Это было в горах

Мария Карловна Винкман

Евгений Филиппович Иванов

Это было в горах

повесть

Страница прошлого

Шумный лагерь молодого бая Оркота Молготаева в тот вечер раскинулся почти на самом перевале — среди карликовых березок и чахлых стелющихся кедров. Просторную хозяйскую палатку пастухи поставили подальше от табунов и отар, а сами расположились около заброшенной охотничьей юрты.

С перевала дул сырой, пронизывающий ветер. Солнце уже закатилось, и темно-фиолетовые облака за горой, сбившись в кучку, зябко жались друг к другу. Холодно. Над лагерем потянулись сизые, горьковатые дымки костров.

Старики подсели ближе к огню и закурили. А снизу, из лощины, еще доносились неспокойное ржание лошадей, неистовый лай сторожевых собак и крики подпасков.

— Умираешь, Хазан? — спросил один из пастухов старика, лежавшего на рваной, засаленной кошме.

— Видно, умираю.

— На, покури! Легче будет, — сказал пастух, протягивая больному трубку.

Хазан с трудом приподнялся на локте, а пастух продолжал разговаривать не то с ним, не то сам с собой:

— И какой шайтан погнал Оркота в эти места! Разве нам плохо было дома? Разве там мало травы для скота? Разве меньше стало баранины?

— Боится хозяин, — подал голос подошедший к костру молодой подпасок.

— Кого может бояться Оркот?

— Красных.

— Красные идут против белых, а наши люди не белые.

— Красные идут против богатых.

Подросток хотел что-то еще сказать, но осекся. К огню подъехал невысокий, костлявый человек в грязной рубахе без пояса, ловко сидевший на злом, гривастом жеребце.

— Отдыхаете? — крикнул он, натянув повод и окинув горящими глазами пастухов.

— Люди сделали все, что велел хозяин, — негромко ответил Хазан. — Лучше скажи, Сарых, какие там новости.

Сарых нахмурился.

— Гости уговаривают хозяина идти дальше… туда…

— Туда? — в один- голос переспросили пастухи и повернули головы в сторону перевала. Кто-то проворчал:

— Эти проклятые гости совсем закрутили Оркоту голову.

Всадник резко осадил жеребца и, перегнувшись с седла, зашипел, брызгая слюной:

— Хозяин лучше нас знает, что ему делать! А гости его — важные ученые люди. Один из-за дальних морей приехал. Так говорил мне сам Оркот.

Немного успокоившись, Сарых снисходительно добавил:

— Что можем понимать в делах хозяина мы, нищие пастухи? Старики не зря говорили: откуда бедняку взять ум? Только богатство делает человека мудрым.

Он выпрямился, вытянул жеребца нагайкой и поскакал в лощину, к табунам.

— Байская собака! — зло прошептал подпасок. Пастухи постарше зашикали. О том, что Сарых служит хозяину вернее любой собаки, они прекрасно знали и сами, однако вслух осуждать его побаивались. Во-первых, этот паршивый холоп все, что слышит, передает Оркоту, во-вторых, он хоть и плохонький, а все-таки шаман. С шаманом же лучше не связываться, — еще нашлет какую-нибудь болезнь.

— Какой он шаман! — не унимался парень.

— А ты что, не видел, как он шаманит?

— Видеть-то видел…

Только вчера Сарых шаманил над больным Хазаном. В другое время он, конечно, ни за что не согласился бы: с бедняка много ли возьмешь! Не то, что лошадь или корову, — ягненка не получишь. Но так решил сам Оркот Молготаев. Ему хотелось показать шамана своим гостям.

И Сарых постарался угодить хозяину. Надел тяжелую шубу, увешанную бубенцами, лентами, перьями филина. Достал из дорожной сумы старый бубен, туго обтянутый кожей, пестро разрисованный фигурками и значками, понятными только самому шаману.

