспорядке теснились утесы, а между ними извивались потоки мелкого камня и плит. Только кое-где зеленели островки чахлой растительности.

Спускаться было решено немного подальше, где поросшие травой островки попадались чаще, местами же виднелись одинокие лиственницы.

— Поезжай к пастухам! — крикнул Молготаев Сарыху. — Дорогу назад мы и сами найдем.

Сарых и проводники обрадованно закивали головами, но все же на несколько минут задержались у светлого утеса, поросшего лишайником. Они смотрели, как небольшой отряд медленно спускался в Долину Смерти.

Впереди степенно вышагивал Оркот. Коня он вел в поводу, ни разу не оглянувшись на него. Животное само ловко пробиралось среди скал, осторожно ступая по осыпям. За баем, точно повторяя каждое его движение, спускался геоморфолог. А Лебедев совсем отпустил коня, прикрепив концы повода к луке седла, и шел за ним, зорко посматривая по сторонам.

Когда караван потерялся из виду, Сарых и проводники, нахлестав лошадей, затрусили по знакомой тропе к перевалу.

…Пастухи не ждали Сарыха так скоро и шумно разговаривали, осуждая странное поведение хозяина. Завидев проводников, они растерянно сбились в кучу. Почему вернулся Сарых? Не случилось ли чего-нибудь с Оркотом? Пастухи приготовились слушать новости, заранее покачивая головами.

Но Сарых молчал. Мрачно посмотрев на собравшихся у костра людей, он поехал в лощину к хозяйским табунам. Проводники и пастухи последовали за ним.

Снова собрались только к вечеру, когда горы уже начали терять свои очертания, словно отступая куда-то в сторону, в сумрак. Ни хозяин, ни его гости не появлялись, и суеверными пастухами начинало овладевать непонятное беспокойство. Даже небо на западе казалось им необычно багровым, предвещавшим близкую беду.

— И зачем только Оркот потащил нас к этой проклятой Долине Смерти!

Сарых вернулся из лощины последним. Ссутулившись, все так же молча, он прошел в старую юрту, где у потухавшего очага сидел тяжело больной Хазан. За Сарыхом тихонько пробралось несколько пастухов.

В юрте было еще сумрачнее. С почерневшей лиственничной коры густыми хлопьями свисала копоть. Из темноты там и тут выглядывали грязные кусочки материи, обрывки лент, вырезанные из дерева фигурки — божки, которые должны были охранять хозяев юрты от болезней и горя.

В очаге с тихим звоном гасли рассыпанные угли. Хазан подвинулся к очагу и стал бросать в огонь сухие прутья, бормоча запекшимися губами древнее заклятье.

— Ради травы, чтобы росла на нашей земле! Ради скота, чтобы пасся в наших долинах! Чтобы не знала нас беда! Чтобы не расплескивалась полнота!

И снова тихо в юрте.

Вот уже и солнце совсем ушло за хребет. Неторопливо поднялась над перевалом огромная луна, затопляя своим странным, мертвенным светом притихшие долины…

И вдруг где-то совсем близко послышался бешеный конский топот. Еще несколько секунд, и около юрты остановилась взмыленная лошадь. Мокрые бока ее тяжело ходили, с губ окровавленными клочьями падала пена. Окованное медью седло сбилось на сторону.

В паническом страхе пастухи кинулись в лощину. Только Сарых, словно придавленный ужасом, скорчился у входа в хозяйскую палатку.

С тех пор о судьбе Оркота Молготаева и его гостей никто ничего не слыхал.