Помоги проекту - поделись книгой:
Он знал, что в своих скупых рассказах и откровениях Крайз обычно не врет, не преувеличивает и не пытается хоть как-то искажать реальные факты и события. Для сознания Фризского Чудовища ложь представлялась настолько противоестественной, что он оказывался неспособным предаваться подобной страсти даже когда это было крайне необходимо. Для его же блага.
5
...И вот сегодня Отшельник впервые взглянул на работу Понтия Пилата, известного по лагерным документам под кодовым номером «Зомби-08», а также под именем бывшего сержанта Петра Гронова.
Сразу же бросилось в глаза, что большую часть «распятия» занимает... лицо Иисуса. До ног дело вообще не дошло, туловище первосвятителя обрывалось где-то на уровне живота, но зато над лицом зомби поработал с какой-то особой тщательностью: оттачивая каждую его черту, воспроизводя душевное томление и физические муки; превращая лик Господний в воплощение вселенской жертвенности.
При этом было абсолютно очевидно, что человек, сотворявший этот образ, обладает каким-то искаженным мировосприятием. Гордаш вспомнил рассказ преподавателя семинарии, который в свое время начинал свой собственный «путь к Богу» в скромной должности психиатра.
Так вот, однажды этот психиатр-преподаватель поведал о талантливом выпускнике художественного училища, который уже в палате «психиатрички» умудрялся рисовать вполне реалистические, причем не без искры божьей, полотна. Единственной особенностью его творчества оставалось то, что создавал он свои картины как бы «вверх ногами». И всякий раз, когда, рассматривая их, психиатр пытался придать им естественное положение, художник возмущался, вырывал картину из рук, возвращал в прежнее положение, а доктора называл «безбожным психом», что, конечно, отчасти было верно.
Отшельник не сомневался, что любое замечание по поводу эстетики своего произведения «зомби ноль восемь» воспримет в том же духе, что и психически больной художник из одесской психиатрички. Только поэтому никаких замечаний так и не последовало. Гордаш понимал, что если этот зомби-шедевр и подлежит какому-либо критическому анализу, то не в этой компании и не с участием самого зомби-творца. Задумывался мастер и над тем, кто станет оценивать его собственные работы и будут ли они когда-либо оценены. Правда, в последнее время бывший семинарист все больше склонялся к мысли, что не нуждается ни в каких оценках и признаниях, поскольку высшим является его собственный суд — суд Мастера, суд Творца, и тем не менее...
Когда спустя несколько минут Орест показал произведение сержанта Гронова гауптштурмфюреру Штуберу, тот удивленно осмотрел его и пожал плечами.
— Я поведал о нашем замысле главному «зомбисту» лагеря доктору Клоду Мартье, — вертел он скульптурку между пальцами. — Как это ни странно, доктор уверяет, что столь тонкие навыки, как те, что проявляются талантом скульптора, у зомби сохраняться не могут.
— Тогда, что Мартье скажет, увидев созданное им «распятие»?
— Вот это мы сейчас и узнаем.
Вместе с зомби они сели в машину гауптштурмфюрера и через несколько минут уже были в «Лаборатории призраков». Пока доктор был занят приготовлением по каким-то старинным рецептам вуду колдовского зелья, врач-эсэсовец Устке, ведавший зомби-моргом, устроил Штуберу и Отшельнику экскурсию по своим владениям, отказав при этом в праве заходить в морг «Зомби-08».
Согласно требованию доктора Мартье, ни один оживленный зомби не должен был вновь оказываться в морг-отсеке. Устке не знал, чем это требование мотивировалось; скорее всего, гаитянин стремился придать ему некую морально-этическую окраску, однако придерживался его, как одной из непреложных традиций «Лаборатории призраков», отказываться от которой ради зомби Гронова не стал. Да и гауптштурмфюрер нарушать её тоже не решился.
Вилли понимал, что без своих собственных заповедей, предрассудков и традиций такие богоугодные заведения, как зомби-морг и «Лаборатория призраков» существовать попросту не могут. А уж кто эти заповеди и предрассудки формирует и чем они оправданы — особого значения не имело.
