Помоги проекту - поделись книгой:
— Сержант Каширин. Разведчик артиллерии морской пехоты…
Генерал сразу же связался с моряками.
— Каширин? — ответили те. — Наш! А мы считали…
— Не считайте, — проговорил генерал. — Жив и будет жить.
Быстро дошла счастливая весточка и до Алексея. Отозвался по-военному сдержанно:
«Рад за Костю. Рад, что он получил вторую награду. Получит и третью. Это уж точно… Мы учимся на сержантов. Скорей бы уж…»
Последняя остановка. Дальше поездам хода нет. Полотно железной дороги впереди разорвано линией фронта. Новички высыпали из теплушек на прифронтовую землю.
Молодых сержантов вышел встречать сам командир части. Беседовал недолго. Ночью наступательный бой. В нем новичкам принимать боевое крещение. Зачитан приказ, кто куда и на какие должности назначен.
Алексей старался держаться как бывалый солдат. Перед выходом на передовую его «атаковал» работник дивизионной газеты и заставил написать несколько слов для очередного номера.
«Завтра иду в бой, — твердым почерком вывел Каширин. — Буду драться с врагом так, как повелевает Отчизна — мужественно, стойко, не зная страха».
…Наступление прошло успешно. Часть с ходу овладела крупным населенным пунктом. В нескольких скупых строчках Алексей писал родным о себе:
«Нахожусь на передовой. Наступали. Взяли город П. Получили благодарность Верховного Главнокомандующего», —
вот и все, что могли узнать родные о первом его бое. А ведь именно тогда и подружилась с ним боевая слава.
…Стреляя на ходу из пулемета, Каширин шел в первых рядах атакующих. За деревней Ауце гитлеровцы оказали упорное сопротивление, а потом перешли в контратаку. На позицию Алексея и его товарищей двигался взвод автоматчиков. Не дрогнул новичок-пулеметчик. Выждав, когда гитлеровцы приблизились, открыл огонь наверняка. Удар оказался ощутимый, и фашисты, теряя убитых, повернули назад.
— Бить фашистов, как Каширин! — крикнул по цепи коммунист Шарапов, и рота поднялась, погнала врага дальше…
Второе письмо с фронта оказалось более подробным.
«Папанька, — писал Алексей, — мы отрезали фашистов и сейчас добиваем их, сжимаем все у́же и у́же вокруг их горла стальное кольцо окружения. Придет час, когда последний фриц задохнется в нашем кольце».
Смелость, инициатива Каширина сразу были замечены командирами. Ему стали доверять сложные задания. Однажды Алексея назначили в состав штурмовой группы.
Задача предстояла трудная. Нужно было блокировать дом, где засели гитлеровцы, и выкурить их оттуда… Ползли вперед по-пластунски, тщательно маскируясь. Алексею поручено выдвинуться к дому с тыла. Он полз по промерзшей земле и обливался потом. Но сердце не екало боязливо. Каширин отыскивал глазами кочку за кочкой и, укрываясь за ними, пробирался все дальше и дальше.
И вот он на задворках. Старший группы пустил ракету. Каширин поднялся в рост и бросил гранату в дверь гитлеровского дома. Товарищи ударили по окнам. Уцелевшие враги бросились наутек, но и в бегстве спасения не нашли. Каширин со своим автоматом был начеку.
…Через несколько дней в роту пришел дивизионный фотограф и разыскал Алексея. Как ни упирался Каширин, а пришлось ему скинуть шинель. Наводя на резкость, фотограф больше всего заботился о том, чтобы четко читались слова «За отвагу» на новенькой медали, которую недавно вручили молодому фронтовику.
Тот день был памятен и другим событием. После всех поздравлений Алексей отошел в сторону и, примостившись в нише окопа, достал из кармана листок бумаги. Дежурный пулеметчик покосился на него и, пряча улыбку под рыжеватыми усами, добродушно сказал:
— Пиши, пиши, парень. Порадуй отца с матерью…
И Алексей писал, писал необычно медленно, подолгу задумываясь над каждым словом. Закончив, улыбнулся чему-то, сложил исписанный листок вдвое и побежал к штабным блиндажам. Нет, не почтальона искал Каширин, другого человека — комсорга лейтенанта Шалбаева. Повстречав, протянул листок и тихо произнес: «Прошу разобрать…»
10 января 1945 года младшему сержанту Каширину вручили комсомольский билет. Коротко ответил Алексей на рукопожатие полковника:
— Я знаю, что такое комсомол, и доверие его оправдаю.
На рассвете 23 января солдат разбудила артиллерийская канонада — предвестница нового наступления. А чуть рассвело, ринулись на врага.
Но атака захлебнулась: ожила огневая точка противника. Фашистский пулеметчик, укрывшись в дзоте, вел сильный огонь с рассеиванием по фронту. Пехотинцы залегли. А медлить никак нельзя…
Фашист строчил и строчил. Гибли товарищи… И вдруг все замерли. Воины заметили впереди себя бойца, ползущего по глубокому снегу. Он оторвался от цепи уже метров на пятьдесят. Что задумал смельчак?
Боец полз и полз дальше. Снег мешал ему, но и помогал, укрывая от неприятеля. Продвинувшись вдоль проволочного заграждения, он подобрался к дзоту с правой стороны. Достигнув цели, приподнялся на колени, пустил в амбразуру автоматную очередь.
Не помогло. Отполз в сторону, изготовился и лежа бросил две гранаты. После их взрыва на какой-то миг воцарилась тишина. Но уцелел и на этот раз проклятый фашист. Опять застрочил по цепи наших стрелков.
Такой наглости нельзя было прощать. Во что бы то ни стало надо заставить замолчать пулемет сейчас же. Но как? Чем? В руках только автомат…
И решился боец на такое, от чего все это время мысленно оберегали его товарищи. Он резко выпрямился и, кинувшись вперед, навалился грудью на амбразуру дзота.
Прозвучало несколько приглушенных выстрелов. Смолкла пулеметная трескотня. И тотчас же могучее «ура» потрясло воздух.
Рота ворвалась в траншеи врага. Группа бойцов отделилась от общей цепи и устремилась к притихшему дзоту. Подняли солдаты смельчака, взглянули с надеждой ему в лицо. Не верилось, что все уже кончено. Прядь волос выбилась из-под ушанки, ветер играл ею, как живой, но губы бойца были намертво сжаты. Расстегнули ватник, гимнастерку, припали к груди. Поздно…
Молча извлекли товарищи из кармана гимнастерки окровавленный комсомольский билет. И пошел он бережно из рук в руки, от командира роты к командиру полка, а от него к начальнику политотдела. Склонил седой полковник голову над комсомольской книжечкой павшего бойца, взял в руки перо и крупными буквами написал наискось по билету:
«Погиб, как герой. Своим телом заглушил огневую точку врага и обеспечил выполнение задачи роты. Слава комсомольцу Каширину!»
Да, этим героем был Алеша… Алексей Иванович Каширин.
О подвиге юного пехотинца узнал командующий фронтом маршал Советского Союза Л. А. Говоров. Он собственноручно подписал особый наградной лист:
«…Алексей Каширин, отважный воин-суворовец, повторивший бессмертный подвиг Александра Матросова, пожертвовал своей жизнью во имя победы нашей Родины над немецко-фашистскими захватчиками.
Младший сержант Каширин достоин высшей награды нашей Родины».
И благодарная Родина увековечила имя своего отважного сына. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 23 июня 1945 года младшему сержанту Алексею Ивановичу Каширину посмертно присвоено высокое звание Героя Советского Союза.
С войны боевые друзья Каширина вернулись в уральский гарнизон. Но и отсюда не переставали идти письма родным героя.
И вот однажды Анна Дмитриевна получила неожиданно радостное известие о том, что ее сын специальным приказом министра обороны Союза ССР навечно зачислен в списки первой роты родной ему Краснознаменной Н-ской части.
Спустя некоторое время воины пригласили к себе в гости мать Алексея, его брата Константина. Они охотно приняли приглашение. Приезд гостей совпал с проведением зачетных стрельб. После мастерской стрельбы рядового Валерия Кучкина поддался боевому азарту и брат героя Константин Иванович.
— А нельзя ли мне попробовать? — обратился он к командиру. — На фронте частенько приходилось лежать за пулеметом. Проверить надо, не разучился ли…
И вот руки бывшего фронтовика-разведчика привычно легли на боевое оружие. Тщательно прицелившись, Константин Каширин выпустил первую очередь. Небольшой недолет. Умело введя корректуру, еще нажал на спуск, и цель снята.
— Точен прицел, и хватка хороша, — похвалил офицер бывалого сержанта.
К воинам другого подразделения гости пришли, когда командир взвода уже подводил итоги.
— Удачно стреляли? — поинтересовался Константин Иванович.
— А вот взгляните сами, — протянул лейтенант свои записи. — Четверок-то почти и не видно. Пятерки все больше.
— Молодцы! — отозвался Константин Иванович. — И оружие у вас замечательное!
В это время на огневой рубеж прибыло первое отделение первого взвода, в списке которого занесено навечно имя младшего сержанта Алексея Каширина. Право открыть огонь получил отличник боевой и политической подготовки рядовой Юрий Сабуров. Трижды нажал солдат спуск гранатомета и трижды гранаты пробили макет танка точно по центру.
Только на «хорошо» и «отлично» стреляли в тот день воины-каширинцы.
…Вместе с воинами почетные гости были в подразделении на открытом комсомольском собрании. Под горячие аплодисменты воинов офицер Евгений Какаев объявил повестку дня: «Служить Родине так, как служил ей Герой Советского Союза младший сержант Алексей Каширин».
— Дорогая наша мама, — сказал, обращаясь к Анне Дмитриевне, рядовой Цирульник. — Ваш сын служил и служит в нашей роте, и мы во всем стремимся походить на него. Алексей всегда с нами: на стрельбище и в учебном классе, на занятиях в поле и в минуты отдыха. Посмотрите в зал. В каждом взгляде вы увидите любовь и уважение к памяти героя, преданность Отчизне и стремление служить ей так, как служил Алеша Каширин.
Поднялась Анна Дмитриевна. Она краешком черного платка смахнула не вовремя набежавшую слезу.
— Спасибо, родные соколики, за хорошую память о старшем вашем товарище. Служите честно, чтобы ваши матери всегда гордились вами и не краснели перед людьми.
Простые эти слова матери, идущие от самого сердца, свято чтут воины-уральцы.
В. Чернов
ДОБРОВОЛЬЦЫ
Старые письма, записные книжки, истертые на сгибах военные карты. И среди них книга учета комсомольцев батальона.
Это тоненькая тетрадь из газетной бумаги. В ней сто фамилий. Но за скупыми данными, проставленными против имени каждого комсомольца, сто жизней самых разных, о которых можно сложить легенды.
«Мельников Николай Гаврилович, 1925 года рождения». В графе «Дата и причина снятия с учета» запись: 14 февраля 1945 года убит в городе Шпроттау, Германия».
Мы жили в землянке рядом с Николаем, ели из одного котелка. Я как-то даже не думал о том, что у него такая прекрасная душа. Поняли это потом, когда его не стало.
…Был жестокий бой. Форсировав Одер, за который гитлеровское командование обещало не пропустить ни одного русского, наши танки устремились на запад и через несколько дней подошли к Шпроттау, тихому, небольшому городку.
Бой, начавшийся где-то на подступах к городу, скоро перекинулся на его окраины, а затем заполыхал на центральных улицах. Улицы и некогда тихие улочки и переулки стали ареной коротких и жестоких схваток. Население спряталось в подвалах и бункерах. И хотя бой еще гремел с прежней силой, может, даже с еще большей ожесточенностью и напряжением, чем раньше, горожане уже сказали свое слово — почти из каждого окна свешивался торопливо прибитый к палке белый флаг.
Несколько «тридцатьчетверок» находилось в резерве командира. Танкисты собрались в большой, хорошо обставленной комнате богатого особняка. Посреди зала стоял рояль. На его поднятой полированной крышке отражались блики горевшего рядом дома. В углу, в кресле, сидел старик — длинный и очень худой. К нему то и дело подходила высокая светловолосая девушка, видимо, его внучка и о чем-то спрашивала. Он кивал головой и ничего не говорил.
В комнату вошел Мельников, радист-пулеметчик. Поздоровался со стариком. Немец посмотрел на него выцветшими серыми глазами и ничего не ответил. Николай подошел к роялю и нажал на клавишу. Высокий звук поплыл по комнате и где-то в углу, у потолка, замер.
— Можно? — спросил Мельников у старика, указывая на рояль.
Немец развел руками. Его жест говорил: здесь теперь вы хозяева, зачем спрашивать.
— Играй, Коля, — сказал кто-то из ребят. — Чего тут с ним разговаривать?
Николай сел за рояль, пробежал пальцами по клавишам. Затем остановился, подумал, и, взмахнув руками, снова побежал по черно-белым косточкам.
Разговор сразу смолк. Небритые, закопченные, пропитанные запахом солярки, пороха и тола, танкисты замерли, слушая музыку. А звуки то взлетали высоко-высоко, то разливались, словно широкая могучая река. Синицын, командир орудия, склонив голову набок, слушал и улыбался. Механик-водитель танка, сержант Подопригора, подперев подбородок кулаками и немного подавшись вперед, устремил взгляд куда-то за окно, где в сотне шагов гремела канонада и осколки, визжа, проносились где-то высоко над домом. Командир танка лейтенант Нагаев сидел в кресле, откинув голову на спинку и закрыв глаза, внимательно слушал музыку.
О чем думали бойцы? Наверное, о том часе, когда они возвратятся домой и теплой лунной ночью выйдут с любимой к реке, к своему с детства заветному месту и поведают друг другу о суровых долгих годах, как они ждали, боролись, как шли навстречу друг другу, навстречу своему счастью.
Мельников сидел прямо. Он не видел девушки, которая вошла в комнату и остановилась у двери. Удивленно вскинув брови, она слушала «Лунную сонату» великого немецкого композитора в исполнении русского солдата. Зарево от горевшего напротив дома освещало лицо Николая. Это не понравилось девушке, она подошла к окну и опустила штору.
Не знаю, хорошо или плохо играл Мельников, но слушали его мы с таким вниманием, словно перед нами сидел не наш товарищ, а столичный артист, и мы находились не в ста метрах от смерти, а где-то в большом концертном зале.
Николай закончил, опустил руки на клавиши и сидел, о чем-то думая.
— Хорошо, — просто сказала девушка по-русски и подошла к старику. Старик поморщился, но ничего не сказал.
И вдруг раскрылась дверь. В комнату вбежала женщина-немка, за ней Милица Воронова, наша медицинская сестра.
— Хильда… Хильда! — в ужасе кричала немка и царапала себе лицо. — Хильда!..
— Там девочка, — быстро сказала Милица. — На площади девочка.
Мы повскакивали с мест и через минуту уже бежали к последнему дому, за которым начиналась площадь и где по-прежнему гремел бой. Рвались снаряды и мины, трещали пулеметные и автоматные очереди. Это был последний рубеж, который еще удерживали гитлеровцы.
Узкая траншея уходила вперед. Мельников прыгнул в нее и побежал. Мы бежали следом. Мать девочки — за нами.
Траншея огибала дом и упиралась в чугунную тумбу. Николай стоял около нее и разглядывал площадь. Она вся кипела фонтанами поднятой взрывами земли. Свистели пули и осколки. И я не сразу заметил маленькую, лет пяти, девочку, на той стороне площади, метрах в сорока от дома, в котором засели фашисты. Она стояла у разбитой повозки, зажав ручонками лицо, и кричала от страха. Мельников увидел ее раньше нас… Рывком он выбросился из траншеи и, пригнувшись, побежал вперед. Вот он добежал до середины площади, на миг остановился и бросился к ребенку.
Сзади меня стояла мать девочки. Она плакала и что-то быстро-быстро говорила и бесконечно повторяла: «О, майн гот, майн гот».
Мы, затаив дыхание, наблюдали за Мельниковым, и думали только о нем и девочке.
Мельников перепрыгивал через воронки, ящики, которыми была усеяна вся площадь.
Вот он добежал до девочки, склонился к ней. Она обняла его за шею. Мельников поднял ребенка на руки и пошел назад. Он не бежал, а шел, шел быстро, обходя воронки и ящики.
Мы стояли и молчали, но каждый мысленно торопил его, боялся за него и ребенка, которого он прижимал к своей груди.
Затихший на время бой возобновился с новой силой. Мины стали падать гуще. По Мельникову вели прицельный огонь. Он ускорил шаг. Вот он уже почти рядом.
— О, майн гот! О, майн гот! — шепчет немка одни и те же слова.
И вот он рядом. Николай протягивает руки, чтобы передать нам ребенка.
Я не слышал, как просвистела мина, а увидел только, как за спиной Мельникова поднялся огненно-рыжий фонтан земли. Николай остановился, уронил девочку. Кто-то из танкистов подхватил ее на руки и передал матери. А Николай повернулся назад, точно пытался увидеть того, кто убил его, и повалился на спину…
Мы внесли его в дом. Он лежал на полу и из-под комбинезона вытекала алая струйка крови.
Рядом сидела немка, мать девочки, смотрела в лицо Николая, что-то говорила и плакала. Спасенная Мельниковым Хильда сидела в кресле и непонимающими глазами глядела то на мать, склоненную над солдатом, то на молчаливых чужих людей в черных комбинезонах.
Поделиться книгой: