Воскресший гарнизон

— А что, — вернулся к своей недовысказанной мысли Скор-цени, — все логично: зомби-войска еще только зарождаются, а командующий уже назначен. Причем действовать он будет под какой-то кличкой, выбор которой, естественно, поручим барону фон Штуберу. Как оказалось, он у нас спец по названиям войск и агентурным псевдо их командующих.

— Так вы, Штубер, считаете, что название дивизии «Мертвая голова» — словно бы специально придумало для частей зомби-войск?

— Если учесть, что речь идет о полуумерщвленных или, наоборот, полуоживленных русских пленных.

— Ассоциации у вас однако, Штубер, — поморщился Скорце-ни, совершенно не предполагая, что Гиммлер неожиданно изречет свое традиционное: «А что, в этом что-то есть».

* * *

...Впрочем, все это в прошлом, а сейчас, здесь, на полигоне «Регенвурмлагеря», Овербек недоверчиво спросил:

— Чего вы от меня добиваетесь, Штубер?

— Пытаюсь понять, что скрывается за тем, что вы не договариваете. — Штубер так и не выяснил, знает ли Овербек, что спасителем его оказался Скорцени. Но предполагал, что тот догадывается.

— У вас что, есть право на приказ погубить здесь этот зомби-отряд?

— Нет, конечно. Кто ж его отдаст, такой приказ? И все же... Эксперимент со смертью над воскрешенными после смерти. Согласитесь, над этим стоит подумать.

Штандартенфюрер понимал, что Штубер явно провоцирует его. Но понимал и то, что «величайший психолог войны» прибегает к этому не из желания подставить его, а из стремления действительно, причем как можно скорее, произвести этот самый «эксперимент со смертью над воскресшими...».

— Это обычных окопников реальная опасность могла бы отрезвить, но только не зомби-воинов. Они сражаются, как истинные храбрецы.

— Во всяком случае, в этом нас уверяют чернокнижники из «Лаборатории призраков». Однако в настоящем бою мы их пока что не видели.

— Зомбирование придумали не в подземельях «Регенвурмлагеря». Прежде чем превратить в зомби, этих парней травили зомби-ядом, которому по силе убиения нет равных в мире[9]. Так что теперь уже смерти для них попросту не существует.

— ...Поскольку через смерть они уже прошли, — продолжил его мысль штурмбанфюрер СС. — Вы это имели в виду, Центурион? Как должен воспринимать жизнь человек, прошедший через смерть? Разве не в познании этой загадки кроется смысл всей философии жизни?.. Или смерти? — тотчас же усомнился бывший командир антипартизанского диверсионного отряда «Рыцари Черного леса». — Вопрос-то почти гамлетовский. Не ощущаете? Стоит поразмыслить.

3

Отшельник до сих пор не мог понять, каким образом он учуял в этом худощавом жилистом «зомби ноль восемь» прирожденного резчика. Правда, первым на него все же обратил внимание гауптштурмфюрер Штубер, который выдернул этого парня из вереницы ему подобных в одном из забоев, где тот носил камни от работавших отбойными молотками проходчиков до вагонеток. Однако произошло это случайно. Впрочем, кто знает? С той поры, как бывший семинарист оказался в подземельях «Регенвурмлагеря», его постоянно сопровождали какие-то случайности, очень смахивавшие на мистику.

А что касается самого резчика-камнетеса, то однажды Отшельник решил отыскать фон Штубера, чтобы попросить у него кого-то из пленных в помощники. Обязанности этого подмастерья представлялись несложными: он должен был делать начальную обработку камня, отсекая то лишнее, что нельзя использовать для сотворения очередного «распятия».

Подойдя к одной из ближайших караулок, Орест стал свидетелем своеобразного допроса, учиненного там Штубером «Зомби — 08» в присутствии Крайза. Барон всячески пытался разговорить гиганта-зомби, стараясь выяснить, кто он по армейскому чину, откуда родом и чем занимался до войны, однако зомби — из русских пленных — лишь упорно, с налетом идиотской тупости на лице твердил: «Я — зомби ноль восемь», буквально выводя этим Штубера из себя.

Трудно сказать, чем бы этот допрос закончился, если бы старого диверсанта вдруг не осенило: а ведь из этого упрямца, которого в «Лаборатории призраков» готовили по «программе зомби-шахтеров», мог бы получиться неплохой зомби-диверсант.

Возможно, ошибка в том и заключается, решил он для себя, что для той или иной программы — «зомби-шахтеры», «зомби-ремонтники», «зомби-спасатели», «зомби-воины», «зомби-палачи» или «зомби, обслуживающие морги и крематории»... — мы поставляем целые партии новоявленных зомби. В то время как для отдельных программ, в частности, для подготовки «зомби-воинов» и «зомби-диверсантов», нужно вести особый физический и морально-психологический отбор, причем не только среди «первичного людского материала», но и среди самих зомби.

При этом бывший командир антипартизанского отряда «Рыцарей Черного леса» даже расхохотался, представив себе, до какого сумасшествия можно довести даже самого терпеливого из следователей НКВД, подсунув ему в образе арестанта такого вот зомбированного агента, только теперь уже подготовленного по «зомби-диверсионной программе», да к тому же с прирожденно приглушенным восприятием боли!

Когда барон насладился своим собственным допросом, Орест Гордаш, известный в СС-Франконии исключительно под кличкой Отшельник, попросил выделить ему еще одного камнетеса.

— Но у вас уже трудится двое каменных дел мастеров, — удивленно напомнил ему Штубер.

— Никакие они не мастера. Обычные ломовики, которым лучше было бы работать в карьере.

— А вам, величайший из мастеров, — скептически ухмыльнулся Штубер, — кто нужен?

— Настоящий камнетес, с задатками скульптора.

— Может, вам все-таки стоит вспомнить, что мы находимся в подземном лагере СС, да к тому же где-то в глубинах Восточной Померании, а не в окрестностях Монмартра, этого пристанища гениев резца и кисти?

— ...Который мог бы тщательно готовить каменные плиты к окончательной шлифовке под образ, — спокойно завершил свою мысль Отшельник, не обращая внимания на язвительный тон барона фон Штубера. Хотя и соглашался, что и без его подмастерий дел у заместителя коменданта и начальника охраны «Регенвурмлагеря» хватает. — Он принимался бы за дело уже после того, как эти ломовики основательно подготовят каменный монолит к скульптурной обработке.

— Понимаю, нужен настоящий подмастерье, ученик. Хотите сказать, что вам известен пленный или зомби с такими задатками?

— Пока не известен.

— Вот и мне, господин «обер-распинатель рейха», — тоже, — резко заметил барон. — Разве что... — добавил, было, он, однако осекся на полуслове.

Как и Отшельник, Штубер вдруг обратил внимание на то, с каким интересом «Зомби-08», доселе стоявший с абсолютно отсутствующим видом, вдруг начал всматриваться в линии большого деревянного распятия, висевшего на груди «обер-распинателя». Нет, это не был благоговейный взгляд верующего, хотя религиозный сегмент памяти зомби жрецы из «Лаборатории призраков» благоразумно пытались сохранить. Не просматривалось во взоре бывшего красноармейца и ничего такого, что выдавало бы в нем классовое невосприятие Христа, которое со школьных лет насаждалось в его сознании.

Судя по всему, «Зомби-08» интересовало сейчас не, кто там «принимает» сейчас муки на кресте, а как эти муки воспроизведены мастером в дереве.

Лишь уловив это порыв, Орест буквально сорвал крест с шеи и подал его зомби. В течение нескольких секунд тот благоговейно перекладывал вырезанное самим Отшельником распятие из руки в руку, словно обжигался о него, и впервые за все время общения со Штубером и Орестом, глаза его по-настоящему оживились, освещаясь при этом какой-то внутренней осмысленностью.

— Так, именно так все и должно выглядеть, — взволнованно проговорил зомби, трепетно проводя пальцами по линиям тернового венка и тела Христового. При этом Орест обратил внимание, что глаза его закрыты, а голова запрокинута; в эти мгновения он доверял только одному восприятию — своих пальцев, их чувственности, их профессиональной памяти.

— И все же на религиозного фанатика он не похож, — вполголоса, тоном врача, высказывающегося по поводу сомнительного диагноза своего пациента, произнес Штубер.

— На религиозного — нет. Это уж точно. Потому что на самом деле перед нами фанатик резца, — ответил Отшельник. И, пристально проследив за нервным движением пальцев «Зомби-08», спросил его: — Тебе уже приходилось вырезать такие «распятия»?

— ...Вырезать, — откликнулся тот, слегка приоткрыв глаза.

— Твой отец и дед были резчиками по дереву?

— Отец, дед... Вырезали из липы.

Отшельник и Штубер переглянулись.

«Вот это он и есть — перст Божий! — прочитывалось во взгляде Ореста. — Сам Господь послал мне этого человека».

«Ну, кому именно и ради чего он послал этого человечка — нам еще предстоит выяснить», — мысленно возразил ему барон.

— Он даже запомнил, что вырезали из липы! — обратил Отшельник внимание барона. — Самая мягкая, податливая древесина, вырезать из которой любо-дорого. Потомственный резчик, выходит. Родовое ремесло. Родственная душа, — выплескивал Гордаш все то волнение, которое накапливалось в эти минуты в очерствевшей и наполовину обездушенной душе зомби.

— Те двое резчиков, которые уже работают с вами, на зомби вроде бы не похожи, — молвил штурмбанфюрер.

— Верно, те — из обычных пленных. Да только не резчики они, не скульпторы, а самые обычные камнетесы. Хотя и достаточно умелые.

— Уж не собираетесь ли вы создавать здесь артель камнетесов и скульпторов, Отшельник?

— Если этот зомби окажется настоящим резчиком, не попрошу больше ни одного пленного, — заверил Орест. — Кстати, как зовут этого человека?

— Все зомби проходят у нас под номерами, — напомнил ему Штубер.

— Не могу я к мастерам своим обращаться «по номерам». Тем более — к мастерам, которым выпало создавать целую галерею ре-генвурмлагерных «Распятий». Кстати, они так и могут остаться в анналах искусствоведения под определением «Регенвурмлагер-ное распятие номер один, два и так далее...».

— Ну, относительно того, что они были «лагерными», — покряхтел Штубер, — еще следует подумать. Времена-то будут другими. А вот что касается имени скульптора, то чего уж проще? Коль уж речь зашла о библейских реалиях, зовите его просто... Понтием Пилатом[10], что прекрасно будет восприниматься не только в библейском контексте, но и в русле идеологии нашего с вами национал-социализма, — снисходительно ухмыльнулся барон. — Согласитесь, бывший семинарист, что так бичевать и с таким сладострастием распинать иудеев, как это позволял себе Понтий Пилат, никто больше не решался. Так что стоит ли по этому поводу создавать себе проблемы?

— Не знаю, согласится ли с этим история Иудеи.

Со столь же снисходительной улыбкой Штубер вместе со своим адъютантом Родлем провел «распинателей» к выработке, в которой они должны были создавать первое «Распятие». Как и во время предыдущего визита сюда барона[11], камнетесы встречали своего мастера со слегка склоненными непокрытыми головами, а слушали его с каким-то особым благоговением, как слушают лишь очень почитаемого пастыря. Вырубленная ими из большого каменного монолита заготовка теперь уже более четко очерчивала контуры будущего креста и даже контуры некоего подобия тела страдальца, чем они просматривались во время предыдущего появления здесь штурмбанфюрера СС Штубера.

С минуту, при свете двух мощных прожекторов, барон придирчиво осматривал это «недоношенное» творение рук человеческих, не произнеся ни слова. Затем так же придирчиво осмотрел камнетесов. Он помнил, как во время прошлой инспекции этой выработки один из подмастерий, худощавый и радикулитно согбенный, в произношении которого четко улавливался белорусский акцент, недовольно проворчал::

«И зачем им, нехристям, понадобился этот крест?!»

«Ну, распятие ведь», — пожал плечами его напарник, тоже не подозревая, что эсэсовец прекрасно владеет русским. Что же касается распятия, то он считал, что разгадка его появления здесь кроется в смысле и предназначении самой скульптуры.

Штубер помнил, что звали этого достаточно рослого и даже в скелетной худобе своей все еще довольно мощного мужика «отцом Никодимом». В прошлом он был священником, за что коммунисты засадили его в один из «лесоповальных» концлагерей, затем оказался в роте штрафников и уже оттуда раненым попал в плен.

Барон сам рекомендовал его Отшельнику после того, как один из внедренных в отряд пленных агент СД открыл для себя, что Никодим почти не ощущает боли. Причем дело было не в христианской многотерпимости его, а именно в том, что к болям человеческим священник этот по каким-то причинам действительно оставался глух.

«Как же они собираются отмаливать грехи свои перед муками Господними, — упорствовал в своем неверии белорус, — когда сами же эти муки возрождают в камне, через убийство и мучения?».

«Так ведь «распятия» эти они ставят вовсе не для того, чтобы, глядя на них, молиться, — был более близок к истине его собрат по топору. — Таким способом эсэсовцы нас попросту запугивают. Кресты Иисусовы для них — что-то вроде сатанинской метки. Чтобы на каждого замученного в этом подземелье — по «распятию».

Уже за одни эти слова Никодима следовало бы отправить в крематорий, однако Штубер все еще ценил его, как экспонат своей психологической коллекции «людей войны».

— Не слишком ли медленно трудятся ваши «голгофские плотники», Отшельник? — придирчиво осмотрел тогда барон творение его подмастерий.

— Не слишком... Если учесть, что над телом того, реально распятого Иисуса, трудился сам Господь.

— Опять лукаво мудрствуешь, — проворчал Штубер. — Дай-ка этому неофиту кусок какой-нибудь древесины, пусть попробует вырезать нечто подобное твоему нательному распятию. Посмотрим, что у него получится. Принимать работу буду лично, через двое суток.

— Двое — слишком мало, господин штурмбанфюрер.

— Для все еще полуживого пленного, каковым являешься и ты, Отшельник, — да, маловато. Но не для полуумерщвленного зомби.

Лишь недавно часть этой же выработки была отгорожена каменным перестенком и обшита бревнами. Этот закуток и стал их, каменных дел мастеров, бараком, в котором могло поместиться шестеро пленных. Но уже в самом бараке был отгорожен еще один уголок, в котором стояли стол и полка с инструментами. Отведя туда Пилата, мастер вручил ему кусок специально припасенной для себя липовой древесины и два разных размеров резца. Затем снял с себя нательный крест, поцеловал, перекрестил и положил на стол перед новым резчиком в виде образца.

— Трудись так, — повелел, — словно тебя самого будут распинать на этом же «распятии». Чтобы не пришлось умирать на своем собственном изделии не от рук палача, а от стыда.

4

Фон Риттер извлек из кармана брюк необъятных размеров носовой платок и, как всегда, когда ему требовалась пауза для раздумий, долго, почти с ритуальной медлительностью, стал протирать свою шлемоподобную лысину.

Дело не в подготовленности «Регенвурмлагеря» к ведению партизанских действий или в способности его принять полноценный боевой гарнизон, понял комендант. Все намного сложнее, и как бы... изысканнее.

Из документов, доставшийся ему в наследство от Овербека, а также из рассказов самого штандартенфюрера, комендант знал, что впервые в «Регенвурмлагерь» фюрер наведался в 37-м году, почти через три года после того, как здесь были возобновлены активные работы по строительству «СС-Франконии»[12]. Именно тогда, по приказу Гитлера, из казны были выделены огромные средства, а также утвержден новый план строительства самого этого подземного города СС, с двадцатью двумя подземными станциями узкоколейки, мощной гидроэлектростанцией, складами, госпиталем и системой его наземной обороны.

Понятно, что теперь, как и во время второго своего приезда, фюрер тоже поинтересуется тем, как идет усовершенствование лагеря. Но времена уже не те. Поэтому фон Риттеру казалось, что на самом деле фюрер прибывает сюда не для инспекционной поездки. Просто ему опять хочется побывать в Черном Каньоне, чтобы остаться там наедине с Фризским Чудовищем. Причем и каньон и чудовище нужны были ему в роли своеобразных аккумуляторов, для какой-то внутренней энергетической подпитки.

Нет, комендант не зря задал адъютанту Гиммлера вопрос о Фридрихе Крайзе. Это была еще одна попытка подступиться к тайне, к которой сам фюрер подпускать его не желал.

Конечно, раньше фон Риттеру никогда не пришло бы в голову увязывать появление здесь фюрера с дьявольскими таинствами Черного Каньона. Да и стремление Гитлера оставаться наедине с Фризским Чудовищем тоже воспринял бы как своеобразное чудачество. Но он хорошо помнил подробности разговора с Крайзом после того, как поступил приказ Кальтенбруннера о присвоении ему первого офицерского чина СС и назначении начальником секретной «Лаборатории призраков»[13].

Очевидно, Крайз потому и предался объяснениям по поводу некоторых тайн своих отношений с фюрером, что комендант открыл ему глаза на роль в его судьбе Отто Скорцени.

— Прежде всего, вы, Крайз, должны знать, — сказал он, как только адъютант, приведший фриза в кабинет коменданта, закрыл за собой стальную дверь, — что на самом это приказ не столько Кальтенбруннера, сколько Отто Скорцени.

Реакция была неожиданно холодной.

— Я это знаю, — с великосветской небрежностью заявил Крайз.

— От кого? — опешил фон Риттер. — Приказ является совершенно секретным.

— Молитвами всех святых, господин барон. — Это «молитвами всех святых» давно стало ходовым выражением Фризского Чудовища, которое он, казалось, употреблял по поводу и без повода. Впрочем, это в самом деле только казалось.

— Вы не поняли меня, унтерштурмфюрер.

— Понял, — все с той же безмятежностью возразил Крайз.

— Я спрашиваю: от кого вам стало известно о причастности первого диверсанта рейха к вашему продвижению по службе?

— Скорцени интересовался мною еще в бытность комендантом этого лагеря штандартенфюрера Овербека. Но уже тогда я догадывался, что интерес ко мне у обер-диверсанта возник значительно раньше.

— Опять эти ваши предвидения? — поморщился фон Риттер.

Когда Фризскому Чудовищу не нравился какой-то вопрос, он обычно давал понять это каким-то особым, «жестяным» рыком прочищая свою луженую гортань. Так вот, в этот раз он прочищал её особенно долго и угрожающе громко, словно предупреждал: «Не вторгайся туда, куда вторгаться кому бы то ни было запрещено самим сатаной!».

— Молитвами всех святых, господин барон. Иногда я знаю то, что мне позволяют знать Высшие Силы, Даже если знать этого решительно не желаю.

— И все же... Когда именно Скорцени заинтересовался вами, унтерштурмфюрер? — попытался сдержать свои эмоции комендант.

Он терпеть не мог каких бы то ни было неясностей в отношениях с подчиненными и бесился от осознания того, что существует некая тайна, в которую его то ли вообще не желают посвящать, то ли обещают посвятить чуть позже. И если он все еще стремился сдерживать свои эмоции и обращался к Фризскому Чудовищу с предельной вежливостью, то лишь потому, что речь все же шла об обер-диверсанте рейха.

Иное дело, что всю эту затею с возведением Крайза в чин лейтенанта войск СС бригаденфюрер считал такой же безумной, как и стремление своего предшественника на посту коменданта, ныне опального штандартенфюрера Овербека «облагородить и освятить» все участки «Регенвурмлагеря» каменными изваяниями распятий Христа,

— Скорцени заинтересовался мною еще тогда, когда стало известно, что моей личностью впервые заинтересовался фюрер.

Тогда, во время разговора, фон Риттер тоже достал из кармана брюк свой необъятных размеров платок и так же долго, все с той же ритуальной медлительностью, протирал свою лысину, как и сейчас. Причем в лагере все знали, что появление пота на азиатской черепнине коменданта служило своеобразным признаком удивления чем-либо или же очередного душевного расстройства. И платком своим фон Риттер пользовался то как белым флагом парламентера, то как красной тканью тореадора. В зависимости от ситуации.

— Разве случалось и такое? — не поверил фризу барон. — Чтобы сам фюрер?..

— Молитвами всех святых, барон!

Фон Риттер помнил, что все попытки штандартенфюрера Овербека приучить Фризское Чудовище обращаться к кому бы то ни было с надлежащим чинопочитанием, оказывались безуспешными. Основательно одичавший за годы своих скитаний по двум архипелагам Фризских островов, Крайз вел себя теперь, как ему заблагорассудится. Вот почему бригаденфюрер решил не повторять ошибок своего предшественника и не портить себе нервы.

— Его интерес к вам был вызван интересом к Высшим Силам, или, как он их еще называет, «высшими посвященными»? Я спрашиваю: фюрера заинтересовала ваша связь с этими силами?

— Наоборот, связь Высших Сил — со мной, — нагло уточнил Фризское Чудовище.

Озадаченный этим ответом, фон Риттер вновь старательно промокнул платком свой черепной шлем, а затем, забывшись, еще долго возил влажным платком по краешку огромного письменного стола.