Помоги проекту - поделись книгой:
Как много боли, и нет никаких причин, и непонятно, что делать, то ли расступиться, разойтись, раздвинуться в стороны, дать ей возможность беспрепятственно выйти, то ли она все равно будет лезть, просачиваться сквозь тебя там, где захочет, пока не выйдет вся, но сколько ее? и есть ли дно? Жертвоприношение или прощение? Чистилище или причастие? восьмеричный путь или Воскресение? два, три, миллион миров, слившихся в едином единовременном танце, индийские хлебцы в ресторанах в форме церковных просфор, я иду по пластилиновой мандале, смуглокожие бритоголовые херувимы в бордовых одеждах играют на валторнах, раскольник или распутник, расстрига или схимник, наркоман или святой, Махакала или Харон, кто он, мой проводник? или полупроводник, или диэлектрик, я или ты, все течет и плавится, сухие листья шелестят под ногами, но ведь есть место, куда я должна вернуться, откуда эта тема вечного возвращения, заворожившая пифагорейцев, гностиков и Ницше? — какое место, Настя, зачем? — но ведь существует же какая-то система координат, точка отсчета? — да ерунда это все, это все слова, они не имеют смысла, есть множество реальностей и множество путей, и ни один не лучше, а ты зациклилась — христианство, буддизм, ислам — нет, это неправда, я знаю, что есть слова, которые только указывают на смысл, намекают, кивают в его сторону, улыбаются, как Чеширский кот, и есть совсем другие слова, есть Слово, и я это шкурой чувствую, понимаешь, Лешка, я не могу это доказать, я просто знаю, что на самом деле не все равно, какой путь, и то, что для христианина рай, — для буддиста — ад, — да бред это все, ты мне впариваешь какие-то догмы, и Будда, и Христос, и Заратустра, и Махавира, и Мухаммед, и Гурджиев, и еще тысяча других говорили об одном и том же, а люди все переврали, приспособили под себя, создали своды законов, мертвые рамки, и если ты неспособна узнать, увидеть и услышать ту единую Истину, о которой они говорили, это твои личные сложности — ну неужели ты не чувствуешь, что, когда ты заходишь в православный храм или шиваистский храм, ты попадаешь в совершенно разные пространства, там живут различные сущности, там разные ценности — да херня это все, какие сущности? это как в анекдоте, те же самые
Голова раскалывается с хрустом, осыпается луковой шелухой, и из нее вылупливается новая, здравствуй, Настенька, это я — твоя свеженькая головка, namaste![41]
Мы входим в подвальную комнатку со стеклянными витринами вдоль стен, в которых лежат всевозможные серебряные украшения. Ничего особенного, все очень однообразное, много лазурита, почти нет бирюзы. Двое раздолбанного вида европейцев, парень с дрэдами и девушка в грязной майке, копаются в огромной куче цепей и кулонов, лежащей на прилавке, взвешивают отобранные на маленьких электронных японских весах. Перец куда-то отсеялся по дороге, кажется, что он просто поглотился грудами великолепного хлама, превратился в тряпичную куклу и теперь кивает головой туристам из темных углов, братцы-кролики нервно жмутся в углу, обхватывая за спиной руки и с вожделением ожидая комиссии за то, что заманили нас к этому подпольному ювелиру.
Мы перебираем кольца, но ничего занятного не обнаруживается. Кашмирцы не унывают, они приготовили для нас большую программу — продавец танка, продавец ковров, продавец котов в мешке, хаш, кислота, недорого, хорошее качество, героин, кокаин, трекинг в Кашмире, одежда, мы можем заехать к ним в гости, поужинать вместе, мы не производим впечатление кондовых испуганных туристов, мы плавные и мягкие, они путают нашу пластичность со слабостью и глупостью, они в предвкушении того, как они нас поимеют…
Что ж, хаш, — это неплохо, но мы должны продать компьютер, нам нужно закончить это дело, ох, ах, какое счастье, кудахчут кашмирцы, мы хотим продать компьютер? какое невероятное совпадение, просто чудо, они как раз знают одного человека, которому позарез нужен компьютер, глаза нервно горят, только бы не упустить, длинный весь идет волнами, изгибается в стороны и становится похожим на червя, вот здесь вот, сразу за углом, у него крупное туристическое агентство, мы можем пойти туда прямо сейчас, братья ликуют, кудрявый сосредоточенно кивает и многозначительно поглядывает на нас исподлобья, ну и повезло же вам, ребята, ей Богу, всего два дня в Дели, а уже встретили нас, мы ничего не обещаем, но… а потом мы поедем к ним домой и покурим, почему бы нет, ребята, почему бы нет?..