Ничего нового для Штубера здесь не открывалось. Он уже не однажды бывал в этом вырубленном в каменистом грунте зомби-морге, воздух в котором всегда оставался сухим и чистым, без малейшей примеси затхлости или трупных газов, поскольку специальные сушильно-вентиляционные агрегаты исправно поддерживали все необходимые атмосферные показатели на заданном уровне. Он множество раз видел тела подобных полумертвецов, кандидатов в зомби, которые покоились в обычных, грубо сколоченных деревянных ящиках, так же мало напоминающих по своему внешнему виду гробы, как само это подземелье — облагороженную молитвами часовню.
А вот Орест Гордаш оказался здесь впервые. Отшельник, конечно же, тоже был наслышан об этом дьявольском морге и давно мечтал наведаться сюда, однако представилась такая возможность впервые, поскольку допускались сюда лишь некоторые особо важные чины СС. Зато теперь, как и недавно побывавший в сей «потусторонней обители» обер-диверсант рейха Отто Скор-цени, он пристально и с каким-то особым душевным трепетом всматривался в выражения лиц полуумерщвленных невольников, инстинктивно пытаясь разглядеть в них черты то ли Сатаны, то ли Иисуса.
На самом же деле ни тех ни других черт там не угадывалось. Это были грубые, изможденные, помеченные печатью обреченности лица, которым даже «фата смерти» не смогла придать хоть каких-то зримых черт благородства, духовной возвышенности или хотя бы жертвенного великомученичества.
— Жизнь все еще окончательно не рассталась с ними, а смерть их так и не приняла, — окрестил их своим нагрудным распятием Отшельник.
— Вы правы, — согласился Устке, вежливо склоняя плешивую голову, «облагороженную» двумя большими родимыми пятнами на темени и затылке. — Они так и зависли где-то посредине между тем и этим мирами. Вряд ли Природе ведом более откровенный пример беспардонного вмешательства человека в дела и заповеди Творца.
— А как прикажете относиться к самому банальному убийству? — спросил Отшельник, медленно переходя от гроба к гробу, словно прощался с теми, кого уже через несколько минут должны были предать земле.
Устке замялся, но Штубер, этот «великий психолог войны», уже заинтересовался их рассуждениями, поэтому нетерпеливо подстегнул начальника зомби-морга:
— Высказывайтесь, главный зомби-палач «Регенвурмлагеря», высказывайтесь. Вы же знаете, что обычно я внемлю каждому слову, молвленному моими подчиненными в этом заупокойном храме.
— Простите, гауптштурмфюрер, но позволю себе напомнить, что перед вами врач.
— Даже так? Вы все еще продолжаете считать себя медиком?! — с вызовом хохотнул Штубер. — Оказывается, всех этих полумертвецов вы пытаетесь излечивать? Мне-то казалось, что, наоборот, умерщвлять.
— Допустим, я пока еще сам не знаю, как все это, — широким жестом сеятеля смерти обвел он уставленную гробами просторную выработку, по самой форме своей тоже напоминающую очертания гроба, — следует именовать на самом деле. Но согласитесь, что это заведение именуется моргом, а не как-то иначе.
— «Зомби-моргом», если уж быть точным.
Только теперь Штубер вдруг поймался себя на том, что так и не выяснил: то ли создатели «Лаборатории Призраков» только потому и избрали эту выработку, что по очертаниям, по самому абрису своему она напоминала гроб. Особенно это бросалось в глаза, когда начинаешь осматривать потолок, под которым неминуемо ощущаешь себя так, словно уже оказался под крышкой гроба; то ли шахтеры-проходчики специально постарались, приспосабливая одну из тупиковых ветвей карстовых пустот под «упокойную» для зомби...
— Кстати, обычными, гражданскими моргами тоже ведают медики, разве не так? — уязвленно уточнил врач-эсэсовец. — Увы, содержание этих богоугодных заведений все еще входит в сферу медицины.
