Два рассказа

Потом меня подхватил какой-то бурный, неосознанный поток радости, и я ворвался в операционную.

— Ход операции помнишь? — спросил Ивам Андреевич, не глядя на меня и продолжая манипулировать.

— Помню! — закричал я.

— Чего раскричался? — продолжил Иван Андреевич. — Наладишь систему переливания и валяй... Про сократимость кожи не забудь... Перед тем, как начнешь пилить кость, расслабишь жгут, перевяжешь сосуды... Ясно?

— Наркоз общий? — спросил я.

— Какой еще общий? При таком шоке общий? Нафаршируешь местно новокаином и валяй...

Ух, какими завистливыми глазами посмотрела на меня Лошадь, которая всего-навсего держала какие-то крючки!.. Ух, как я торжествовал!..

Я натирал щетками густо намыленные до локтя руки и думал, что вот сегодня, несмотря на этот самый закон, бутерброд для меня все-таки упал маслом вверх. Сегодня я сделаю самостоятельную операцию, и какую!..

Я совал руки под кран, и вместе с мылом смывались все реальные ощущения происходящего: человек, перерезанный поездом, жизнь, висящая на волоске, моя ответственность за эту жизнь.

Я стоял, согнувшись, над тазами с хлористым аммонием. Нашатырь на редкость приятно щекотал ноздри.

Я думал о том, что вот так всегда бывает у врачей и актеров. Незаметный статист случайно заменяет заболевшего гения, и сам тут же становится гением. Незаметный студент случайно заменяет врача, занятого на операции, и вдруг все обнаруживают новую звезду хирургии...

Я перешел ко второму тазу.

Как я завтра буду смотреть на наших!..

Мальчишки! Практиканты! Да я вчера ампутацию сделал! А может, даже и не завтра, а сегодня. Может, еще и к Валечке успею! Таких два события в один день! Настоящий день рождения мужчины!

— Хватит плескаться, Сережа, — услышал я справа от себя голос нянечки.

Сестра подала мне сухие тампоны.

— И как это его угораздило? — почему-то весело спросил я, протирая руки.

И пока я вытирался и облачался в операционный наряд, я узнал со слов нянечки, что пьяный парняга брел по путям по ходу поезда, недалеко от поворота. Пьяный ничего не понял, когда кто-то с ругательствами налетел на него. Он только почувствовал сильнейший удар в подбородок и очухался под насыпью. А когда очухался, полез наверх, чтобы рассчитаться с обидчиком по справедливости. Влез на насыпь и тут же протрезвел. Помчался в деревню.

А дальше все так, как его жена рассказала.

...Когда была налажена система переливания, когда были введены сердечные, когда все было готово, я подмигнул сестре и сказал весело:

— Ну, начнем?

Она ничего не ответила, и я пинцетом отбросил белую простыню, до пояса покрывавшую неподвижное тело... Из поля зрения исчезло все. Глаза выхватывали только ноги. Только безжизненные ноги.

Ноги, которые еще час назад, подчиняясь корковым импульсам, помчались навстречу пьяному кретину, чтобы продлить жизнь этого кретина еще на сорок — пятьдесят лет. Ноги, которые два часа назад, подчиняясь корковым импульсам, куда-то очень спокойно шли. Ноги, которым мало ли куда предстояло идти завтра...

Я видел только эти ноги, которые сейчас еще соединялись с телом их хозяина непонятно почему уцелевшими грязными лоскутиками кожи.

Я вдруг впервые за все время почти материально ощутил, что эти ноги совсем недавно принадлежали живому человеку. Живому. Что передо мной на столе лежал не препарат, не фантом, не труп. Живой человек, на месте которого я сразу представил своего отца, мать, Ивана Андреевича, Лошадь, себя... Я испытывал страшную физическую боль, как будто все это произошло со мной, а не с ним — лежащим на столе незнакомым человеком.

На операционном столе я вдруг увидел совсем рядом жизнь и смерть, которые соединялись друг с другом этими непонятно как уцелевшими грязными лоскутками кожи. Я почувствовал себя вовлеченным в рукопашную схватку между жизнью и смертью. И в этой схватке я мог драться только на стороне человека, который лежал на операционном столе.

Я понял, да, я понял, что любая моя ошибка, любой неосторожный шаг будут расцениваться как предательство и шпионаж в пользу смерти.

И мне вдруг на мгновение стало страшно...

Я стал похож на человека, который восхищенно любовался чудесным полотном гениального художника, а когда подошел вплотную к картине, увидел только бесформенные мазки красок.

Мне захотелось не принимать участия в этой схватке, а просто наблюдать ее со стороны или, еще лучше, не знать о существовании таких схваток.

Почему я не пошел в геологоразведочный?

Мне очень захотелось проснуться, именно проснуться. Но я не мог проснуться, потому что я не спал. Я стоял перед операционным столом, на который пикировала смерть. И человек на столе не мог сам от нее защититься...

— Вам плохо, доктор? — будто пронзил меня голос сестры.

Это заставило меня схватить протянутые мне ножницы, и я перерезал грязные лоскутики кожи. Бой начался.

Забулькал в белой эмалированной кружке набираемый мной новокаин.

— Давление! — крикнул я.

— Почти никакого, — ответила сестра.

— Лобелин!.. Строфант!..

Булькал новокаин и со свистом выходил из шприца в размозженные мышцы. Я уже ничего не замечал. Я видел только инструменты и рану.

— Пульс! — крикнул я.

— Появился, — услышал я откуда-то издалека.

Порядок! Все будет нормально... Все будет нормально. Пульс появился, Я действовал очень быстро. Во всяком случае, мне так казалось. Скальпель выскользнул из рук. Я машинально потянулся за ним к полу.

— Куда?! — заорала сестра. Она уже протягивала мне новый.

— Давление? — бросил я.

— По-прежнему...

— Еще лобелин с кофеином!

Как трудно оттягивать мышцы!

Сестра одной рукой стала тянуть ретрактор...

Я начал пилить... Как дико будет очнуться этому человеку в больничной палате и почувствовать пустоту там, где раньше были ноги! Я пилил... Потом у него возникнут фантомные боли. Вдруг начнут чесаться несуществующие ноги.

Я кончил пилить...

— Давление?

— Пятьдесят — верхнее, доктор.

Порядок! Все будет нормально!

Я ослабил жгут. Слабыми струйками появилась кровь. Короткими очередями заговорили зажимы. Ух, как обрадуется моя мать, когда я расскажу ей про эту операцию! Я обязательно специально приеду из Москвы и проведаю этого человека.

— Пульс пропал, доктор... Я сделаю еще строфант, — таинственно сказала сестра.

Нет, не может быть! Как это пропал пульс? Ведь он же появился...

Я не мог себе представить, что появившийся пульс может опять пропасть. Появится... Все будет нормально...

Я не чувствовал жары от верхней лампы, я ничего не чувствовал.

Операционная слилась в какой-то сплошной бело-желтый фон, на котором проглядывались расплывчатые белые фигуры.

«Вроде бы ничего получилась культя, — с удовольствием отметил я, когда стал стягивать кожу швами. — Подберет протезы и будет ходить. Готов узел. Сначала на костылях, а потом с палочкой. Готов узел. Только бы жена не оказалась сволочью... Готов узел. А может, он и не женат... Готов узел. Найдется человек, который выйдет за него замуж... Одна нога готова». Я взял палочку с йодом.

— Давление! — крикнул я.

— Начинай вторую, — услышал я напротив себя. — Я сам за всем прослежу...

По другую сторону стола оказался Иван Андреевич. Он, очевидно, уже закончил свою операцию. Рядом с ним стояла Лошадь и завистливыми глазами ловила каждое мое движение.

И все я повторил с самого начала.

Иван Андреевич следил за пульсом и давлением, и мне стало совсем спокойно.

Я целиком ушел в операцию, и смерть отступила от стола куда-то далеко-далеко. Когда я дошел до швов, я даже мысленно запел. Я был просто счастлив, что сделал первую свою самостоятельную операцию.

Я был так увлечен, так уверен и так спокоен за исход, что, конечно, и не предполагал, что последние стежки, и аккуратные культи, и палочки с йодом, и стерильные повязки уже совсем не были нужны человеку, лежавшему на столе.

— Все, — сказал Иван Андреевич и сдвинул свою шапочку с затылка на брови.

— Как это «все»? — каким-то чужим голосом переспросил я.

— Все, — повторил он.

Только тут я по-настоящему понял, что означало это «все».

— Адреналин!.. — прохрипел я. — Большую иглу и адреналин!

Сестра вопросительно взглянула на Ивана Андреевича.

Он кивнул.

Я схватил иглу и всадил ее почти на всю длину туда, где должно находиться сердце. Нет! Он не мог умереть! Не мог умереть человек, которому я сделал операцию! Я выдавил в иглу три шприца адреналина.

— Помогает только иногда, — сказал Иван Андреевич, — но не в этом случае...

Все вокруг стало вдруг приобретать реальные очертания, как на листке фотобумаги, который бросили в проявитель.

Белые квадраты кафеля, черные квадраты окон, гладко выбритое лицо бывшего человека, следы земли на левой щеке. Откуда-то появилась страшная слабость и ноющая боль в пояснице.

И только две мысли: «Умер... Не может быть... Умер... Не может быть... Умер,.. Не может быть...»

— Заполнишь историю болезни, опишешь операцию, проставишь причину смерти, — отчетливо произнес Иван Андреевич.

— А... кто это? — У меня пересохли губы и пропал голос. Я ничего не знал об этом человеке.

— А кто его знает, кто? — совсем просто сказала нянечка. — Документов при нем никаких. Суббота ведь... Небось, не на работу шел устраиваться.

Она нагнулась, закрыла простыней таз, в котором лежали ноги, и понесла этот таз из операционной.

Я стоял в каком-то оцепенении и не мог оторвать глаз от того, что лежало на столе.

— А ты чего? Совсем расквасился? — осторожно заговорил Иван Андреевич. — Ты не квасься. Ты молодец. А его-то уже ничего не спасало, Это мне сразу ясно было. Кабы на полчаса раньше... А ты все отлично сделал. Теперь навсегда запомнишь.

— Если бы была хоть малейшая надежда, вызвали бы второго хирурга? — спросил я, глядя на мертвого.

— А ты считай, что он не умер. Ты все сделал правильно. Для тебя он не умер...

— Значит, обманули, — совершенно убито сказал я и вышел из операционной.

Я сидел в дежурке один на табуретке и смотрел в темноту окна.

В принципе не имело никакого значения, обманул меня Иван Андреевич или не обманул. Видимо, он прав. Если бы на полчаса раньше. Я мысленно повторил весь ход операции. Сестра отвозила его в палату. Я сидел всю ночь у его постели. Он поправлялся. Я хлопотал о его протезах. Он был первым человеком, которого я спас. Если бы на полчаса раньше! И я опять думал об одном и том же. И еще я думал о том, что кончилось что-то для меня этой ночью... И что-то новое началось... Но не понимал, что именно кончилось и что началось.

Потом, как в тумане, уселся рядом со мной Иван Андреевич и, как сквозь вату, говорил что-то. Про то, что вот так именно и становятся взрослыми. Что только тогда приходит мужество, когда сам видишь, как жизнь переходит в смерть.

Потом я, не раздеваясь, распластался на койке. А он все говорил, говорил, пока я не отключился.

Все утро мне казалось, что у меня должны появиться седые волосы. Я долго смотрелся в зеркало, но не обнаружил, к сожалению, ни одного. Только синяки под глазами.

— Серебро ищешь? — улыбнулся Иван Андреевич.

Я промолчал.

— Будут еще у тебя серебряные ночи...