Мародеры

Я повернул туда и затормозил прямо перед ведущей ко входу аллеей.

— Да погаси ты, — сказал Дэнни, вылезая из машины.

Я выключил фары. Потом нажал кнопку, чтобы открыть багажник, и присоединился к Дэнни, который уже развязывал мешок. Он протянул мне маску-чулок, я тут же надел ее, и она мгновенно выполнила свою работу. Мой нос сплющило, волосы потянуло назад, но я продолжал напяливать маску, уродуя свои черты. Дэнни зашагал к дому, на ходу вынимая из мешка молоток. Он застыл посреди лужайки, рядом с качелями, легонько постукивая по ним молотком. Я подошел к нему, и мы оба стали разглядывать дом.

— Чур я наверх, — сказал он. Потом вынул мешок для мусора и дал мне.

— Бери что помельче, — сказал он. — Украшения. Деньги. Серебро.

Я все еще стоял, задрав голову, поражаясь размерам особняка: в нем могла бы жить половина нашего района. Машин у хозяев было, наверное, штуки три-четыре, потому что всю переднюю часть дома занимал гараж. Входная дверь казалась бронированной — я таких раньше не видел. На всех окнах были железные ставни, что выглядело вполне кстати, поскольку придавало дому вид той самой пресловутой крепости.

— Свети, — сказал Дэнни, протягивая мне фонарь. — Где-нибудь найдется слабое местечко.

Он перебросил брезентовый мешок через боковую калитку и перелез через нее сам. Я последовал его примеру и, спрыгнув на бетон по ту сторону, чуть не подвернул лодыжку. Посреди двора был бассейн, куда уже мочился Дэнни. Я осмотрел веранду и заметил, что в одном месте она защищена не металлическими ставнями, а фанерой, под которой явно скрывалась раздвижная стеклянная дверь. Дожи даясь, пока Дэнни закончит, я стал разглядывать это место при свете фонаря. Оче видно, хозяин дома мало что смыслил в строительстве: он приколотил к веранде обычный фанерный лист, который уже разбух под проливными дождями.

Вся фанера была испещрена маленькими рисунками и надписями. Я заметил сердечко, подошел ближе и увидел, что оно состоит из еще более мелких сердечек. Под ним розовым несмываемым маркером художница написала свое имя — Бекки. Еще эта Бекки умела рисовать цветы и единорогов, причем на одном из них скакала она сама — это неопровержимо доказывали буквы Б-Е-К-К-И, выведенные ею на платье, в которое она себя облачила. Правый верхний угол оккупировал Брэндон, любитель кривых линий и прямоугольников. В порыве вдохновения он снабдил один из этих прямоугольников хвостом и четырьмя ногами, а Бекки при помощи своего розового маркера нарекла его Трикси.

Я услышал, как Дэнни за моей спиной застегнул молнию и сказал: «Фанера. Ха!» Обернувшись, я увидел, как он идет ко мне, подняв молоток высоко над головой. Он начал с Бекки: бил по сердечку, пока не расколол его пополам, затем переключился на единорога. В несколько ударов он отшиб ему рог, превратив волшебное животное в жалкую старую клячу. Потом прикончил и ее. Я взял пустой цветочный горшок и, напав с ним на остатки творчества Бекки, тоже стал крошить фанеру и выламывать из нее разноцветные щепки. Лоскут за лоскутом я раздирал платье художницы, и скоро в образовавшейся дырке блеснуло стекло. Дальше на очереди были кривые и прямоугольники с Трикси, поэтому я оттеснил Дэнни и принялся за мазню Брэндона. Я лупил по ней горшком, локтями и коленями, пока не обнажился кусок стекла побольше. Я хотел было швырнуть горшок в Трикси, но Дэнни положил руку мне на спину и сказал: «Остынь». Он взялся за край пробитого в фанере отверстия и содрал ее целиком, как повязку, освободив девственно чистую раздвижную дверь. Мы посветили сквозь нее фонарями и увидели разделочную стойку под гранит. Я был готов к дальнейшему, а может, и нет, но это было неважно, потому что Дэнни разнес стекло молотком и сбил ногой застрявшие в раме осколки. Потом нырнул внутрь и сказал: «Пять минут».

Когда я вошел, он уже грохотал мебелью наверху. Я слышал его смех и завывания; затем он, по-видимому, добрался до гардероба хозяйки и ее обуви, потому что завопил: «Шпильки!» Я встал посреди просторной гостиной и огляделся, соображая, куда пойти и что взять. «Ковбойские сапоги!» — заорал Дэнни. Я представил себе, как он изумленно пялится на пару кожаных сапог, точно нашел Святой Грааль. Когда я подошел к безупречному стеклянному столу, он обнаружил еще что-то невероятное и буквально завизжал по-девчоночьи. Потом продолжал свой репортаж, перечисляя ремни и шляпы, словно заядлый модник. Я выбрал серебряный подсвечник, осмотрел его и хотел было положить в мешок, но меня остановили комментарии Дэнни по поводу рубашек — это означало, что он переключился на шкаф номер два. «Галстуки! — завопил он. — У этого урода целая куча! Я тебе взял шелковый!» И в этот момент я швырнул подсвечник вместе со свечой через всю комнату. Он ударился в стену и пробил ее насквозь. Я посветил фонарем в образовавшуюся дырку, во тьму, схватил второй подсвечник и бросил его вслед за первым — дыра расширилась. Тогда я бросил еще три, понимая, что они мне все равно ни к чему, завороженно глядя на дыру, которая росла, как будто бы разъедая стену. Я взял пульт от телевизора, швырнул. Взял цветок в горшке, швырнул. Взял книгу, швырнул. Взял вазу с лимонами, швырнул все по очереди. Потом отправил за ними и вазу — она канула в дыру, увеличившуюся к этому времени до размеров баскетбольного мяча.

Я выбросил в дыру все, что было на столе, за исключением самого стола. Я знал: именно за ним Бекки и Брэндон вместе со всей остальной семьей обменивались новостями и ели шоколадные конфеты, поэтому я перевернул его пинком, так что осколки стекла брызнули во все стороны. Потом мое внимание привлек телевизор — сорок с лишним дюймов по диагонали — и DVD-плеер. Я открыл ящичек под плеером и провел лучом фонаря по названиям дисков. «Русалочка» полетела в дыру. «Спящая красавица» — тоже. «Пиноккио» — туда же. «Аладдин» — туда же.

Затем я отправился на кухню, где обнаружил изящный китайский сервиз и переправил его в дыру блюдце за блюдцем и чашку за чашкой. За ним последовали ножи. У хозяев были дорогие наборы из тех, где каждый нож больше и хитрей предыдущего. Я выбросил нож для масла и нож для хлеба, потом кривой резак. Дальше пошли разделочные ножи, все больше и острее, пока я не добрался до такого гигантского тесака, какого еще в жизни не видел. Я осветил его фонарем, подняв, как самурайскую саблю. Его я выбрасывать не стал.

Подойдя к дивану, я вспорол первую подушку и выкинул в дыру то, что от нее осталось. Потом продолжал в том же духе, вспарывая одну подушку за другой, пока белый пух не разлетелся по всей комнате. Я стоял посередине комнаты, держа тесак наперевес, когда на лестнице послышались шаги Дэнни.

— Я готов! — крикнул он. — Все обработал.

— Я тоже.

Он ускорил шаг, направляясь ко мне с подпрыгивающим в руке фонарем.

— Ты где?

— В гостиной.

Он появился в поле зрения, осветил фонарем меня и тесак. Я увидел, что на нем огромная фиолетовая рубашка-поло и не то пять, не то шесть галстуков. Его драные кроссовки исчезли, уступив место новеньким мокасинам. Два ремня из тех, о которых он говорил с такой нежностью, были обмотаны вокруг его головы и блестели, как блестят вещи из натуральной кожи высокого качества. Он нацепил очки — женские, хозяйкины, кем бы она ни была, и мне захотелось сорвать их с его лица. Я сделал шаг вперед, замер, выдохнул. Из его переполненного мешка, насмешливо посверкивая на меня пряжками, свешивались остальные ремни.

— Все нормально? — спросил он.

— Работаю.

Он покосился на черную дыру, поднял бровь и двинулся ко мне. Похоже, он заметил безумие в моих глазах, и это заставило его на секунду коснуться своего пояса, где был спрятан пистолет.

— Ну и погром ты учинил.

— Мне тут не понравилось.

— А нож? — спросил он.

— Нож нравится.

Он умолк, не сводя с меня глаз, и в это время где-то в доме что-то разбилось.

— Сваливаем, — сказал он.

Я повернулся к темному коридору, ведущему в гараж, и пошел туда. Опять грохот. Я остановился.

— Пора, — сказал Дэнни.

Я снова пошел дальше, вытянув тесак перед собой, не очень понимая, зачем, только зная, что уничтожу источник этого шума.

— Дай ключи, — сказал Дэнни. — Я сваливаю.

Я достиг двери.

— Ключи!

Я взялся за ручку, потянул и с удивлением услышал, что Дэнни идет за мной, бормоча: «Ну мудак. Ну мудак».

Я повернул голову и увидел, как он вытаскивает из-под рубашки пистолет. Он посмотрел на него, слегка растерянно, потом направил на дверь. Пистолет дрожал, но Дэнни не опускал его, вынужденный быть тем, кем он всегда хотел быть.

— Ладно, — сказал он. — Давай.

Я надеялся, что оно — там, за дверью, — будет сопротивляться и заставит меня сделать то, на что я сам никогда бы не отважился. Опять треск, точно оно бросалось на стены. Я сжал тесак, а Дэнни постарался унять дрожь.

— Я еще ни разу не стрелял, — сказал он.

— Это просто, — сказал я. — Целишься и стреляешь. Ты сможешь.

— Да, — сказал он, качая головой, словно не верил сам себе. — Я смогу.

Я толчком распахнул дверь и вошел в домашнюю прачечную, где из-за сушилки на меня уставились два моргающих черных глаза. Это был темно-рыжий чихуахуа, съежившийся в комок, дрожащий почти так же сильно, как Дэнни.

— Трикси, — сказал я.

Отступив вбок, я освободил проход своему другу. Все еще держа пистолет прямо перед собой, Дэнни шагнул вперед и навел его на Трикси.

— Уроды, — сказал он.

Он проводил собаку пистолетом, когда она встала и подошла к своей миске — пустой. Она гавкнула раз, другой, а потом прыгнула, врезавшись в стиральную машину.

— Бекки и Брэндон тебя бросили, — сказал я.

Она прыгнула опять, потом опять, и пистолет Дэнни подпрыгивал вместе с ней.

— Эту туда же, — сказал я.

Дэнни поглядел на меня и, улыбнувшись, спрятал пистолет.

— Валяй, — сказал он. — Работай.

Я уронил тесак на сушилку и поймал Трикси, когда она прыгнула снова. Она ткнулась в меня носом и лизнула мне руку в благодарность за то, что наконец покидает свою тюрьму. Я вышел, гладя ее по маленькой головке, и Дэнни двинулся следом, подзуживая меня.

— Давай, кидай, — сказал он. — Или подбрось, а я ее туда ногой забью, как мяч.

— Хочешь в дырку, Трикси?

Трикси тявкнула, посмотрела на меня, повиляла хвостиком.

— Хорошая девочка.

— Давай, кидай эту сучку.

Дэнни выхватил у меня фонарь и поднял его вместе со своим, высветив ими дырку, как прожекторами. Трикси залаяла, пытаясь вырваться.

— Чует, сучка, — сказал Дэнни.

Я сжал ее грудную клетку, почувствовав, какая она маленькая.

— Или запихни ее туда, — сказал Дэнни. — Засунь, и все.

Но это было бы слишком легко. Они найдут свою собаку и залатают дыру, а детям скажут, что она умерла незаметно, во сне. Исчезновение же повлечет за собой долгие утомительные поиски — объявления на столбах, телефонные звонки, молитвы. Малыш Брэндон будет колесить по всему району на велосипеде, крича Трикси-Трикси-Трикси, теряя надежду, умнея, взрослея. Бекки будет плакать и вплетать мучающие ее кошмары в свои рисунки. Трикси, пронзенная рогом единорога. Трикси, задушенная подсолнухами, ее розовое сердечко вырвано из груди.

— Кидай, — сказал Дэнни.

Я поднял пустой мешок, который валялся у моих ног, и кинул Трикси туда.

— У тебя новая семья, — сказал я, глядя в ее черные глаза.

Если бы я знал, что случится дальше, я ехал бы два дня без передышки. Если б я знал, что завтра ураган превратится в чудовище пятой категории, я бы поехал. Если б я знал, как ненадежны дамбы, знал, что они развалятся еще до того, как ураган выйдет на берег, — я бы поехал. Я ехал бы и ехал без устали, если бы только знал, что «Катрина» разрушит Новый Орлеан. Я бы остановил машину в самом центре Нижнего Девятого района, опустил стекла и стал ждать, когда поднимется вода. И она бы пришла ко мне, как приходила к другим — тем, кто прятался на чердаках и свешивался с крыш, — поднимаясь все выше и выше. Она поднималась бы в противоход садящемуся солнцу, всползала бы по бокам «короллы», за мной и только за мной. А я бы ждал, откинув спинку кресла, в надежде, что она доберется до меня пораньше. Я закрыл бы глаза и скрестил на груди руки, улыбаясь, а она все поднималась бы, раздирая машину. В конце концов она бы нашла меня, и заплескалась у моих щиколоток, и поползла вверх — все выше, выше и выше. Она обняла бы мои голени и колени, выше, мои бедра и талию, выше, пока не взобралась бы по животу на грудь, где мое сердце билось бы как никогда в жизни. Она поднялась бы по моей шее и заплескалась у подбородка, потом коснулась бы губ. Я стиснул бы зубы, пытаясь спастись, что всегда только мешало. Но я все равно боролся бы, даже когда она залилась бы мне в нос и застлала глаза, выше. Выше. Я затаил бы дух. Я подумал бы о матери. О сестре. О своих бедных племянниках и племянницах. Может быть, даже об отце. Я глотнул бы воздуха, которого уже нет, и снова глотнул бы. И снова. И снова. И все.

Но я ничего не знал и поэтому выехал на шоссе вместе с Дэнни, который сидел рядом и рылся в мешке. Таким счастливым я его еще не видел. Когда он достал пару красных туфель на шпильках, в его голосе зазвучал такой чистый восторг, что мне стало ясно: дай ему две-три мародерские гулянки в год, и у него никогда не возникнет желания покинуть наш район.

— Это маме, — сказал он. Потом сунул туфли обратно в мешок, вытащил оттуда шарф и намотал на шею. Вытащил еще два, как фокусник, и попытался нацепить один на меня.

— Шарфик, — сказал он. — Смотри, сколько.

— Только тронь меня этим шарфом, и я загоню машину в кювет.

Шарфы отправились обратно, а вместо них из мешка появился кусок мыла, который Дэнни стал совать мне под нос.

— Понюхай, — сказал он. — Клевая херня.

Этот идиот спер из чужой ванной обмылок и пытался заставить меня его нюхать. Мой лучший друг воровал мыло, и ему было суждено навсегда остаться моим лучшим другом, хотя при одном взгляде на него меня тошнило. Я был родом оттуда же, откуда и он, и мы возвращались туда же, где нас ждали все остальные.

— Да ты только нюхни, — сказал он.

Обмылок был такой старый, что крошился мне на колени.

— Все бабы от него забалдеют.

Я понюхал эту дрянь только ради того, чтобы он убрал ее у меня из-под носа, но он был прав.

— Супер, — сказал я.

— У меня его столько, что на всех хватит.

Дэнни продолжал соваться в мешок и снова начал вынимать оттуда мыло, кусок за куском — он швырял их на заднее сиденье, где в полном ужасе металась Трикси. Приторный аромат в салоне становился все гуще и, возможно, напомнил ей хозяина, потому что она принялась лаять. А мыло все летело, и Дэнни все по вторял: «Дизайнерское».

А я все ехал, мечтая избавиться от Дэнни, и от собаки, и от мыла, и от себя самого. Но потом я увидел огоньки. Они вспыхивали и гасли в еще большем количестве, чем раньше, — их было видно за полмили.

— Мыла они не получат, — сказал Дэн ни.

Все заднее сиденье было завалено мылом, почти накрывшим собаку, которая уже не только лаяла, но и прыгала, стараясь вырваться наружу.

— Давай в объезд.

Я по-прежнему ехал прямым курсом на того ублюдка, который поджидал меня вместе со своей шайкой.

— Они мое мыло отнимут.

Я включил дальний свет в расчете ослепить их, и они ответили темнотой.

— Неохота с ними связываться, — сказал Дэнни.

— Тебе и не надо.

Я потянулся к нему и выхватил пистолет. Раньше я никогда не держал в руках оружия и поразился тому, какой он тяжелый. Я сжал рукоятку и медленно перебирал пальцами, двигаясь снизу вверх, пока мой указательный палец не очутился прямо под спусковым крючком.

— Мы же взяли шмотки, — сказал Дэнни. — Нет смысла.

Но я чувствовал, что мне это необходимо — так необходимо, как никогда в жизни.

— Мы поделим мыло.

Я не остановился, хотя Дэнни стал красноречиво убеждать меня в том, что мыло можно загнать из-под полы за хорошие деньги. Он понимал, что отбирать у меня пистолет опасно, что лучше не пробовать, и в конце концов заткнулся. Я миновал знак «стоп», который пытался повалить еще мальчишкой, но он устоял тогда, и стоял теперь, и собирался стоять вечно. Я намеренно проехал по выбоинам, не заделанным городскими властями, вызвав у Трикси очередной припадок. Она лаяла уже изо всех сил, как будто поняла, что это ее новый дом, и не могла этого вынести. Она взвыла, когда я сбил первый мусорный бак, и взвыла еще громче, когда Дэнни ткнул ее в морду куском мыла. Я сбил еще три бака и стал набирать скорость среди рассыпавшегося мусора, когда огоньки стали появляться вновь, один за другим. Они выскакивали из-за деревьев и выползали из-под машин, все приближаясь, но вожака видно не было.

Я затормозил.

— Нет, — сказал Дэнни, лаская кусок мыла.

Они продолжали подходить, все дети Майами, пока не окружили машину плотным кольцом.

— Свет, — раздался голос.

И свет погас.