— Не спорю, входит.
— Понятно, что мне приходилось много размышлять о судьбе этих несчастных, — признал Устке. — Когда оказываешься на такой вот странного рода службе, неминуемо начинаешь задумываться над множеством тайн бытия, над превратностями жизни и смерти.
— Над множеством — не стоит, унтерштурмфюрер, — упредил его философствование заместитель коменданта лагеря. — У нас для этого слишком мало времени. Сосредоточьтесь на вопросе, затронутом лучшим «распинателем» нашего подземного «Зомби-Лувра», или, как я уже назвал его в своих записках из преисподней — «Лувра Распятий». При этом учтите, что все философские постулаты доктора Мартье мне известны.
6
Устке нервно прошелся раз-второй вдоль ряда ящиков-гробов, в которых лежали кандидаты в зомби. Созерцая эти его метания, Штубер ощущал, что теряет не только желание, но и способность хоть каким-то образом ехидничать, а тем более — язвить.
Нет, этого тебе не понять, сказал себе один из
«Так, может быть, ты не тем занимаешься сейчас, а, барон фон Штубер? — попытался теперь Вилли всю ту язвительность, с которой только что окрысивался на Устке, выплеснуть на самого себя. — Может, хватит подвизаться в подмастерьях всем известного фронтового ордена убийц и самое время позаботиться о создании секретного рыцарского ордена зомби-творцов? Тем более, что первые кандидаты в рыцари сотворяют и зомби и самих себя прямо на твоих глазах!»
Устке не знал и не мог знать, какими благочестивыми мыслями занят мозг барона, но каким-то рабским чутьем уловил, что в эти минуты вести какую бы то ни было полемику со Штубером бесполезно.
— Согласен, — обратился он к Отшельнику, — убивая, мы тоже вмешиваемся в деяния Творца. Но при этом всего лишь прибегаем к одной из разновидностей умерщвления, предусмотренного самой природой. Ибо не нами, грешными, а Создателем предначертано было, что человек сам способен убивать себе подобных и ими же может быть убит. Что ему предоставлено право умирать естественной смертью, погибать при трагических обстоятельствах или кончать жизнь самоубийством.
— Однако мудрость бытия все же заключается не в этом... — как бы между прочим подыграл ему Штубер. — Главное, что ваш Создатель расщедрился на право каждого из нас... убивать, а значит, вершить судьбу себе подобных.
Устке запнулся на полуслове и несколько мгновений вопросительно смотрел на Штубера, пытаясь уловить логику его рассуждений, в которых ему уже чудился некий софизм, некий философский подвох.
— Правильно, создатель расщедрился на право каждого из нас убивать, — неуверенно как-то продолжил он. — Причем убивать не только на войне, но и в любые прочие времена — из-за какой-то банальной мести, в порыве ревности или же во время разбойной «охоты». А вот зомбирование, сотворение зомби-человека... Можем ли мы считать зомби-умерщвление убийством?
Поначалу Штубер воспринял этот вопрос как риторический, но, убедившись, что подчиненный Фризское Чудовище упорно держит паузу, проворчал:
— Сдаюсь, пока что я не готов отвечать на все заповеди зомби-творца. Для этого понадобилось бы сотворить не только целое поколение этих недочеловеков, но и написать для них новый «Ветхий Завет».
— Постойте, постойте, — неожиданно оживился Устке. — А ведь то, что вы только что изрекли, — идея. «Новый Рейхс-Завет».
— Лучше сразу же назвать этот труд «Библией зомби», — вспыхнули глаза и у самого Штубера, признательного Устке за то, что тот сумел оценить как-то слишком уж буднично сформировавшийся замысел. Который вполне можно было считать гениальным. Без всякой там по-христиански ложной скромности. — Или «Зомби-Библией». Стоит ли терзать себя всякими филологическими изысками? В котором, вместо Христа, спасителем рода человеческого будет числиться доктор Мартье. Или его непосредственный патрон Отто Скорцени. Вторая кандидатура даже выглядит предпочтительнее.
Устке склонился над одним из полумертвецов, пытаясь присмотреться к цвету лица, на который всегда обращал внимание доктор Мартье, но Штубер нервно одернул его:
— Да оторвитесь вы от своих палаческих дел, христопродавец вы наш! Мартье, Гамбора, Устке, Овербек, Фризское Чудовище, наконец... Разве эти имена не достойны того, чтобы оказаться в одном ряду с библейскими пророками-евангелистами? Да я уже прямо вижу перед глазами главы «Зомби-Библии», озаглавленные «Евангелие от Устке», «Евангелие от Мартье», «Евангелие от Скорцени», «Евангелие — прости меня Господи — от Фризского Чудовища»...
— Простите, а причем здесь Скорцени? — вдруг встрепенулся Устке, доселе увлеченно вслушивавшийся в библейские фантазии обер-евангелиста от СС.
Устке с нескрываемым ужасом взглянул на начальника зомби-морга и с благоговейным трепетом объяснил:
— А вот этим вопросом задаваться не следовало, Устке. Каким угодно, только не этим. Скорцени — «при всем». В том-то и дело, что в нынешней войне Скорцени — «при всем». Если бы войны не порождали таких гениев диверсий, как Скорцени, — внушаю-ще вещал барон, почти склоняясь над смотрителем зомби-морга, который, в свою очередь, все еще склонялся над умерщвленным пленным, проходившим в ведомостях «Лаборатории призраков» уже под кодовым номером «Зомби-541», — они давно лишились бы ореола романтики и героизма, а значит, потеряли бы в глазах воинствующего человечества всякий смысл.
Устке слишком плохо знал Штубера, чтобы понять, что в его словах — убеждение, а что всего лишь ироническая бравада, но на всякий случай миролюбиво признал:
— Теперь улавливаю вашу мысль. «Евангелие от Скорцени». Как не понять?
— Откровениями которого и будет открываться наша с вами «Рейхс-Библия зомби», в которой лично мне, недостойному фронтовику-окопнику, будет отведена всего лишь скромная роль копииста. Если, конечно, совет апостолов-евангелистов не сочтет подобное назначение кощунственным.
Смотритель зомби-морга напомнил было Штуберу, что до сих пор «Библией» национал-социализма, а значит, и самого рейха, было принято считать «Майн кампф» Гитлера, но барон легкомысленно предположил, что после падения рейха этот труд фюрера вряд ли потянет даже на «Ветхий завет», да и то весьма сомнительной святости. И смотрителю зомби-морга пришлось столь же легкомысленно согласиться: «Действительно, вряд ли!».
— Всем вышеизложенным вопросам и будет посвящен один из моих психоаналитических трудов, Устке.
— Начните с того, что в «Лаборатории призраков» мы пытаемся создавать некую разновидность гомо сапиенса, не только не испросив при этом позволения у Господа, но и нагло вторгаясь в его прерогативы.
Устке хотел продолжить свой монолог, но в это время появился доктор Мартье — приземистый худощавый француз с лицом аристократа, испещренным морщинами старого, обожженного всеми северными ветрами померанского[14] рыбака.
Поняв, что привело в его обитель заместителя коменданта и Отшельника, которого Мартье уже хорошо знал, обер-зомбист рейха повел их в свой кабинет, пригласил туда «Зомби-08» и только тогда, близоруко щурясь, поднес статуэтку к самому лицу.
— Я не большой ценитель искусства, — бубнил он, внимательно всматриваясь при этом в выражение лица распятого, — но уверен, что от этого изуродованного нашим зомби распятого Иисуса церковники будут не в восторге. А именно они мнят себя истинными знатоками всего божественного на этой грешной земле.
— Понятно, что выражение лица им не понравится, — согласился с ним Отшельник. — Хотя как раз таким оно, возможно, и было у Христа в тот судьбоносный момент распятия.
— Хватит того, что римляне поглумились над этим иудеем, распяв его на Голгофе, — все еще не отрывал взгляда от статуэтки главный зомбист «СС-Франконии», никак не реагируя при этом на вторжение Ореста в свой монолог. — Зачем же глумиться еще и таким вот жестоким образом вам, распинателям от искусства? — повертел Мартье статуэткой у самого носа. — А, что скажешь, зомби Тронов?
Отшельник перевел его ответ, однако похоже было, что зомби и сам неплохо владел языком рейха.
— Я — «Зомби-08», — по-армейски подтянувшись, ответил этот новоявленный скульптор на неплохом немецком.
— Это нам известно. Я спросил о твоем «Распятии», о лике Христа.
— Я — зомби-воин из роты Свирепого Серба.
— Тоже звучит устрашающе. Что еще ты решил поведать нам... сержант Тронов? — спросил Мартье, заглянув в лежавшую на его столе «амбарную книгу», в которой содержалось краткое досье на каждого из сотворенного им в «Лаборатории призраков» зомби.
— Теперь я работаю с мастером Отшельником. Вырезаю статуи распятого Иисуса.
— Вот тут-то и начинается самое любопытное, — после каждого слова задумчиво кивал головой Мартье, рассчитывая, что наконец-то зомби прорвало и он разродится какими-то словесными тайнами. — Хотелось бы понять, почему ты намерен вырезать их в виде таких вот уродцев. Слушаю, сержант Тронов, слушаю.
Обращаясь к нему по фамилии и воинскому званию, Мартье уже нарушал один из постулатов «Лаборатории призраков» — никогда не напоминать зомби их прежние имена, должности и места рождения, дабы не пробуждать в их сознании проблески былой памяти, сфера которой все еще оставалась неизученной и проявлялась множеством странностей. Из тех постулатов, которые сам же и вводил. Иное дело, что Тронов лишь молча следил за выражением лица и движением губ своего создателя. В эти минуты он был похож на глухонемого, пытающегося считывать сказанное с губ собеседника.
— Я попытаюсь беседовать с этим зомби во время его работы над «Распятием», — пришел на выручку им обоим Отшельник. — Давно обратил внимание, что в это время выражение его лица становится более осмысленным.
— ...И все же побеседовать с тобой, сержант Тронов, следует, — едва скрывая раздражение, проговорил доктор Мартье, очевидно, недовольный своей неудачей. — Причем говорить долго, терпеливо, а главное, обстоятельно. Пока же выйди за дверь и подожди там. Для чистоты эксперимента мы пообщаемся без тебя. — А как только зомби закрыл за собой дверь, обратился к Отшельнику: — Не знаю, что именно вы хотели бы услышать от меня, резных дел мастер, но сразу же замечу: эта искаженность образа Христа происходит не от того, что «Зомби-08» бездарный резчик.
— Согласен, ибо резцом этот самый зомби-сержант пользуется довольно умело. Но, с другой стороны, я требовал, чтобы он попытался скопировать вот это «распятие», — снял он с шеи и положил на стол перед доктором Мартье свой крест. — Можете сравнить: никакого сходства.
— Возникает вопрос: — подключился к их разговору фон Шту-бер, — то ли зомби не способен к такому копированию, то ли он воспринял лишь главное условие задания и попытался создать собственный образ Христа?
Мартье вновь поднес статуэтку, вырезанную «зомби ноль восемь» почти к кончику носа и лишь после этого водрузил на нос очки в покрытой ржавчиной оправе, на которые, судя по всему, не очень-то полагался.
— Единственное, на что я способен, так это расширить круг ваших вопросов еще одним. А возможно, именно так этот зомби и воспринимает, именно так творчески «видит» мученический лик сына Божьего? Почему бы не рассмотреть и такой, психологически самый сложный вариант? Это я уже спрашиваю вас, господин Штубер, как человека, входящего в историю Европы с титулом «величайшего психолога войны».
Штубер и Отшельник многозначительно переглянулись и поняли, что на все те вопросы, которые могут возникнуть в связи с творческими порывами бывшего сержанта Гронова, им еще только предстоит получить ответы, причем искать их придется вместе с сотрудниками «Лаборатории призраков».
— Я понаблюдаю за ним, — молвил резных дел мастер.
— Ведите дневник, Отшельник. Ваши записи могут оказаться неоценимыми. Что же касается этой статуэтки, то она останется у меня, в моей коллекции распятий.
— Не понимаю, почему вы пытаетесь превратить этого человека в резчика по камню, — сказал доктор Мартье и в последний раз взглянув на «распятие», неохотно вручил его заместителю коменданта, словно отдавал свое кровное. — Это бывший боксер. Определенно, что еще в той, боже-человеческой, как я называю её, жизни Тронов был почти нечувствительным к боли, а сейчас он её практически вообще не ощущает.
— То есть советуете готовить его к роли диверсанта? — оживился Штубер.
— ...Тем более что Гамбора неплохо овладел методикой подготовки зомби-воинов и зомби-диверсантов, — поддержал его замысел доктор Мартье.
Отшельник бросился отстаивать своего подмастерья, напомнив, что таким образом они теряют талантливого скульптора и что существует человек, который точно так же нечувствителен к боли. Это камнетес, которого все знают как отца Никодима. А поскольку камнетеса найти проще, нежели скульптора, то почему бы в роли диверсанта не испытать этого самого Никодима.
— Рядового Ермакова, — уточнил Мартье, вновь заглянув в свой «гроссбух». — Подтверждаю, он тоже почти нечувствителен к боли.
— Но его еще только предстоит превратить в зомби, — напомнил им обоим Штубер, резким движением руки пресекая дальнейшие попытки спорить с ним. — Сколько времени понадобится, чтобы подготовить из Гронова зомби-диверсанта?
— Если учесть его прошлый фронтовой опыт, а также то, что подготовку по программе зомби-воина сержант Тронов уже прошел...
— Недели этому вашему Гамборе хватит?
— Вам хорошо известно, что Гамбора склонен к экспериментаторству. В отличие от меня, приверженца традиций жрецов вуду.
— Война всем нам оставила слишком мало времени на наши эксперименты, доктор Мартье. В том числе и на один из величайших экспериментов человечества — создание Третьего рейха.
С грустью потупив взоры, офицеры СС угрюмо помолчали, словно поминали покойника.
— Не гарантирую, что мы произведем на свет двойника обер-диверсанта рейха Отто Скорцени...
— Если бы вам это удалось, я бы тотчас же вздернул вас. Просто так, на всякий случай.
— Никогда не сомневался в вашей щедрости, — тяжело, словно ржавыми шестернями, шевелил своими морщинистыми челюстями доктор Мартье.
— Кстати, для диверсионной операции, замысел которой уже несколько дней вызревает в моих фантазиях, вы, Отшельник, тоже понадобитесь. Не решил, для какой именно роли, но ощущаю, что понадобитесь.
— Не знаю, какой из сержанта Гронова выйдет диверсант, но как скульптора мы его потеряем. Какой в этом смысл? У нас много других зомби. Хотите, поищем вместе. А еще лучше — положиться на опыт Фризского Чудовища. Причем только что вы сами велели вести записи по поводу творческих успехов «Зомби-08».
Однако у Штубера было свое видение судьбы этого человека и свои планы, посвящать в которые Отшельника он не собирался.
— Почему вы считаете, что как скульптора мы его потеряем? В течение двух часов перед отбоем Тронов в вашем распоряжении. Если он пожелает еще часик прихватить после отбоя — не возражаю.
— На это и будем ориентироваться.
— К тому же не уверен, что на задание мы отправим Гронова уже на следующий день после завершения зомби-диверсионного курса.
— Но отправлять будете только Гронова? Речь идет только о нем или обо мне — тоже? — Отшельник явно пытался произнести свои вопросы как можно безразличнее, но гауптштурмфюрер уловил, что скрыть волнение ему не удалось.
7
Поделиться книгой: