Время "Ч"

Рауль Кастро, брат Фиделя, также принадлежал к числу тех, кто 24 июля следовал по пути в Сантьяго. Год спустя, отбывая заключение в тюрьме на острове Пинос, он записал в своем дневнике следующие воспоминания об этом дне:

«24 июля 1954 года, суббота. Попытаюсь как можно подробней воспроизвести события того памятного дня, с которого прошел ровно год. Накануне вместе с Педро Миретом и Абелардо Креспо мы гульнули на вечеринке. Я, кажется, перебрал лишнего и на следующее утро провалялся допоздна в постели с сильной головной болью. Мирет, вместе с которым мы снимали комнату на углу Нептуно и Арамбуру, — теперь он и Креспо мои соседи по тюремной камере — отправился куда-то, когда я еще спал. К полудню он вернулся и, застав меня в столь незавидном положении, ни слова не говоря, отлучился на несколько минут и принес бутылку яблочного сока. Весь этот сок он заставил меня выпить и сказал, чтобы я поскорее приходил в себя. Лицо у него было озабоченное; я подумал, что наверняка готовится что-то важное. Мирет опять ушел; через некоторое время позвонил Хосе Луис Тасенде, велел мне никуда не отлучаться и ждать его звонка, потом сказал, что заглянет ко мне сам. Сомнений не было, близилось время «Ч», как мы условно обозначили час выступления. Тасенде появился, как и обещал, к вечеру и передал мне необходимые указания, дав ясно понять, что готовится серьезное дело. В восемь вечера он снова позвонил, и мы договорились встретиться в условленном месте — в доме Лестера Родригеса, неподалеку от университета. Вместе с Тасенде мы забрали часть хранившегося у Лестера оружия и поехали на железнодорожный вокзал. Здесь уже находились 16 наших товарищей — все они перешли в подчинение Тасенде. Вместе с ними мы сели в поезд, идущий в Ориенте; Мирет, Креспо и Лестер отправились туда другим путем.

25 июля, суббота. За всю ночь никто из нас так и не сомкнул глаз. Начинало светать: наступало утро жаркого летнего дня, обычное июльское утро, но мне оно казалось каким-то особенным — его приход возвещал о наступлении дня, который, возможно, сделает нас участниками грандиозных событий.

Члены группы держались в поезде каждый по отдельности, делая вид, что не знают друг друга. Исключение составляли мы с Тасенде — все равно нас видели вместе на вокзале. Через некоторое время Тасенде предложил позавтракать в вагоне-ресторане. Там я и узнал наконец, какое задание ожидало нас впереди.

…От неожиданности я чуть не поперхнулся. Неприступность объекта, который предстояло атаковать, была мне хорошо известна, ведь я учился в Сантьяго, провел там несколько лет. Увидев мое растерянное лицо, Тасенде рассмеялся и похлопал меня по плечу: «Раулито, ты давай кушай получше, а то завтра, боюсь, будет не до еды». Но мне кусок не лез в горло; я с трудом допил пиво и сидел, молча глядя в окно. Поезд тем временем достиг границ Ориенте и подъезжал к развилке близ поселка Альто Седро. Слева показались трубы сахарного завода «Маркане», чуть правее плоская равнина постепенно начинала холмиться горными отрогами Сьерры-де-Нипе, где жили мои родители, где появились на свет мои братья и я. Высунув голову в окно, я с жадностью вглядывался в знакомые окрестности — здесь прошли годы моего раннего детства. Поезд ненадолго остановился в Альто Седро. Я накрыл лицо носовым платком и притворился спящим — в поселке многие меня знали и могли случайно увидеть. Трудно передать, как радовала меня встреча с родными местами, да и, в конце концов, приятно было сознавать, что именно здесь, в Ориенте, начнется наша борьба…»[24]

* * *

24 июля Хенеросо Льянес получил распоряжение явиться на квартиру Абеля. Там он встретился с Фиделем, который дал ему указание немедленно выехать с группой, возглавляемой Педро Марреро. Хенеросо подошел вместе с Марреро к стоявшей неподалеку машине, где ждали трое незнакомых ему людей. Марреро сел за руль и завел мотор. Через несколько минут машина затормозила у бензоколонки.

— На случай, если кто-нибудь спросит, запомните, что мы едем в Варадеро, — предупредил вполголоса Марреро.

Версию с поездкой в Варадеро пришлось пустить в ход довольно скоро. В нескольких кварталах от заправочной станции их остановила патрульная машина. Из нее вышли двое полицейских, держа наизготове ручные пулеметы Томпсона. Один полицейский облокотился на капот, направив ствол пулемета в сторону задержанных; другой, в темных очках, медленно подошел, придерживая локтем висевший на боку пулемет, и подозрительно оглядел сидевших в машине людей.

— Куда путь держите?

— На Варадеро, — голос Марреро звучал бесстрастно.

— Ну-ка, открой багажник.

Все насторожились. Никто, за исключением Марреро, не имел ни малейшего представления о том, что находилось в багажнике. Второй полицейский тоже подошел, держа палец на спусковом крючке. С ленивой неторопливостью Марреро вышел из машины и поднял крышку багажника. Внутри было пусто. Полицейский молча кивнул и махнул рукой, показывая, что можно ехать. Марреро также неспешно вернулся за руль, и машина тронулась. Шоссе постепенно терялось в сгущающихся сумерках, изредка прорезаемых светом встречных фар. Перец въездом в Сан-Хосе-де-лас-Лахас их стала обгонять какая-то машина. Марреро прибавил газ, и сразу же раздался вой полицейской сирены. Марреро прижался к обочине дороги и затормозил. Машина дорожной полиции остановилась рядом. Из окна высунулась голова полицейского.

— Что это вас водит по всей дороге из стороны в сторону?

В машине царило молчание.

— Мой вам совет — почаще тормошите шофера. Случится ему заснуть хоть на чуть-чуть, сразу всем крышка. Поезжайте.

Взревев мотором, полицейская машина рванула с места я, мигнув красными фонарями, исчезла за поворотом. Все облегченно вздохнули. Какое-то время Марреро неподвижно сидел, сжимая обеими руками рулевое колесо; затем машинально, словно в полусне, повернул ключ зажигания и завел мотор.

В Сан-Хосе-де-лас-Лахас шоссе проходило мимо залитой светом центральной площади, где в этот час, как обычно, было многолюдно. Зажатый в тесных улочках, поток машин двигался черепашьим шагом. Автомобиль подпольщиков поравнялся с автобусом, совершавшим регулярные рейсы в Гавану. Хенеросо бросил случайный взгляд на сидевшего сзади молодого человека, странный вид которого невольно привлек его внимание. Искаженное гримасой страха бледное лицо, расширенные зрачки, пальцы, судорожно вцепившиеся в сиденье… Неожиданно он рывком открыл дверцу, выпрыгнул наружу и побежал. Сначала никто ничего не мог сообразить; все стало понятно, когда увидели, что он направляется в сторону готовившегося к отправлению гаванского автобуса. Остановив машину, Марреро в несколько прыжков пересек мостовую и вскочил в дверь автобуса следом за беглецом. Через окно было видно, как, яростно жестикулируя, он говорил что-то позорно бежавшему с поля боя трусу. Через несколько минут Марреро возвратился, сжимая в гневе кулаки.

— Какая подлость! Бросить нас в такой момент… Вот что, я предлагаю вытащить этого каналью из автобуса силком.

Глаза всех четверых были устремлены в сторону автобуса, принимавшего последних пассажиров. Прячась от взглядов бывших товарищей, дезертир сполз чуть ли не на пол; в окне виднелась одна макушка. Выволакивать его силой, как предлагал Марреро, не имело смысла, не говоря уж о том, что мог разразиться громкий скандал. К счастью, беглецу не были известны ни конечная цель поездки подпольщиков, ни план их дальнейших действий.

— Черт с ним, — решил Марреро, — пускай это дерьмо катится на все четыре стороны. Поехали, здесь нам делать больше нечего.

3

Обувная фабрика, на которой работал Эрнесто Гонсалес, бездействовала в очередной раз — царил «мертвый сезон». Свободного времени у Эрнесто теперь было предостаточно, и он решил привести в порядок газончик перед домом.

— Эриесто! — раздался с улицы чей-то голос.

У ограды стоял его приятель Педро Триго.

— Какие новости?

— Зайди ко мне сегодня около двенадцати. Да, и постарайся одеться поприличнее.

В назначенный час Эрнесто явился в дом Триго в белоснежной накрахмаленной гуаябере. Здесь он встретился с Фиделем, от которого получил указание быть готовым к отъезду. Своим родным он должен был сказать, что собирается на Варадеро поразвлечься.

Возвратившись домой, Эрнесто подошел к матери и обнял ее за плечи.

— Знаешь, я решил съездить на Варадеро. Пока не могу точно сказать, когда вернусь. — Голос у Эрнесто слегка дрожал.

— И с кем же ты едешь? — Мать пытливо посмотрела ему в глаза.

Эрнесто нервно стиснул пальцы.

— С друзьями, у них своя машина, они уже ждут меня тут рядом, на углу.

— Что с тобой, сынок, почему ты так взволнован?

— Пустяки, это тебе показалось.

— Как же ты будешь купаться? Ведь ты ничего с собой не взял.

— Все уже в машине, ты не беспокойся.

Эрнесто ткнулся носом в щеку матери и, не оборачиваясь, побежал к машине. Уже отъехав, он не удержался и посмотрел назад. Стоя у калитки, мать провожала его взглядом. Эрнесто поспешно отвернулся.

Машина, за рулем которой сидел Монтане, еще засветло достигла Матансаса. Когда миновали поворот на Варадеро, кто-то с деланным удивлением воскликнул:

— Как, разве мы едем не на Варадеро? А мне так хотелось искупаться!

К полуночи подъехали к городу Колон, где решили остановиться и перекусить. Открывая дверцу, Эрнесто случайно увидел в промелькнувшей мимо машине знакомое лицо. Это был Борис Луис Сайта Колома. Эрнесто сразу же вспомнились тренировки в университетском городке. Обучившись искусству стрельбы из пистолета, он затем сам начал выступать в роли инструктора. Как-то его познакомили с высоким плечистым юношей, который тоже хотел научиться стрелять. Его звали Борис Луис. Между ними завязалось знакомство, переросшее позднее в тесную дружбу. Глядя вслед исчезающей в темноте машине, Эрнесто подумал, что судьба, возможно, вновь сведет их в скором будущем.

Отъехав от Колона несколько километров, они догнали маленький спортивный автомобиль. Фары встречной машины выхватили из темноты лица, двух сидевших в ней людей, и Хиль успел разглядеть Флорентиио Фернандеса и Педро Триго. Он хотел было сказать об этом своим товарищам, но решил промолчать. Хиль все больше склонялся к мысли, что впереди их ожидает серьезное дело, а не очередная тренировка, как он думал вначале.

— Куда мы все-таки едем? — обратился он к Монтане.

— Вперед, — ответил тот.

Следующую остановку сделали в Санта-Кларе. Сидя в углу небольшого придорожного кафе, они увидели, что к их столику двигается здоровенный толстяк в форме полицейского.

— Это ваш «понтиак» стоит у входа?

— Да, а в чем, собственно, дело?

— Переставьте машину в другое место, здесь стоянка запрещена.

* * *

Машина, за рулем которой сидел Хильдо, катила все дальше и дальше на восток, оставляя позади многочисленные города и селения: Санта-Клара, Санкти-Спиритус, Сьего-де-Авила, Флорида… Впереди был Камагуэй, родной город Бенитеса. Что, если выступление произойдет в этом месте? Ведь здесь живет его мать… Бенитес протер сонные глаза и осмотрелся кругом. Багровый шар восходящего солнца поднимался над мглистым горизонтом, как бы указывая направление пути. Его лучи осветили бледные, измученные дальней дорогой лица повстанцев.

К тому времени, когда машина с повстанцами подъехала к Камагузю, зной июльского дня сделался невыносимым. В город въехали по улице генерала Гомеса. Бенитес предложил заехать к своей сестре, у которой они смогли бы пообедать. Все охотно согласились. По дороге они остановились у мясной лавки купить на обед мяса. Бенитесу стало понятно, что не в Камагуэе наступит конец их путешествию. По мере того как они удалялись от Гаваны, ему все больше казалось, что выступление должно быть чем-то очень значительным. «Зачем мы ехали так далеко, если выступление оказалось таким маленьким?» — скажет он потом.

— Ужас как спать хочется, уже три дня, как я глаз не смыкал, — сказал Хильдо зевая и потягиваясь, когда его товарищи возвратились, нагруженные покупками.

— Ты сможешь вздремнуть немного дома у моей сестры, пока она будет готовить обед, — предложил Бенитес.

— Идет, а где это?

— Здесь, неподалеку, на улице Росарио.

Машина проехала вперед по улице Гомеса и свернула на Авельянеду. Мимо промелькнули окна кафетерия, где когда-то Бенитес работал официантом. Он подумал, что, возможно, там сидел кто-нибудь из его старых приятелей, но разглядеть никого не удалось.

Мать Бенитеса жила недалеко от дочери, на улице Эстрада Пальма, 272. Узнав о приезде сына, она обрадовано поспешила навстречу. Бевитес расцеловал всех родственников и сказал, что едет с друзьями в Ориенте на карнавал. Мать недоверчиво посмотрела на сына, потом перевела взгляд на его товарищей, стоявших перед ней с утомленными лицами.

Быстро накрыли традиционный кубинский стол: густая фасолевая похлебка, жаренные в масле ломтики бананов, бифштекс с рисом. Проголодавшиеся путешественники с жадностью набросились на еду. Лишь Хильдо, для которого сейчас сон был дороже всего на свете, поспешил улечься в соседней комнате и тотчас захрапел.

Три часа дня — самое пекло, но нужно торопиться — впереди еще половина пути. Мать Бенитеса с тревогой вглядывается в лицо сына. Здесь что-то не так, думает она; поспешно сняв с себя серебряную иконку с изображением пресвятой девы Марии, она вешает ее на шею Бенитесу и заботливо крестит его на прощание.

Сидя в машине, увозившей его все дальше на восток, Бенитес молчаливо теребил цепочку с иконкой; впервые за все это время ему было неспокойно на душе, в голову лезли мрачные мысли. Внезапно он повернулся к Хильдо и произнес:

— В конце концов, двум смертям не бывать, а одной не миновать, правда ведь?

* * *

Первые лучи восходящего солнца едва-едва окрасили в пурпурный цвет небо над горизонтом, когда группа подпольщиков из Артемисы достигла Матансаса. Кратковременная остановка в небольшом ночном баре — и снова в путь. Через два часа — Колон. У первой же аптеки Сантана затормозил; уже несколько часов его мучила нестерпимая головная боль. Проглотив разом четыре таблетки аспирина, Сантана перебрался на заднее сиденье и закрыл глаза; боль начинала постепенно отступать. Место за рулем занял Пене Суарес, и машина, взвизгнув покрышками, рванула с места. Несколько чумазых ребятишек, подбежавших поглазеть на автомобиль, испуганно отскочили в сторону. Один из них, с виду самый бойкий, крикнул:

— Эй, дядя, ты куда так разогнался? Батисту убивать, что ли?

Озорная шутка мальчишки привела артемисцев в неописуемый восторг. Сантана расхохотался вместе со всеми; головная боль наконец прошла, да и желудочные колики, терзавшие его с самой Гаваны, тоже прекратились.

Смех в машине не утихал на протяжении всего пути — ведь среди них был Грегорио Кареага, известный в Артемисе остряк и балагур. Удивительней всего было то, что этот излучавший оптимизм весельчак занимался далеко не самым радостным на свете делом: Кареага работал в похоронном бюро «Матиас и K°». Некоторые отпускаемые им шутки, правда, несли на себе отпечаток его мрачной профессии. Едва машина отъехала от Артемисы, как он вдруг хлопнул себя по лбу:

— Вот, черт, совсем забыл, мне же надо было повидаться с этим старым хрычом Матиасом!

— Зачем еще? — удивленно спросил кто-то.

— Ну как же! Если дело разыграется не на шутку, представляете, сколько клиентов сразу появится у нашей фирмы! А мы с Матиасом уже тут как тут!

Окинув взглядом кого-нибудь из ехавших с ним в машине, он говорил, сокрушенно вздыхая:

— Как жаль, что я не успел вовремя снять с тебя мерку!

Артемисцы отплачивали ему язвительными репликами в том же духе:

— Кареага, признайся, что ты перед отъездом успел себе заказать в конторе старого Матиаса шикарный гроб со всеми удобствами. Когда мы доберемся до места, он уже наверняка будет готов.

Кареага смеялся вместе со всеми и парировал ответной шуткой.

На середине пути Суарес сообщил, что выступление произойдет в Ориенте. Сантана радостно воскликнул:

— Вот это здорово! Я так давно мечтал побывать в тех местах, где армия мамби бросила клич борьбы за независимость нашей родины! Покажем ориентальцам, что и мы тоже на кое-что способны!

* * *

Крошечный автомобильчик бесстрашно мчался по Центральному шоссе, оставляя позади десятки селений, которые, промелькнув, не успевали оставить след в памяти двух одиноких путешественников — Триго и Флорентино. В пути им приходилось довольно часто останавливаться, чтобы размять затекшие ноги, — сказывались неудобства длительного путешествия в маленькой двухместной машине.

Рассвет едва брезжил, когда миновали Санта-Клару. Было решено сделать кратковременный привал. Флорентино съехал на обочину и тотчас же задремал, уткнувшись головой в рулевое колесо. Триго вышел из машины я потянулся всем телом, расправляя занемевшие мышцы. С востока тянул прохладный ночной ветерок, доносивший пряные запахи цветущих растений. Сделав несколько шагов, Триго опустился на выжженную солнцем траву и закрыл глаза. Сон не приходил: вспоминалась мать, ее прощальный взгляд. Затем он подумал о своем брате Хулио; в памяти всплыли его слова о желании умереть достойно. Где-то неподалеку ухнула ночная сова. Что ждало их впереди? Мысли путались, цеплялись друг за друга… Незаметно для себя Триго задремал. Прогудевший мимо автобус разбудил его через несколько минут. Вернувшись к машине, он увидел, что Флорентино уже проснулся и, позевывая, протирал лобовое стекло. На востоке кровавым пламенем разгоралась утренняя заря.

* * *

К полуночи машина, которую вел Кинтела, достигла Санта-Клары. Город спал, лишь изредка на тротуарах мелькали тени запоздалых прохожих. На одном из перекрестков фары осветили небольшую автомастерскую с бензоколонкой, украшенной эмблемой фирмы «ESSO». На гудок клаксона из домика при мастерской вышел заспанный механик, совсем еще мальчишка. «В такое позднее время редко кто сюда заезжает», — заметил он, вставляя заправочный пистолет в горловину бака. Как бы в опровержение его слов к мастерской подъехала еще одна машина, в которой сидели шесть человек. Трое из них вышли; заметив машину Кинтелы, они тихо перебросились несколькими фразами. Их лица были знакомы Кинтеле — он встречался с этими людьми на одной из тренировок по стрельбе, но по имени никого не знал. Те трое, по всей видимости, тоже его узнали, но продолжали молча стоять у своей машины. Кинтела протянул механику деньги и вернулся за руль.

Выехав за пределы города, он уступил водительское место Хосе Луису. Никто из повстанцев не спал, прогоняя сон беседой. Хосе Луис управлял машиной довольно неумело, и товарищи не упустили случая подколоть его:

— Послушай, Хосе, — обратился к нему Хулио Триго, — ты, наверное, раньше был пилотом, только не забывай, пожалуйста, что мы уже приземлились.

Миновали Камагуэй, и Кинтела вновь сел за руль. Отъехав от города несколько километров, он достал из кармана записку и, тщательно выговаривая каждое слово, громко прочел ее содержание:

— Сантьяго-де-Куба, улица Сельда, 8.

— Значит, мы направляемся в Ориенте?! А что будет дальше?

Повернувшись назад, Кинтела окинул взглядом лица своих товарищей.

— Теперь вы знаете ровно столько же, сколько знаю я. Это все, что я могу вам сказать.

* * *

Расставшись с родственниками Бенитеса, повстанцы продолжили путь на восток. На выезде из Камагуэя Хильдо завернул в ремонтный гараж. Рядом находилась сувенирная лавка, где внимание Тапаиеса привлекла выставленная в витрине белая широкополая шляпа, какие носят в Техасе, — излюбленный головной убор крестьян в окрестностях Камагуэя. Непонятно почему, но Тапанесу давно хотелось иметь такую шляпу.

— Эх, мне бы такую шляпу! — воскликнул Тапанес, забыв, что в кармане у него всего четыре песо.

Хильдо попросил продавца показать несколько шляп. Тапанес выбрал ту, которая ему оказалась впору.

— Нравится? — спросил Хильдо.

— Очень.

— Ну, вот и отлично, — сказал Хильдо и, заплатив за шляпу, вручил ее радостно улыбающемуся Тапанесу.

Неподалеку от городка Виктория-де-лас-Тунас, за Камагуэем, шоссе было перекрыто: армейский пост задерживал для проверки весь проезжавший транспорт. Притормозив, Хильдо высунулся из окна и что-то прокричал, помахав одновременно каким-то предметом, зажатым в левой руке. Солдаты взяли под козырек и показали, что путь свободен. Глядя на их улыбающиеся лица, Тапанес неожиданно почувствовал приступ ярости.

— Ничего, скоро встретимся, тогда посмотрим, как будете улыбаться, — прошептал он, сжимая кулаки.

Через некоторое время проверка повторилась. На этот раз Тапанес понял, почему их пропустили с таким почетом. Размахивая флажком «4 сентября», Хильдо крикнул солдатам:

— Парни, мы из молодежной секции PAU![25]

* * *

Калабасар, 24 июля — день святого Иоанна, покровителя жителей поселка. У местной церкви собралась толпа верующих в ожидании прибытия приходского священника, который должен возглавить процессию. Ее начало назначено на шесть часов вечера. Время уже шесть тридцать, но процессия все не двигается. Семь тридцать — священника еще нет, верующие начинают волноваться. В восемь часов прошел шокировавший всех слух, что «священник играет в карты и проигрался в пух и прах». В восемь тридцать наконец появляется святой отец, и процессия трогается в путь, неся образ покровителя. Раздаются недовольные голоса; кто-то громко говорит, что священник спустил в карты все пожертвования прихожан.

Невольно улыбаясь, Кинтела вспоминал эту нелепую историю, свидетелем которой он случайно оказался накануне отъезда, в то время как их «додж» приближался по Центральному шоссе к поселку Кобре, где находилось святилище официальной покровительницы Кубы богоматери Милосердия — Каридад. Кинтела всегда ощущал внутренний протест против верующих из числа калабасарских богатеев. «Как могли называть себя верующими эти люди, которые велят прислуге сжигать остатки пищи, чтобы они не достались нищим?» — говорил он. Кинтела не был религиозным, но все же ему было интересно поглядеть на знаменитую достопримечательность в Кобре, тем более, считал он, времени у них было вполне достаточно, да и потом неизвестно, представится ли им еще новая возможность побывать в этих местах.

— Давайте заедем в Кобре, — предложил он своим товарищам, завидев развилку с указателем.