Присев около больного на корточки, Сарых почтительно смотрел на Молготаева и, только получив разрешение, ударил в бубен. По лощине прокатился глуховатый, дребезжащий звук…

Шаман низко опустил голову, затем пронзительно свистнул и захрипел, как запаленная лошадь.

— Поехал на небо, — объяснил Оркот гостям. — Будет с духом огня разговаривать.

А Сарых уже встал и, подняв бубен над головой, медленно завертелся вокруг костра, выкрикивая свои заклинания. С каждой минутой движения его становились быстрее, выкрики громче. Неистово звенели бубенцы, отчаянно гудел бубен.

Время от времени Сарых останавливался. Тогда кто-нибудь из стариков протягивал ему ковш араки и разожженную трубку. Шаман жадно выпивал водку, делал несколько затяжек из трубки и снова начинал бешено метаться вокруг костра.

Дикая пляска продолжалась до тех нор, пока Молготаев, пошептавшись с гостями, не прищелкнул пальцами. Сарых, понимавший хозяина без слов, замертво грохнулся на землю…

— А какой из этого толк? — продолжал неугомонный подпасок. — Хазану легче не стало.

— Хазан старый, ему шаман не поможет.

— Никому он не поможет. Обманщик ваш Сарых. Упал будто мертвый, а когда я крикнул: «Хозяин зовет», — побежал быстрее молодого козла.

Пастухи засмеялись. Они тоже видели, как проворно вскочил Сарых и, гремя бубенцами, кинулся к хозяину. Смешной гость в клетчатой куртке, клетчатых штанах и с большими очками на носу протянул шаману несколько бумажек… Тот жадно схватил их, воровато оглянулся и торопливо сунул за пазуху…

Сверху, от байского шатра, донесся дразнящий запах жареной баранины.

— Пожалуй, хозяин и нынче маленько угощать будет.

И в самом деле, из палатки величественно выплыла снежнобелая, расшитая позументами молготаевская шуба. За Оркотом вышли клетчатый заморский гость и второй гость — русский, одетый небогато, как простой охотник.

Кивком головы Молготаев дал знать пастухам, что они могут идти к кострам, разложенным у его шатра.

— Ха, каким щедрым в эти дни стал наш Оркот!

— Это он перед гостями хвалится: смотрите, какой я богатый и добрый хозяин.

И только подпасок придерживался другого мнения:

— Все они стали добрыми с тех пор, как в горы пришли красные.

На него снова зашикали. Потом долго рассаживались около костров, дымили трубками и вполголоса переговаривались. Пастухи стеснялись хозяйских гостей. Русский заметил это и ушел в палатку. За ним последовали Молготаев и очкастый.

Двинулся к палатке и вернувшийся из лощины Сарых. Как всегда, он уселся у самого входа. Шаман немного понимал по-русски и старался не пропустить ни слова из того, что говорил хозяин.

— Давно хотел я видеть эти места, — начал гость в больших роговых очках. Говорил он медленно, отчеканивая каждое слово, как говорят люди на хорошо знакомом, но не родном языке. — Я много путешествовал, но редко встречал такое красивое небо, такой чистый воздух, такую тишину. Можно подумать, что здесь совсем нет людей; не считая нас, конечно. Недалеко идет война, а мы здесь будто на другой планете.

Гость полной грудью вдохнул ночную прохладу, обвел светлыми глазами палатку и остановил взгляд на пухлом лице Молготаева, похожем на сырую, плохо отмытую картофелину.

— Но особенно я хотел бы увидеть Долину Смерти. Сарых насторожился.

— Меня эта загадочная долина тоже очень интересует, — поддакнул русский, молодой человек с большими выпуклыми глазами и коротко подстриженной рыжеватой бородкой.

Молготаев ответил неопределенно:

— Завтра виднее будет. На всякий случай, господа, еще раз предупреждаю: ни один охотник, который оставался ночевать в Долине Смерти, не возвращался домой.

— Вот потому-то мы и хотим ее увидеть. Сарыху стало не по себе. Неужели ученые гости в самом деле вскружили хозяину голову? Неужели он решится пойти с ними в эту чертову долину? К лицу ли ему, последнему отпрыску древнего знатного рода Молготаевых, таскаться по горам? Велика важность — ученые. Сарых хорошо помнил, как покойный отец Молготаева принимал у себя самого губернатора. А какие важные купцы к нему приезжали — русские, китайские! Да кого только не принимал старик Молготаев. Но… принимать принимал, а провожал только до ворот. Это был настоящий бай.

В долину смерти

Молготаев, конечно, и сам понимал, что не к лицу ему, богатому баю, провожать по горам своих гостей. Но там, где Оркот родился и вырос, начались бои, из тайги вышел партизанский отряд рабочего Лунева, и бай вместе со своими пастухами и отборными стадами предпочел убраться подальше в горы.

Впрочем, и гости у него были не совсем уж простые. Один, фамилию которого Оркот никак не мог запомнить, даже иностранец и, говорят, известный ученый, какой-то геоморфолог. Второй гость — русский горный инженер Лебедев.

Интересовала Молготаева и работа исследователей. Малоподвижный, сонный на вид, он, к удивлению приезжих, оказался довольно любознательным человеком. По-русски Оркот говорил совершенно свободно и засыпал своих гостей вопросами. Ему хотелось подробнее узнать, чем же богат край, издавна, насколько помнят старые кочевники, принадлежавший роду Молготаевых. Что хранится в этих глубоких долинах и высоких хребтах, заваленных камнем, — белым, черным, серым, оранжевым, зеленым? И что это за камень? На что он годен? Может быть, русским он очень нужен? Тогда Молготаев может продать его. Но, чтобы не продешевить, надо знать настоящую цену.

Все это и заставило бая предоставить ученым своих иноходцев, вьючных лошадей и проводников. Правда, ученые ему платят, но что значат для Молготаева их деньги! Он сам может в сто раз больше заплатить, если они найдут в этих горах что-нибудь ценное.

В глубине души бай больше надеялся на русского инженера. Белоручка-иностранец, которого Молготаев звал по-русски — Иваном Федоровичем, — себе на уме. Оркот заметил это, когда впервые принимал гостей в своей юрте. Русский был неразборчив в еде и прост, а этот морщился, садясь на ярко расшитые ковры, косился на пиалы, наполненные душистым кумысом, говорил много, красиво, но пусто.

…Не одну долину они уже проехали, не один хребет перевалили. Русский рассказывал Молготаеву, где и какие горные породы находятся, как они образовались и какая от них польза человеку. Оркот теперь знал, что в его горах есть мраморы, из которых делают дворцы, есть горный хрусталь, идущий на какие-то приборы и украшения, есть медная руда… Но как жаль, что больше всего здесь пустой породы, которая нужна только ученым, чтобы понять, как жила земля миллионы лет тому назад. Пусть о ней и думают сами ученые или шаманы Его, Молготаева, это не касается.

— Итак, господа, сегодня мы делаем маршрут по Долине Смерти, — сказал геоморфолог следующим утром, когда экспедиция поднялась на перевал. — Должен признаться, что хотя не верю страшным рассказам об этой долине, но ощущаю определенное волнение.

Ученый вставил ногу в стремя и неуклюже перебросил свое большое, сильное тело через седло, нарядно разукрашенное серебром и медью.

Лебедев передал коня проводнику, взял в руки молоток и пешком двинулся вперед. За ним по узкой тропе, спускавшейся в долину, густо поросшую пихтой и елью, направил своего коня Иван Федорович, затем Молготаев, Сарых и, наконец, растерянные проводники.

— Как это романтично! Здесь никогда не ступала нога культурного человека. Мы с вами, Сергей, первые смелые путешественники. Очень романтично!

Когда геоморфолог впадал в хорошее расположение духа, он переходил с официального обращения «господин Лебедев» на дружеское «Сергей».

— Я полагаю, — продолжал он, — что долина будет носить троговый характер. Надеюсь вблизи устья реки на высоте в тысячу двести метров встретить морену. По моим наблюдениям, именно до этой высоты спускались ледники последней эпохи оледенения.

Караван пробирался густой полутемной тайгой. Вверху, на коре вековых деревьев под горячим солнцем вступали мелкие капельки янтарной смолы; с нижних, побуревших от времени сучьев лениво свисали длинные космы грязнобелого лишайника. Пахло сыростью, прелым листом и грибами. Откуда-то издали глухо долетал рев бешено несущейся воды.

Чем дальше, тем хуже становилась тропа. Все чаще попадались замшелые камни, подземные родники. Копыта лошадей то скользили по валунам, то с противным хлюпаньем утопали в вязких плывунах.

Геоморфолог брезгливо сбрасывал комья грязи с одежды и седла, поминутно отирая лицо. Предоставив умной лошади самой находить дорогу, он бормотал:

— Морена, убежден, что едем по морене…

Лебедев отбивал молотком от крупных валунов небольшие кусочки горной породы, внимательно осматривал их и бросал в сторону.

«Бросает, значит, пустые», — думал про себя Молготаев, но все же изредка интересовался:

— На что-нибудь годится? Лебедев на ходу отвечал:

— Песчаник, сланец… Годятся на строительство, но возить их отсюда будет невыгодно, — далеко и дорого.

Между тем шум все усиливался. Разговоры пришлось прекратить: все равно ничего не слышно. А когда отряд выехал из таежной чащобы, перед путешественниками открылось величественное зрелище: с громадной высоты низвергался водопад.

Геоморфолог только ахнул. Залюбовался изумительной картиной и Лебедев. Молготаев прищурился и, мерно покачиваясь в седле, затянул какую-то песню.

Искристая лента водопада как будто пополам разрезала всю гору — от вершины до подножья. Серебряная от пены вода стремительно неслась от выступа к выступу и там, где на пути ее вставало препятствие, мириадами блестящих брызг взметывалась вверх.

Словно в прозрачном тумане стояли могучие кедры, окутанные водяной пылью. На какое-то мгновение темной молнией чертил по серебру упавший камень, и снова — бесконечная лента пены.

С последнего выступа водопад срывался прямо в небольшую горную реку. Широкий в этом месте плес неистово кипел, вздымаясь десятками пенных бурунов.

Щелкая своим кодаком, геоморфолог сделал не меньше десятка снимков. И неизменно на переднем плане оказывался Молготаев в нарядной, пестро расшитой шубе.

— Вы будете украшать мои снимки, — кричал ему в ухо Иван Федорович.

Оркот самодовольно усмехался, и пухлое, круглое лицо его становилось от этого еще шире.

— Ну что ж! Пусть посмотрят на него и за границей. Посмотреть есть на что!

Через час караван оказался в широкой долине, похожей сверху на громадное корыто. По светло-зелёным склонам то в одиночку, то группами были разбросаны мохнатые, задумчивые кедры. В густой траве там и тут, насколько хватал глаз, мелькали пламенно жёлтые язычки сараны, синие созвездия аквилегий, анемоны, фиалки… По дну долины журчал ручеек, прокладывая себе нелегкий путь среди крупных и мелких валунов.

— Трог, троговая долина и конечная морена! — воскликнул геоморфолог. — Я говорил вам, Сергей, что границей последнего оледенения была высота в тысячу двести метров. Как видите, я был прав!

Молготаеву захотелось немедленно узнать, что такое граница последнего оледенения. Довольный собой, Иван Федорович охотно пустился в объяснения. Стараясь выражаться попроще, он рассказал любознательному спутнику, что много тысяч лет тому назад, когда на этом месте еще не было ни кедрового леса, ни душистых лугов, здесь двигались с хребтов огромные языки льда, выпахивая на своем пути долины, похожие на корыта. Громадные массы льда плыли вниз, таща за собой груды камней.

— Вот здесь, где сейчас находимся мы, движение льда остановилось. Лед стал таять, или, другими словами, отступать вверх, оставляя после себя эти груды валунов и корытообразные долины.