Гашишные разговоры № 2
—
—
—
Мы возвращаемся в гостиницу, если бы мы не были такими расслабленными и неторопливыми, мы бы возненавидели этот fucking business.[49] Мне кажется, для Дели не существует таких понятий, как день и ночь, рикша ноет и пытается выклянчить лишние пять рупий, какие они все капризные, как они любят поканючить — смеется Алексей, десять вечера, на Main Bazar'e без изменений — коровы, нищие, прокаженные, тревеллеры всех мастей и раскрасок, индусы-продавцы, не спешащие закрывать свои лавки в ожидании поздних посетителей, «24-hours service»[50] — национальный индийский хит, индийские мальчики прогуливаются, взявшись за ручки, кричат приветствия, в «Hare Rama» и в соседнем «Adjai», где внизу расположилась German Bakery, кипит жизнь, в холле сидит на рюкзаках ватага израильтян, отбывающих на автобусе в Ришикеш, кто-то сбегает вниз по лестнице, кто-то игриво толкается на ступеньках, со всех этажей несется музыка — Goa-trans, индийские барабаны, «Led Zeppelin», по лестнице слетает бородатый раввин, обитатель синагоги на третьем этаже, проводящий активную миссионерскую деятельность среди подрастающего поколения, и накидывается на фривольно расположившуюся и ждущую автобус компанию, в течение пяти минут он что-то яростно вещает, после чего столь же стремительно удаляется обратно наверх, оставив свою паству заметно приунывшей, смысл этого спектакля так и остается скрытым для непосвященных.
Crowded house, дом тусовок, я очарована и влюблена в этот интернациональный безумный сброд, черт знает во что одетый, заросший щетиной, нестриженый, стильный до безумия, до зависти, в джинсах, шортах, шароварах, майках невероятных цветов, непальских разноцветных свитерах, с пижонскими татуировками на видимых и невидимых частях тела, орущий, смеющийся, замороченный, бритый наголо, обкуренный, никакой, в пакистанских шапках, расшитых жилетках, веселый, варварский, рафинированные шалавы в индийских юбках, коротких маечках, very sexy, super,[51] с проколотыми ушами, носами, губами, девственно невинные, никакой косметики, прожженные стервы в массивных ботинках, с синими ногтями, ангелы на «Enfïeld» ax, шведы, англичане, евреи, поляки, австралийцы, французы, иракцы, датчане, японцы и никого — русских, неужели у нас никогда не появится таких же оторванных путешественников? are you British? Norwegian? Swedish? you said Russian? this is impossible!,[52] блондины, брюнеты, крашеные, с выгоревшими на солнце дрэдами до пояса, в разноцветных индийских распашонках и штанах, одно из-под другого, увешанные украшениями, разнузданные, аскетичные, никто никому не мешает, расслабленные, постоянно помнящие о своих гражданских правах, и пусть только какая-нибудь сука попробует на них покуситься, any problem? it's OK, friend, it's OK,[53] молодые и семидесятилетние аксакалы из первой волны битнической эмиграции, грудные младенцы, фрики, юные вожди краснокожих, в пиратских платках и растаманских вязаных шапочках, кормящие матери, беспредельщики, философы, озабоченные очередной экзистенциальной дилеммой, рэйверы в кислотных клубных одеждах «Space Tribe»,[54] метеоритонепробиваемых и вакуумоустойчивых, продающихся здесь же, в German Bakery, в маленьком магазинчике, открытом предприимчивым сыном Сиона. Разношерстное потомство первых поселенцев с Корабля Дураков, отплывшего из Европы в семнадцатом веке, племя номадов, живущее своей жизнью, в то время как Делёз и Гваттари философствовали в тиши французских кабинетов и сочиняли номадологию и страсти по шизоанализу. Шуты, камикадзе, гении и отбросы общества, наркоманы, мистики, изгои, придурки, маменькины детки, ждущие денег из дома, бродяги, готовые зарабатывать на жизнь чем угодно, юродивые, торчки, удачливые авантюристы, торгующие в Европе экзотическими заморскими цацками, неврастеники и просветленные, обалдевшие, без башни, четко контролирующие ситуацию, я обожаю их, отшатываюсь от них, подглядываю за ними, мимикрирую под них, и уже не знаю, кто я, где я, я ли?..
Невысокий загорелый японец, с золотистыми волосами до плеч, открытый и поминутно плутовски улыбающийся, отчего вокруг его глаз возникают, разбегаются по всему лицу смеющиеся морщинки, в короткой красной майке и расклешенных красно-белых брюках с затейливыми узорами, с маленьким рюкзачком, болтающимся за спиной, поднимается нам навстречу из-за столика у входа, где он минуту назад о чем-то беседовал с изысканной тонкой израильтянкой — Алекс! — Алекс! — вот так встреча, где ты живешь? — в «Adjai», a вы? — здесь, в «Hare Rama», ты давно приехал? — сегодня, а вы? надолго? — да я вообще приехал по делам на неделю, но вот, встретил девушку… — израильтянка понимающе улыбается и продолжает потягивать из стакана сок — а не покурить ли нам? — why not? — ты хочешь? — оборачивается Алекс к израильтянке, она отрицательно покачивает головой — ну, нет так нет…
Гашишные разговоры № 3
—
—
—
—
В German Bakery слишком много народу, и Алекс, встретив кого-то из знакомых, исчезает, а мы поднимаемся на крышу. Одному или, наоборот, не одному индийскому богу известно, что за сумасшедший дизайнер оформлял этот сюрреалистический интерьер. Ресторанчик представляет собой две площадки частью под тентами, частью под открытым небом, разделенные лестницей вниз, в гостиницу, тут же плиты, на которых что-то варится, кипит, шкварчит, брызгает маслом, тут же стол, на котором кулинарные шедевры по демиургическому взмаху поварской руки обретают свой окончательный вид, растения в деревянных кадках, традиционные плетеные кресла, деревянные красно-зеленые столы и — по разным углам, по центру, между столиками — шизофренические скульптурные композиции.
Бронзовая кенгуру с детенышем, выглядывающим из сумки, благодушный Ганеша, некто верхом не то на корове, не то на быке может с успехом оказаться и индийским героем и похищаемой Европой, ренуаровских пропорций дива неустановленной этнической и культурной принадлежности, в трогательном бикини, отдыхает в тени фикуса, благообразный тигр, задрав хвост, удаляется от стервозного вида обезьяны, застывшей на двух ногах в позе, призванной символизировать переход к прямо-хождению.
Знаешь, мне все это ужасно напоминает «Ускользающую красоту» Бертолуччи — я не видел, хороший? — смотря какие критерии, он очень спокойный, и, понимаешь, такое ощущение, что он ни о чем, весь сюжет сводится к тому, что некая американская барышня прибывает в Италию, в поместье скульптора, друга ее умершей матери-поэтессы, якобы для того, чтобы скульптор сделал ее портрет, а на самом деле, чтобы выяснить, с кем согрешила ее мамочка в отсутствие дражайшего супруга, и кто является ее настоящим отцом. Но пока она его ищет, задавая всем попадающимся ей мужчинам пикантные вопросы, выясняется, что у барышни есть проблема, потому что она до сих пор, в свои девятнадцать лет, — девственница — какой кошмар — я рада, что ты понимаешь, но там дело совершенно не в сюжете, а в том, как он снят, во всех этих цветах, полутонах, контрастах, крупных и мелких планах, пейзажах, когда на одной стене иллюстрация из «Кама-сутры», а на противоположной — «Искушение святого Антония», это как мелодия факира — простенькая, три ноты, а змея торчит — я не пошел на него, мне все сказали, что это лажа, хотя я очень люблю Бертолуччи, «Последний император» — это вообще мой любимый фильм — конечно, вся эстетствующая киношная тусовка на него наехала, они во всем ищут подтекст, контекст, протест и прочую херню, и если не находят, они говорят — это дерьмо, это вторично, они совершенно отравлены этим традиционным русским поиском смысла — ну ты знаешь, я вообще не знаю никого, кроме Бертолуччи, кто бы снимал такие потрясающе спокойные фильмы — еще Кесьлевский — да ты что, Кесьлевский — это такой крутой польский авангард, ничего общего с Бертолуччи, ты вспомни, все эти парижские станции метро, чемоданы, автокатастрофы, ночные звонки — я не про общее, а про интонацию, у Кесьлевско-го тоже удивительно прозрачный, какой-то промытый взгляд на мир, ой, да, с Бертолуччи такой прикол был, на него привели солдат и посадили их на первые четыре ряда, и когда фильм закончился, я прохожу мимо и слышу разговор: «ну, как фильм-то? да так, покатит, а как он назывался-то? а хрен его знает, „Убегающая девственность", кажется»…
Нам приносят еду, я закидываю голову — как мало звезд, я думала, в Индии должно быть потрясающее небо — в Индии — да, но не в Дели, здесь смог — мы сидим до утра, обсуждая кино, Блие, Кроненберг, фон Триер, Вендерс, Линклейстер, Бартон, Альмодовар, «Trainspotting» — это круто, это по кайфу — и какой там чумовой оператор, просто кончить можно — да, да, все эти раскадровочки, ракурсы, сочетания цветов, интерьеры, это гениально, а музыка, это гораздо лучше романа, но роман тоже ничего — я не читала — я читал отрывки, в Лондоне, три года назад — но ведь там тоже, понимаешь, дело не в смысле, не в словах, а в том, что это — кино, а не литература, просто там при желании проще найти, за что зацепиться не глазу, а мозгам, весь наш великий кинематограф и пребывает сейчас в такой заднице оттого, что привык, как и великая русская литература, читать морали, воспитывать души, блин — нет, ну не скажи, просто нет денег, у нас были гениальные фильмы, я учился в театральном, потом бросил, именно потому, что ничего не снимается, не в театре же играть — я не про то, что было,
Индусы-официанты резвятся около лестницы, пихаются, толкаются, щиплют друг друга, как дети в песочнице, заметив, что я наблюдаю за ними, они смеются и машут мне руками — что-нибудь еще, мэм? — я корчу в ответ передразнивающую гримасу, чем повергаю их в еще более бурное веселье, они вдруг принимаются за уборку, которая заключается в том, что они стаскивают все кресла в одно место и воздвигают из них хрупкую многоярусную инсталляцию, то и дело обваливающуюся то с одного, то с другого бока, что, по видимости, призвано символизировать недолговечность современного искусства — экие они проказники — комментирует Лешка, подмигивая мне — индусы отходят в сторону, оценивают внешний вид своего творения, в этот момент с самого верха, с высоты двух с половиной метров сваливаются два кресла, причем одновременно с разных сторон, индусы застенчиво оглядываются на нас, хихикают и пытаются взгромоздить кресла на прежние места, приподнимаясь на цыпочки и придерживая и подталкивая их кончиками пальцев, кресла замирают в вывернутых психоделических позах, и вся компания принимается мыть пол, пощипывая и попихивая друг друга с прежним энтузиазмом, бросая кокетливые взгляды в нашу сторону.
Представляешь, какой-нибудь боевик a la «Desperado», только снятый в Индии? — а, кстати, запросто, мы с друзьями собираемся в сентябре в Индию снимать игровой фильм — да? у вас уже есть сценарий? — у нас есть намерение — ах, ну да, прости, я не подумала… — нет, если серьезно, сценария пока нет, его нужно писать, но там обязательно должен быть персонаж, которого зовут Володя, это просто финиш, кому рассказать — не поверят, я возил сюда группы, и у людей съезжала крыша, но Володя — вне конкуренции, я вот все время думаю, а если бы вы не встретили меня, он бы тебя тоже бросил? ведь это все — чистая случайность, то, что мы сели в одно такси, оказались в одной гостинице… — ты опять думаешь? это вредно, значит, мы не могли не встретиться, что об этом думать… — на темно-сером небе прорезались редкие звездочки, куцые и чахлые, как из коллекции юного натуралиста… — хм, Анастезия, а не покурить ли нам?.
Гашишные разговоры № 4
—
Поделиться книгой: