Ипоходрик

Ваничка (конфузясь). Так-с, хотелось…

Надежда Ивановна. А остановились вы где?

Ваничка. У дедушки, у Николая Михайлыча.

Надежда Ивановна (стремительно). У Николая Михайлыча, у Дурнопечина?

Ваничка. Да-с!

Надежда Ивановна. Ах, я непременно в таком случае буду у Настасьи Кириловны! Скажите, что он постарел, обрюзг, поседел?

Ваничка. Нет, какое-с! Он все так прокуратит. Как приехали мы в первый-то день-с, так притворился, что умирает… Меня маменька даже за попом было послала, я прихожу назад, а дедушка сидит да ест; целую почесть индейку оплел… Я было, Надежда Ивановна, вам уток настрелял, да проклятые собаки и сожрали их. У нас ведь их никогда не кормят, все, чтоб сами промышляли, – вот они этак и промышляют.

Надежда Ивановна. Merci, мой друг; но только я уток не ем: они мне как-то противны.

Ваничка. Нет, ничего-с! Эти были хорошие-с. Они противны, как травы хватят, а эти еще не хватили… Я вот вам скоро селезня подарю-с: маленького еще поймал, – все овсом теперь кормят.

Надежда Ивановна. Ну, хорошо, подари.

Ваничка. А вы сами что мне подарите?

Надежда Ивановна. Я тебе кисет вышью шерстями.

Ваничка. Нет-с, я не хочу кисета.

Надежда Ивановна. Отчего же?

Ваничка. Да так-с. Зачем мне кисет-то? Что он мне такое? Я и без него могу жить. Мне бы лучше, как летом тогда, ручку вашу давали, так это лучше-с.

Надежда Ивановна. Разве ты любишь мою ручку?

Ваничка. Очень люблю-с!

Надежда Ивановна. Ну, на тебе ее! Садись около меня!.. (Подает ему руку.) Ну, что ты теперь станешь с нею делать?

Ваничка. Что делать-то? Известно что! (Целует руку.)

Надежда Ивановна. Послушай, Ваничка, ты любил кого-нибудь, кроме меня?

Ваничка. Нет-с. Право нет – вы первые-с.

Надежда Ивановна. А что же ты Мишелю говорил?

Ваничка. Да я смеялся так… Они спрашивают меня: хожу ли я за охотой – за женщинами. Я и сказал-с…

Надежда Ивановна. Что ж ты сказал?

Ваничка. Я говорю, что женщины не утки, и больше ничего, право ничего… так только… посмеялись.

Надежда Ивановна. А про меня что-нибудь ты не сказал ли ему?

Ваничка. Ай нет, как возможно-с. Я про вас никому в свете не скажу-с. Мы говорили так… о других.

Надежда Ивановна. А разве ты любил других?

Ваничка. Да что?., как же? я не знаю-с.

Надежда Ивановна. Как же не знаешь? Стало быть, ты меня обманываешь и был влюблен в другую?

Ваничка. Ни в кого-с… умереть на этом месте, ни в кого-с. Мы так только… смеялись.

Надежда Ивановна. Над чем же вы смеялись? Ты, верно, что-нибудь ему рассказывал?

Ваничка. Я ничего не рассказывал, право-с! Они сами все выдумывали.

Надежда Ивановна. И пожалуйста, никому ничего не говори, тем больше, что мы с тобой скоро должны будем совершенно расстаться.

Ваничка. Зачем? нет-с… я на службу определюсь… Вы прежде, Надежда Ивановна, добрев были-с… Помните, в саду… а теперь вот не хотите!

Надежда Ивановна. Что это? Поцеловать тебя? Не могу… ни за что в свете не могу!.. Я теперь совсем в другом положении. Я со стыда сгорю, если позволю себе поцеловать тебя.

Ваничка. Да что же тут со стыда-то сгореть?.. Экая важность!

Надежда Ивановна. Клянусь тебе честию, не могу… Ну, изволь: я в последний раз поцелую тебя, но только раз – не больше. (Целует его, но Ваничка при этом проворно обнимает ее и начинает целовать другой раз, третий…)

Надежда Ивановна (отталкивая его). Перестань!.. Сумасшедший!.. Довольно!.. Ты волосы мне все растрепал. (Вырывается и бежит от него к себе в комнату.)

Ваничка (преследуя ее). Врешь, не уйдешь теперь у меня. Надежда Ивановна захлопывает за собой дверь и запирает ее.

(В азарте.) Пустите! Право, ведь сломаю! (Начинает ломиться в дверь сначала руками, ногами, а потом и всем телом.)

Занавес падает.

Действие третье

Кабинет Дурнопечина.

Явление I

Дурнопечин сидит на своем кресле с головою, повязанною белым платком, намоченным в уксусе. Настасья Кириловна помещается в некотором отдалении от Дурнопечина и с подобострастием на него смотрит. Никита флегматически и со скучающим лицом стоит сзади барина.

Настасья Кириловна (обращаясь к Дурнопечину). Что, батюшко, получше ли вам хоть немножечко?

Дурнопечин. Теперь гораздо лучше. (Снимает с головы платок и отдает его Никите.)

Никита (насмешливо). После чего лучше-то быть, когда никакого и худа-то не было.

Дурнопечин. Ты-то пуще знаешь и понимаешь это.

Никита. Чего тут знать-то?.. Доктор-то при мне ажио в сердцах сказал вам: «вы, говорит, только себя и других понапрасну беспокоите!»

Настасья Кириловна. Ну да, ведь, Никитушка, доктора тоже и так говорят для утешенья только… (Обращаясь к Дурнопечину.) Я вот вам, дяденька, хочу рассказать, что со мною, глупою старухой, ваши питерские франты сделали: жила я в Питере тогда месяца два; деньги мои и сначала маленькие были, а тут так подошли, что и на дорогу почесть ничего… Иду я раз по самой тамошной большой улице, Невской, вдруг нагоняет меня молодой человек, нарядный такой, и начал меня с ног до головы осматривать. Я подумала, да и говорю: «Милостивый, говорю, государь, лицо ваше такое доброе – я бедная, заезжая, говорю, здесь помещица: не можете ли, говорю, какую-нибудь помощь оказать матери семейства?» – «Хорошо, говорит, но только теперь не могу, а не угодно ли, говорит, вам ужо вечером прийти в такой-то дом; в крыльцо, говорит, вы не входите, а позвоните только с улицы». Пошла я вечером, отыскала дом, позвонила, вдруг после того окно наверху отворилось: «Это вы?» – говорит. Я говорю: «Я!» Только я проговорила это слово, вдруг, отец мой, меня с ног до головы и окатили какой-то дрянью, – кажется, помоями! Господи боже мой! И на ногах-то устоять не имела силы, чуть не захлебнулась.

Дурнопечин (рассмеясь). Что это, Настасья Кириловна, какие ты глупости рассказываешь – рассмешила ты меня, проказница этакая.

Настасья Кириловна. Что делать-то, дядюшка, как хотите, так и судите… Я, впрочем, рада, что вы хоть немного поразвеселились.

Дурнопечин (смеясь). Помоями облили… Славную штуку сыграли.

Никита (тоже смеясь). Что же, вы тут дождались, чтобы вас в другой раз окатили?

Настасья Кириловна. Ну где же уж, Никитушка, дожидаться… только что привстала, да давай бог ноги… Пожалуй, еще убьют, разбойники этакие.

Никита. Убить-то не убили, а другой-то бы раз наверняка обдали.

Настасья Кириловна. Дяденька, вы позволите мне у вас ночки две ночевать. Делишки у меня здесь есть, а квартиры дорогие, беспокойные.

Дурнопечин. Хорошо, ночуй!

Настасья Кириловна (вставая и целуя Дурнопечина в плечо). Видит бог, дядюшка, как я вас всегда в душе любила; только вы, может быть, по бедности моей заключаете что-нибудь другое, а я предана вам просто от сердца.

Дурнопечин. Ну, полно нежности выкидывать; лучше расскажи еще что-нибудь про себя.

Настасья Кириловна. Сейчас, отец мой, сию секунду: мало ли со мной, дурой, приключеньев было. Была я еще молода, ж приехали мы с моим благоверным в губернский город; щеки у меня тогда были розовые, малиновые… Сама я была развеселая, вот и повадился к нам один офицер ходить… он у Алексея Яковлевича еще юнкером в роте служил… и ходит он к нам почти каждый день, и все со мною заговаривает…

Явление II

Те же и Прохор Прохорыч.

Прохор Прохорыч. Здесь господин Дурнопечин живет?

Никита. Здесь. Вы кто такие?

Прохор Прохорыч. Это уж, любезный, не твое дело… Могу я их видеть?

Никита. Пожалуйте-с! Они сами вон изволят здесь сидеть-с. (Показывает на Дурнопечина.)

Прохор Прохорыч. А! (Подходит к хозяину.)

Тот привстает. Никита между тем уходит.

Я, кажется, имею честь видеть Николая Михайлыча Дурнопечина?

Дурнопечин. Точно так!

Прохор Прохорыч. Я сам тоже Дурнопечин: Прохор Прохорыч Дурнопечин, и прихожусь вам брат в четвертом колене… Настасья Кириловна, мое вам почтение! Вы ведь тоже наша общая родственница; я это знаю очень хорошо… Давно, братец, изволили пожаловать в наши места?

Дурнопечин. Да я уж и не упомню; кажется, с месяц… Садитесь!

Прохор Прохорыч. Всепокорнейше благодарю за ваше родственное внимание и воспользуюсь приглашением, потому что я сегодняшнее утро верст пять прошел пешком. Сам за припасами на базар всегда хожу; с малолетства эту привычку имею. Прислуга у меня маленькая, да и не верна: никогда по вкусу не купит… (Садится.) Так вы изволите говорить, что уже с месяц, как прибыли в наш город?

Дурнопечин. Кажется…

Прохор Прохорыч (с ядовитою улыбкою). Настасья Кириловна раньше всех успела засвидетельствовать вам свое почтение. (К Настасье Кириловне.) Я всегда полагал, что вы дама очень тонкая.

Настасья Кириловна. Где уж нам, Прохор Прохорыч!.. Мы люди бедные – это впору только вам, богачам.

Прохор Прохорыч. Кто богат и кто беден – это знает один только бог!.. На это не хватит даже и вашей тонкости… Не обеспокоил ли я вас, братец, своим посещением?.. Я слышал, вы не так здоровы?

Дурнопечин. Да, я всю хвораю.

Прохор Прохорыч. Из лица, впрочем, вы довольно свежи. Не от бездействия ли это происходит? Вы, кажется, изволили весьма мало на службе состоять?

Дурнопечин. Года три в военной службе служил.

Настасья Кириловна. Что дяденьке-то на службе состоять: у них и без того есть состояние.

Прохор Прохорыч. Состояние и служба – две вещи разные, – это уж дело не вашей тонкости, Настасья Кириловна! (Обращаясь к Дурнопечину.) Я сам, к несчастью, потерял службу, которой, можно сказать, душой и телом посвящал все время.

Дурнопечин. Вы не служите?

Прохор Прохорыч. Никак нет-с, не служу. Семь лет, братец, был секретарем уездного суда; потом три года состоял в должности станового пристава; но вот уж другой год, по ревизии начальника губернии, удален с преданием суду.

Дурнопечин. За что же?

Прохор Прохорыч. По одним насказам, или, откровенно сказать, и сам не знаю за что. Об усердии моем можете спросить всякого мальчишку, так и тот скажет вам. Погибели моей захотелось злым людям; но, по милости творца, живу еще; не потерялся совершенно. Теперь я занимаюсь частными делами и, благодарение богу, имею кусок черного хлеба.

Настасья Кириловна. Найдется, Прохор Прохорыч, я думаю, у вас и белый.

Прохор Прохорыч. Белый хлеб предоставляю вам, Настасья Кириловна, есть по гостям, а я ем свой, черный. Я имею к вам, братец, маленькое дельцо и желал бы с вами поговорить наедине.

Дурнопечин (с неудовольствием). Что такое вам надобно от меня?

Прохор Прохорыч. Дело, братец, безотлагательное дело и имею вам сообщить; позвольте мне иметь секретную аудиенцию.

Дурнопечин. Выйди, Настасья Кириловна.

Настасья Кириловна (вставая и с сердцем подбирая вязанье). Знаем мы, Прохор Прохорыч, ваши секреты; немало вы, я думаю, простых-то людей обманули: у одной Поддевкиной сотнями тысяч воспользовались.