Устная история

Устная история, используя технику записи устных материалов, предложила социогуманитарным наукам обновленный подход к исследованию прошлого. Ее вторжение в уже сложившиеся науки со своими новыми методами и источниками породило совершенно новые научные ситуации. Методы исследования, подходы и объекты родственных дисциплин приобрели иные контуры. Например, к классическому методу социологии — устному опросу — добавляются источниковедческие аспекты авторства, роли интервьюера, его установки; психологические мотивации, изучение механизмов вариативной интерпретации действительности информантом и пр.

Обращение к устным свидетельствам и интервьюированию получило различное значение и научные результаты в разных научных сферах в соответствии с их исследовательскими традициями. В частности, для этнологов, антропологов, филологов данные устной истории всегда являются одним из базовых материалов. Что касается социологов, то они всегда балансировали между количественным подходом, позволяющим измерить макросоциальные феномены, общие тенденции и закономерности общественного развития, и качественным подходом, интересующимся индивидуальными судьбами и частными случаями. Сближение и взаимопроникновение устной истории с филологическими науками объясняется привлечением при анализе и интерпретации устных материалов теории личности, языка, сознания, разработанных психоаналитическим подходом, методами психологии, семиотики, лингвистики и пр. Использование устной истории филологическими науками диктуется возможностями, которые она предоставляет для изучения языковой среды социокультурного поля.

Самостоятельное значение устная история как метод и источник имеет и для других социогуманитарных наук: религиоведения, культурологии, регионоведения и др. Более того, устноисторическая методика и технологии играют большую роль и для естественных, технических и физико-математических наук — в сфере изучения истории самих наук, открытий, изобретений и достижений, биографий выдающихся деятелей.

В академической истории инструментарий и методология устной истории могут быть востребованы практически всеми направлениями исследований: социальной, политической, этнической и даже экономической историей. Характер этих связей и выходов, их многосложность и взаимопроникновение обусловлены природой устного слова, структурами памяти, сознания — базовыми понятиями для устной истории и для многих других социогуманитарных наук.

Огромные возможности устная история дает для развития исследовательских технологий, методов, источников новых синтезированных исторических дисциплин. Благодаря антропологической акцентуации на современном этапе в рамках исторической науки сформировался целый ряд новых направлений исторических исследований, таких как «историческая психология», «история ментальности» (ментальная история), гендерная история и др. Предметом исследования новых субдисциплин, в совокупности составляющих социальную историю, является человек, а исторические события и процессы рассматриваются изнутри, через призму мира человека, который дает им оценку как мужчина или женщина, руководитель или подчиненный, крестьянин или горожанин, сторонник или противник, мусульманин или христианин, тюрок или славянин и т. п. В частности, в гендерных исследованиях прошлое и современность рассматриваются через призму взаимоотношений полов, глазами женщины с ее жизненным опытом и женским подходом или мужчины с преломлением исторической действительности через его мужской мир. Ментальная история дает возможность анализировать влияние на ход и содержание исторических событий и процессов таких факторов, как традиции и внутренние установки человека, сформировавшиеся в далеком прошлом, хранящиеся на уровне «генетической памяти» и часто обусловливающие ход исторических событий и даже исторический путь народа. Для этих и других перспективных путей проникновения в историческое прошлое устная история является универсальным методом исследований, с помощью которого создается комплексный устный исторический источник. В этом проявляется ее прикладное значение.

Таким образом, можно говорить, что устная история благодаря ее методам и источникам имеет большое междисциплинарное значение и сама является результатом междисциплинарного взаимодействия. Она родилась в актуальном междисциплинарном контексте современной науки в условиях развития комплексных подходов и методов гуманитарных исследований, на стыке многих социогуманитарных дисциплин, и сама открывает большие перспективы и возможности для других наук и дисциплин. Привлечение устной историей методов и подходов других наук и, наоборот, использование ее методов и подходов другими науками диктуется общими интересами и целями исследований социогуманитарных наук в их новационных поисках последних десятилетий.

На современном этапе устная история, как никакая другая дисциплина, удерживает и объединяет в процессе исследования другие социогуманитарные науки и дисциплины, прежде всего благодаря способности определять соотношение между объективным и субъективным миром человека. Сегодня задача архивоведения, истории, археографии, источниковедения, исторической психологии, антропологии и др. состоит в том, чтобы обобщить опыт устной истории, разработанные ею современные методики, научно организовать собранный материал в устные архивы. Этот качественный сдвиг в социогуманитарной сфере требует изменения традиционных представлений конкретных дисциплин и наук: источниковедения, архивоведения, методологии исторической науки. Необходимо изменить статус «устного источника» при решении многих теоретических и частных вопросов, на которых построена структура взаимоотношений устной истории с методами и предметом изучения других родственных дисциплин.

Таким образом, взаимодействие устной истории с другими направлениями исторических исследований, новых исторических дисциплин и других социогуманитарных наук необходимо. Работая на одном поле, все социально ориентированные и гуманитарные дисциплины и направления исследований, имея свои подходы к изучению исторической действительности, нуждаются в новых методах и источниках исследования. Устный исторический источник как продукт исследовательского интервью содержит документальный материал по экономической, этнической, политической, бытовой истории и т. д. Он может использоваться и психологами, и лингвистами (устная история предполагает техническую запись, при которой фиксируются и говор, и диалект, и произношение, и интонация), и текстологами, культурологами, и политологами, и религиоведами и т. д. Междисциплинарность методов устной истории позволяет использовать их другими новыми направлениями исторических исследований, так же как и создаваемые с их помощью источники.

Поэтому для других наук не принципиален выбор предмета, объекта и, соответственно, тем и направлений устноисторических исследований. Если исходить из прикладного значения устной истории, то он может быть обусловлен сформировавшимся в академической науке спросом на источниковый материал, без которого возможности даже традиционных подходов в решении тех или иных исторических проблем ограничены. При выборе направлений устноисторической деятельности необходимо учитывать запросы и новые подходы к методам и источникам исторических исследований, например гендерный подход, или новые исторические субдисциплины, например интеллектуальную или новую культурную историю. Причиной предпочтений в устноисторических исследованиях может стать выявление пробелов в исторических или других социогуманитарных знаниях. Выбор направления исследований может также определяться потребностями регионального или муниципального сообщества в историческом анализе каких-либо событий, имевших место в прошлом на данной территории. В конечном итоге организация работы по одному или нескольким направлениям позволит сформировать основательную источниковую базу. В силу многофункциональности любого участника исторических процессов в его интерпретации реконструируется многомерная картина прошлой жизни, независимо от того, какие исторические события или явления обсуждаются. Этим и определяется значение устной истории для социальной истории и других отраслей исторических исследований. В этом свете многие «уязвимые» и даже «негативные» особенности устного исторического источника, в частности подвергающиеся критике субъективность информации и вызывающая сомнение ее достоверность, могут являться источником, например, по исторической или этнической психологии, гражданской, конфессиональной, этнической идентичности и т. д. Таким образом, использование методов и источников устной истории социальной и другими отраслями исторических исследований (политической, этнической, экономической, военной и др.), а также новыми историческими субдисциплинами открывает большие возможности для их развития вширь и вглубь. Именно прикладным развитием устной истории объясняется ее возросшее значение.

Таким образом, устная история, как новая научная дисциплина, на современном этапе междисциплинарного обмена и взаимодействия:

— активно использует достижения других наук, научных дисциплин и научных направлений; адаптирует их методический инструментарий для собственного нового исследовательского подхода и методологии;

— сама дает другим наукам новые подходы, новые методы и технологии, новые источники, концептуальные и методологические наработки и открывает новые возможности для познания исторического прошлого.

В целом междисциплинарность устной истории и востребованность устного архива отражают стремление современной науки в академических коллективах и исследовательской практике в образовательных учреждениях к интеграции как следствию тенденций комплексного познания многослойной реальности, прошлой и настоящей действительности.

Рекомендации для проверки усвоенного материала. Вопросы для обсуждения на семинарах. Практические задания для самостоятельной работы

1. Как устная история может помочь в развитии исторических исследований. Есть сторонники и противники мнения о самостоятельности устной истории как дисциплины или, по крайней мере, самостоятельного направления исторических исследований (см. также первую главу). Но те и другие признают устную историю как один из инструментов исторических исследований. Выскажите свое мнение. В чем проявляется прикладное значение устной истории?

2. Дайте оценку распространенному суждению о том, что устная история является продуктом междисциплинарного взаимодействия. В чем вы видите силу и уязвимость устной истории как междисциплинарной области знаний? Какое место вы ей отведете в системе социогуманитарных знаний? С какими социогуманитарными науками и дисциплинами она больше всего взаимодействует? Какое значение она имеет для развития исследовательских направлений и дисциплин в самой исторической науке?

Глава 8

Устная история в системе социогуманитарных наук

Устная и социальная история: перспективы взаимодействия, или устная социальная история

Социальная история как направление исторических исследований и самостоятельная отрасль исторической науки в отечественной практике окончательно оформилась в 1990-е гг. За рубежом ее истоки восходят к разработкам французской исторической школы «Анналов».

Но если в поле исследования социальной истории на начальном этапе развития находились большие общественные группы, их взаимоотношения и взаимодействия в конкретных исторических условиях, то в современной новейшей социальной истории — человек как член социума. По словам А. К. Соколова, в центре внимания социальных историков оказался человек «не сам по себе, а как элементарная клеточка живого и развивающегося общественного организма»[88]. То есть, образно говоря, человек рассматривается в тех ролевых ситуациях, через совокупность которых проходит его личная, семейная, общественная, производственная, досуговая, творческая жизнь. В разное время и в разных условиях человек выполняет ту или иную социальную функцию. Антропологизация и гуманизация исторической науки потребовали новых подходов в изучении «человеческого содержания» исторических процессов, событий, явлений. При антропологическом и гуманистическом подходах движущими силами истории являются не только производственные отношения в изучаемых социальных группах, но и сам человек, его поведение, деятельность, жизненная позиция, этническая психология, его мнения, установки, целеполагания, мировоззрение, представления, взаимоотношения и взаимодействия с окружающими людьми.

На современном этапе в рамках устной социальной истории можно выделить несколько направлений научной, исследовательской и поисковой работы[89]. Прежде всего это история социальных катаклизмов XX в., дольше всего изобиловавшая «белыми пятнами» — местами, подвергавшимися искажению в официальной историографии или малоизученными в силу несовершенства методик исследования и научного анализа, отсутствия источников, схоластического подхода к историческим исследованиям, засилия догм, стереотипов, мифологем и т. п. Примерами могут быть следующие темы.

• Восприятие важнейших событий гражданской войны на Алтае: отношение к событиям и их участникам, понятие о белых и красных, богатых и бедных, семейные предания и другие формы памяти о случаях из жизни семьи в период партизанского движения и т. д.

• Жизнь конкретной крестьянской семьи в 1920-е гг. — период свободного землепользования, развития единоличного хозяйства и кооперации (нэп): история развития поселковой инфраструктуры традиционным крестьянским путем — образование деревень, заимок, выселок, хуторов; советская система расселения — образование коммун, колхозов, совхозов, артелей, поселков МТС, сетей «Закупскот» и «Заготзерно», льнопоселков и т. д.; развитие предпринимательства и торговли в городе и селе; организация жизни сельского мира; социальные взаимоотношения и социальные категории, например «нэпман», «батрак», «кулак», «середняк», «коммунар» и др. Батрачество, единоличный и наемный труд, эксплуатация и т. д.

• Жизнь крестьян в 1930-е гг.: коллективизация, колхозно-совхозное строительство, развитие сети поселений в условиях упорядочивания колхозного землепользования, сселение хуторов и заимок, развитие новых принципов формирования сельских поселенческих макро- и микросистем. Раскулачивания и спецпереселения. Индустриализация и первые индустриальные стройки (меланжевый комбинат) и строительство новых городских районов («Город-сад», «Китай-город» и др.). Организация общественной жизни: пионерские отряды, комсомольские и партийные организации и др. Социалистическое соревнование: стахановское, ефремовское и другие движения.

• Село и город в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. и послевоенное время. Организация производства в тыловой деревне и городе. История мобилизации и возвращения односельчан с фронта. Действие законов военного времени, в том числе «закона о колосках» в жизни сельского общества. Случаи эпидемий и голода, семейная и общественная жизнь в тыловой деревне и городе, введение военной дисциплины на предприятиях города и т. д. Город и городское население в годы войны: организация военного производства; эвакуация промышленных предприятий (заводы «Трансмаш», станкостроительный и др.), учреждений образования и культуры (медицинский и сельскохозяйственный институты и др.).

• Репрессии 1920-1950-х гг.: спецпереселения и спецпереселенцы на Алтае, раскулачивание крестьян и ссылка; социальные категории «враг народа», «изменник родины», «жены изменников родины»; депортация, репатриации и принудительные переселения на Алтай в советское время: взаимоотношения «непрошеных гостей» (ссыльнопоселенцы, депортанты и др.) и «вынужденных хозяев» (местное население).

• Алтай в послевоенное время: укрупнение колхозов и ликвидация неперспективных сел. Их влияние на поселковую структуру и жизнь отдельной семьи или человека. История исчезнувших и исчезающих сел Алтая. Освоение целинных и залежных земель. Послевоенная индустриализация: строительство промышленных предприятий в городах Алтая, формирование новых городских районов. Зрелищно-досуговая и развлекательная сторона жизни. Жизнь человека в контексте общественной атмосферы и жизни политических и профсоюзных организаций.

• Повседневная колхозная жизнь: взаимоотношения на производстве, в обществе, в семье. Влияние изменений условий быта в городе и на селе: электрификация, радиовещание, телевидение; бытовая техника и т. д.

• Участие жителей Алтайского края в стройках пятилеток: быт, взаимоотношения, межрегиональные, межэтнические, межконфессиональные контакты и т. д.

• Участие жителей Алтайского края в афганской войне и локальных конфликтах 1990–2010 гг.

• Аграрная политика 1960-1980-х гг. и судьба алтайской деревни в период «застоя»: участие в механизации сельского хозяйства, реализации Продовольственной программы и т. д.

• Восприятие жителями важнейших событий текущей истории: перестройка и политическая жизнь в 1985–1993 гг.; изменения в производственной, общественной и семейной жизни в постсоветский период президентства Б. Н. Ельцина; отношение к современной аграрной политике — аренда, фермерство, частное землепользование, колхозы, совхозы.

Номинации и количество направлений исследований в русле устной социальной истории могут быть расширены в соответствии с историческими событиями, процессами и явлениями новейшей истории. Но при этом необходимо руководствоваться по крайней мере двумя обстоятельствами. Во-первых, выбираемая тема или предмет исследования должны быть доступны для исследования, т. е. обеспечены информантами — свидетелями или участниками событий. Доступность измеряется глубиной и протяженностью памяти человека о том или ином событии. Как правило, она измеряется в лучшем случае тремя поколениями. Допустимо и изучение семейных рассказов, полученных от родителей или дедов как носителей индивидуальной исторической памяти, например о переселении на Алтай или о раскулачивании. Памятники коллективной исторической памяти более мифологизированы и требуют применения самостоятельных методик работы. К ним относятся, например, рассказы об образовании сел. Во-вторых, устного социального историка интересует не само по себе событие, процесс или явление, а эмпирический опыт человека, его мнения, ощущения, оценки и то, как они могли влиять на происходящее, взаимоотношения людей. «Взгляд изнутри» на событие или процесс, участником или очевидцем которого человек был, его интерпретация последствий для него, семьи и общества. Поэтому исследовательское интервью настраивает респондента не на последовательный пересказ события, а на пространные толкования того, как это было, описания ощущений и поведения самого человека и окружающих его людей. В принципе формировать направления исследований можно в соответствии со школьными или вузовскими учебными программами по истории России XX — начала XXI вв. Но любая тема должна изучаться изнутри, через внутренний мир и воспоминания человека, его личную позицию, эмпирический опыт или субъективную реальность, которая отражает историческое сознание конкретной личности, как единицы того или иного социума. В Приложении 5 предлагается ряд вопросников (№ 1–8 и др.) для исследований в области устной социальной истории.

Устная история как источник и метод этнографических исследований

Устная история как опросный способ получения информации не только об историческом прошлом, но и культуре, обычаях, мировоззрении народов известна с давних времен. Если в исторических исследованиях с созданием архивной документальной письменной базы уже в конце нового времени от устной информации почти отказались, то в изучении этносов и этнической культуры исследовательская традиция расспросов носителей культуры не прерывалась. Наряду с методом наблюдения и фиксации обрядовой части традиционной культуры работа с устной информацией оставалась в практике путешественников и исследователей. Внедрение в этнографическую практику метода устной истории и совершенствование исследовательского арсенала обусловлено рядом современных реалий развития этнографической науки. Во-первых, в этнографии объектом исследования наряду с этнокультурными артефактами являются продукты духовной традиционной культуры, и не только обрядово-ритуальные, но и мировоззренческие — целеполагание, жизненные установки, то, что сейчас включают в понятия «этничность», «идентичность», «ментальность».

Во-вторых, многие традиционные общества являлись и до сих пор являются бесписьменными. Традиционная культура в них существовала и транслировалась вербально и в прошлом и в наши дни. Поэтому их изучение осуществляется путем выявления носителей устных форм существования, хранения и трансляции этнокультурной информации.

В-третьих, в индустриально-аграрных развивающихся государствах с развитой светской культурой сферой бытования традиционной культуры остается малограмотная и неграмотная либо просто не ориентированная на письменную фиксацию культурного наследия часть общества. К ней во всех странах мира относится население, связанное с сельскохозяйственным трудом (земледельцы, скотоводы) или промыслами (охотники, рыболовы, собиратели). В России именно крестьянство выполняло функции хранения, воспроизведения и трансляции традиционной русской культуры. Из этого «народно-крестьянского» родника черпала силу формировавшаяся в золотой век национальная русская культура. Именно благодаря введению в светскую культуру форм и содержания традиционной народной культуры вошла в мировую сокровищницу музыка М. И. Глинки, использовавшего фольклорные мотивы в классической музыке. А. С. Пушкин стал общенациональным поэтом благодаря богатому разговорному русскому языку, на который он перевел светскую литературу и поэзию. Совершенный им переворот особенно заметен, когда читаешь современных ему поэтов — А. П. Барятинского, В. А. Жуковского. А. Г. Венецианов стал известным живописцем благодаря отражению в изобразительном искусстве национального образа России — крестьянских женщин в традиционных сарафанах и кокошниках и т. д.

Недаром в период формирования золотого фонда русской национальной культуры в XIX в. началось «хождение русской интеллигенции в народ» за Источниковым материалом, за русским народным творчеством, ритуально-обрядовым наследием: достаточно вспомнить деятельность А. Н. Афанасьева, В. И. Даля, Д. К. Зеленина. В интеллектуальной среде аристократов родилось подвижничество и передвижничество. Ярким примером являлась деятельность этнографического бюро князя В. Н. Тенишева. Основным способом проникновения в сокровищницу народной культуры оставался опрос, в том числе и в этнографии XIX–XX вв., так же как и в других гуманитарных науках — лингвистике, диалектологии, фольклористике.

Техническая революция XX в. в способах получения, фиксации и хранения информации создала новые возможности и перспективы для развития гуманитарных наук, с помощью так называемого «исторического» или «исследовательского интервью». В этнографии его контуры оформились в 1920-е гг., когда был брошен призыв к исследователям изучать «уходящую Россию», в том числе крестьянскую Россию, разработаны программы изучения деревни и деревенского мира и вопросники по истории культуры и быта. И это были первые попытки формирования новых способов проникновения в «этничность». Можно сказать, что именно на этом этапе произошло разделение между двумя методами этнографических исследований. Первый метод до сих пор называется «сбор этнографических источников», т. е. сбор и фиксация преданий, легенд, былей, причетов, колядок, свадебных песен и других подобных готовых форм устной традиционной культуры. Метод сбора памятников духовной культуры приравнивается к сбору предметов материальной культуры — продукции гончарства, ткачества и т. д. И в этом смысле тоже можно говорить о сборе и фиксации готовых форм традиционной культуры. Второй метод — это «создание», или «фабрикация», этнографических источников с помощью исторического или исследовательского интервью, т. е. опрос с проникновением в «этничность» и этническую ментальность[90].

И, в-четвертых, в этнографических исследованиях на сегодняшнем этапе развития российского общества и других государств доминирующее значение приобретает опрос, так как внимание исследователей все больше переключается с материальных компонентов культуры в духовную сферу (психология, ментальность, этничность). Связано это, с одной стороны, с такими процессами, как глобализация, интернационализация, информатизация, ведущими к унификации материальной среды общества и корректировке предметного поля этнографии. Традиционное внимание к материальной, вещественной сфере остается только в изучении бесписьменных народов или архаичных культур. В индустриально развитых странах фактически не осталось памятников традиционной материальной культуры (поселений, жилищ, одежды, украшений и т. д.). Стирается также этнографичность витальных обрядов. И в изучении духовной культуры объективно все чаще внимание переносится с изучения ее «готовых форм» (ритуально-обрядовых действий, фольклорных текстов) в область выявления идентичности, этничности, самосознания, которые проявляются в поведении, поступках, целеполагании, представлениях, установках человека.

С другой стороны, в результате интенсификации межкультурных связей, динамики миграционных процессов усложняется этнический состав населения во всех странах мира. В полиэтнических обществах встречаются разные культуры с их традиционными жизненными установками, конфессиональными и этнокультурными представлениями, культурно-бытовыми привычками. Изучение духовности и ментальности этнической культуры требуют проникновения в глубинные пласты сознания и знаний человека. Получение информации, которая часто носит латентный характер, требует профессионализма в научно-методической проработке опроса и его проведения. Большую помощь этнографам может оказать исследовательский арсенал устной истории и опыт зарубежных и отечественных устных историков.

Сферой взаимодействия устной истории и этнографии может стать формирование архивов устных этнографических и исторических источников. В этнографических исследованиях при новациях в исследовательских технологиях (пример — развитие визуальной антропологии) почти нетронутой остается технология документирования и архивирования получаемого материала. Это касается в первую очередь распространенной у этнографов ручной записи материалов. Однако при записи рассказов вручную происходит существенное вмешательство исследователя в авторскую интерпретацию: первозданный материал искажается в результате сокращения услышанного, так как исследователь не успевает записывать за рассказчиком. Часто допускается переформулировка услышанного. Еще чаще текст записывается так, как его понял интервьюер, а не с тем смыслом, который вкладывал рассказчик. Существуют и другие издержки фиксации вручную, наносящие урон авторской версии повествования.

Следует грамотно вести работу по обработке, документированию и архивированию создаваемых опросом этнографических источников. В исторических исследованиях, в том числе и в рамках этнологии, все настойчивее звучит мысль о введении требований к группе так называемых «полевых материалов автора» (в этнографических исследованиях обычно обозначаются как ПМА). Они справедливо подвергаются критике за отсутствие единых требований к оформлению, высокую степень субъективности из-за ручной фиксации, их незащищенность и частую потерю без обязательного размещения на хранение в архивах с гарантией авторских прав и т. д. Более того, можно вообще поставить вопрос, что такое полевые материалы автора, в чем их достоинства и недостатки как источника? Надо поставить также вопросы к оформлению и хранению ПМА и дать на них ответы:

— как источник формировался на этапе фиксации получаемого от информатора материала: вручную, вслед за рассказом, или при технической поддержке — записи (аудио, видео)?

— как записывался: дословно или что успел записать исследователь? Что услышал? Как понял?

— как фиксировался: наспех, на коленях — или была создана «ситуация успеха», т. е. условия для полного, развернутого рассказа человека (удачно выбрано место, время)?

— как устная информация превращалась в письменный документ, т. е. как велось документирование устной информации и создание «письменного устного источника»?

Чтобы уменьшить критику материалов опросов по этнографическим темам как исторических источников, необходимо наряду с деятельностью этнографа по «сбору полевого материала» расширить деятельность по «созданию источника» с выполнением всех требований к его формированию от начального до завершающего этапа. Можно воспользоваться принципами «фабрикации документа» на основе опроса, интервью, беседы, разработанными за рубежом в устной история — «oral history», а также в истории повседневной или бытовой истории — «everydaily history», биографистике и др. Для этнографов много может дать опыт «устноисторической практики» по транскрибированию и документированию «исследовательского» или «исторического» интервью.

Существующая практика и распространенная традиция комплектования домашних архивов у этнографов, с одной стороны, оправдывается авторским правом, мобильностью введения новых материалов в научный оборот. С другой стороны, она может быть подвергнута критике за целый ряд недостатков, прежде всего за отсутствие отработанных принципов и технологий сохранения этого уникального материала. Он является частью историко-культурного наследия, поэтому представляет собой не только авторское, но и национальное достояние. Полученный интервьюированием материал, конечно, создается этнографом, но в этой работе соавтором этнографа является носитель информации. Полученный материал требует охраны авторских прав той и другой стороны, но одновременно должен быть доступен для последующих исследователей и использоваться в государственно-общественной работе. Для того чтобы защитить авторские права, сделать ПМА достоянием науки и общества, можно использовать технологию архивирования материалов интервью и оформления авторских прав той и другой стороны в практике устной истории, что позволит совместить принципы формирования полевых материалов автора как личных архивов и принципы формирования «устных архивов» с выполнением требований к хранению документов в государственных хранилищах и одновременно обеспечить гарантии авторских прав. Последнее волнует любого исследователя, не только этнографа. Но любого исследователя, и не только этнографа, должна волновать и опасность гибели уникальных материалов личных архивов как общенационального достояния.

Зарубежная практика архивирования устной информации и широкое распространение так называемых «устных архивов» при научных и образовательных учреждениях, при библиотеках, при ведомственных и муниципальных архивах может быть востребована профессиональными этнографами, особенно технологии строгого учета, регистрации, фондирования, хранения создаваемых ими документов и системы доступа и использования, в том числе разработка требований к публичному цитированию полученных от респондентов материалов и научно-моральных принципов интерпретации материалов.

Использование устноисторического опыта в определенной степени позволит превратить так называемые ПМА в традиционный исторический источник, который будет использоваться в процессе исследования и самим исследователем, и другими с его разрешения, что необходимо предусмотреть правилами допуска к авторским материалам в архивах других исследователей. На сегодняшний день созданные ПМА используются их создателями лишь частично, как правило, через цитирование отрывков и интерпретацию в разного рода научных публикациях, а в полном виде недоступны не только широкому кругу исследователей-современников автора, но и следующим поколениям исследователей. Технологии же устных архивов позволяют сохранить ПМА. Сейчас они, к сожалению, часто теряются, так как их жизнь заканчивается с жизнью их создателя. Можно привести десятки примеров гибели домашних и личных архивов.

Конечно, документирование и архивирование материалов опроса требуют от исследователя дополнительных сил и времени, но эти затраты необходимы. Что касается авторских прав, то при правильном архивировании с разработкой условий доступа все права этнографа будут защищены. Этнографам необходимо использовать опыт устных историков в оформлении устных исторических источников, который предусматривает их документирование (транскрибирование с соблюдением требований оформления) и архивирование (фонды письменных и оцифрованных источников).

Между двумя видами источников — ПМА и устными историческими источниками — существует разница. Одним из отличий является степень «полноты» и «сюжетности». Этнограф, как правило, фиксирует только тот материал, который ему нужен, например описания игр, если он занимается изучением традиционных праздников и зрелищно-игровых форм, или сюжеты свадебного поезда, если он изучает обряды витального цикла. Можно сказать, что, в отличие от устного исторического источника, он создает не полновесный, а «цитатный» источник и фиксирует «тематические отрывки», «тематические цитаты». Устный историк фиксирует полную версию, т. е. все, что говорит человек. При этом он понимает, что «руда», которая сопровождает необходимую ему информацию, может быть востребована исследователями других проблем. Изучая те или иные исторические события в соответствии с вопросником, он часто касается других тем, характеризующих эпоху, и не отказывается от фиксации этого материала. Этнограф в этом плане более избирателен, не всегда фиксирует то, что не входит в круг его научных пристрастий, меньше обращает внимание на исторический фон. Устный историк тоже направляет опрос в русло интересующих его тем. Но при этом он выстраивает беседу-диалог вокруг «жизненной истории» (life story) и записывает «сырье» в виде отступлений на другие сюжеты, события, явления, которые могут послужить источником для других исследователей или пригодиться самому историку для выявления глубинных мотивов поступков, поведения и действий человека.

Использование устной истории в этнографических исследованиях как источника (устный исторический источник) определяется еще рядом факторов. Необходимо заметить, что, несмотря на заметное сходство между исследовательским инструментарием устной истории и этнографии, существуют принципиальные отличия между методом опроса, принятым в этнографии, и методом интервьюирования в устной истории. Во-первых, обязательная для создания устного исторического источника техническая запись фиксирует не только словесную информацию, но и звуковую (интонация, междометия, эмоции), а при использовании видео-и кинофиксации — визуальную (мимика, жесты, телодвижения). В ней также закодирована латентная информация, отражающая этничность человека. Во-вторых, в силу своей междисциплинарности устная история широко привлекает для анализа и интерпретации своих источников методики таких наук, как история, лингвистика, социология, политология, культурология, психология.

Таким образом, так или иначе введение в этнографическую практику опыта устной истории поможет не только расширить исследовательский инструментарий, но и создать прочную источниковую базу устноисторической и этнографической информации, которая будет особенно востребована на этапе определенной трансформации традиционной или классической этнографии в этнологию, так как последняя в большей степени занимается внутренним миром человека и меньше фиксирует внешнюю обрядовую сторону. Методический арсенал устных историков, совершенствование методов опроса, фиксации, документирования и архивирования, т. е. создания новых источников, могут значительно продвинуть этнографические исследования вперед.

Возможными совместными проектами устной истории и этнографии может стать создание не только комплекса устных исторических источников по этнической истории и этнической культуре, но и интегрированных программ, например по крестьяноведению для работы с сельским населением, переживавшим перманентную модернизацию XX–XXI вв. Среди апробированных программ устной истории можно предложить следующие интегрированные направления устноисторических и этнографических исследований:

• деревня Алтайского края и традиционное крестьянское общество;

• крестьянство Алтайского края в досоветский, советский и постсоветский периоды: трудовые, бытовые, общественные и семейные традиции в крестьянской семье;

• заселение Алтайского края. Этнографические группы и историко-культурные группы русского населения и их взаимоотношения;

• переселения на Алтай в XX–XXI вв. Этнические мигранты и их взаимоотношения с местным населением и между собой;

• спецпереселения, депортации, ссылки на Алтай: «свои» и «чужие» в экстремальных условиях;

• традиции формирования и развития сети населенных пунктов, их типов в досоветский, советский, постсоветский периоды — деревень, заимок, хуторов, выселков, сел, рабочих поселений, городов. Развитие традиционной крестьянской и организованной административной планировки и застройки поселений, жилых усадеб, хозяйственных дворов и построек. Традиции огораживания жилого пространства в прошлом и настоящем. Формирование культурно-административных площадей и производственной среды населенных пунктов в крестьянский, советский и постсоветский периоды. Обустройство и демонология жилой среды в прошлом и настоящем;

• народная экономика: традиции земледелия, скотоводства, лесных промыслов, рыболовства. Демонология окрестных мест;

• социальные отношения в деревне в доколхозный и колхозный периоды: общественные порядки, организация деревенского самоуправления, социальные и этнокультурные группы, причины их формирования и их взаимоотношения. Участие в общественной жизни — возможности, ограничения, перспективы. Материальное и имущественное положение.

Успешно можно использовать устную историю для проведения комплексного исследования городского общества 1920-1930-х гг., соединяя урбан-историю, этнографию города и устную историю. Совместным проектом может стать тема «Городское общество в XX в.: повседневная жизнь и бытовая история».

Примером соединения собственно истории, этнографии и устной истории является изучение деревни в 1920-1930-е гг. Отечественная историография именно при рассмотрении социальной истории и социальной стратификации деревни в эти годы (период крестьянского единоличного хозяйствования и социалистической модернизации, включающей раскрестьянивание, раскулачивание, репрессии и обобществление производства) никак не может выбраться из «накатанной колеи», отойти от концептуального «прокрустова ложа». Любая попытка историков вогнать исторический процесс в методологические схемы, в том числе марксистско-ленинскую классовую парадигму, упрощает или искажает его, ограничивает методическую базу и исследовательские технологии. Примером является попытка историков определить содержание социальных категорий «кулак» и «батрак»/«бедняк». В советской историографии критерии кулачества как класса определялись идеологическими штампами, сформулированными в партийно-государственных директивах. Среди них — наличие механических орудий труда (что свидетельствовало о зажиточности), использование наемной рабочей силы (что трактовалось как эксплуатация). Современные концепции социальной дифференциации в доколхозной деревне недалеко ушли от советской историографии. Они по-прежнему вращаются вокруг этих показателей. Историки пытаются доказать, что наем сельчан на сельскохозяйственные работы у кулаков доколхозной деревни — это не эксплуатация, а применение машин — это не обогащение. Тем самым агитпроповские шаблоны переносятся из советской историографии в новейшую. В результате даже те историки, которые отказываются от классовой схемы социального развития деревни, сводят свою аргументацию к попытке доказать, что кулак не является «классовым врагом» или «врагом народа», а бедняк — наиболее сознательной личностью. Такой подход был нужен в период государственной и общественной реабилитации значительной части репрессированного российского общества, начатой перестройкой с середины 1980-х гг. Большая наука 1990-х гг. внесла свою лепту в анализ раскулачивания, его сущности, тем самым выполняя свое социальное назначение, и предоставила обществу возможность развивать полученные выводы с целью не только восстановления справедливости в отношении репрессированной части деревенского мира, но и формирования общественного мнения.

Однако устные исторические источники показывают, что к началу масштабных преобразований российской деревни в ходе коллективизации и раскулачивания 1930-х гг. мир алтайской деревни не являлся двумерным (богатые и бедные), а представлял собой общественную, хозяйственную, этнокультурную мозаику. В ходе освоения территории Алтайского края разновременными, поликультурными и полиэтничными мигрантами формировалась культурно-историческая специфика социумов по зонам расселения, отразившаяся на составе населения, хозяйственной специализации, уровне материального благополучия, имущественной, культурной, социальной дифференциации и т. д. Эти различия, помноженные на пестрые природно-климатические условия края, не только обусловили социальноэкономическую и этнокультурную пестроту деревенского мира Алтая, но и способствовали формированию социокультурных групп внутри одного сельского общества. Эти группы могли по-разному относиться к проводившейся советским государством политике коллективизации и раскулачивания. В частности, устноисторическая работа показала, что на позицию старообрядцев повлияла их многовековая традиция борьбы за свою веру; они по-своему встречали преобразования советской власти. Трудолюбие и хозяйственность старообрядческих семей, их крепкое семейное хозяйство обусловили особую позицию этой категории крестьян в годы коллективизации, поэтому в старообрядческих селах социалистические преобразования проходили не так, как в остальных. Казаки, с их менталитетом служилого сословия и привилегиями, способствовавшими их хозяйственной состоятельности, по-иному относились к политике советской власти. Реализация политики раскулачивания в казачьих селах приобрела особые формы, дополненные «расказачиванием». Переселенцы последней миграционной волны, находившиеся в начальном периоде адаптации и обустройства на новом месте, также имели свой взгляд на происходящие преобразования и также по-своему относились к советской политике. Этнические мигранты (мордва, мари, чуваши и др.) определяли собственные позиции, на которые положительно повлияла национальная политика 1920-1930-х гг. в области образования (открытие национальных школ) и культуры (создание нацотделов при региональных органах власти) и т. д.

Анализ советской и новейшей отечественной историографии показывает, что большая наука слабо учитывала этносоциальный и особенно этнокультурный фактор в формировании позиций участников советской реорганизации деревни в 1930-е гг. В определенной степени это являлось следствием использования ограниченной и неадекватной базы. И таких штампов в социальной истории, в том числе по стратификации деревенского общества и в 1920-е гг., и в 1950-е гг., много[91] [92]. Например, чтобы увидеть многофакторность имущественных, общественных и производственных отношений единоличного хозяйствования, необходимо включать в вопросники вопросы как традиционной социальной истории, так и этнографии. Это поможет рассмотреть многие вопросы, например истоки такого явления, как детский труд в единоличной деревне, и не только под углом зрения «батрачество или эксплуатация детского труда как особенности патриархального единоличного крестьянского хозяйства и многодетности крестьянских семей»[93]. Особенно эффективным взаимодействие устной истории и этнографии является в сфере изучения аграрной истории и крестьяноведения. В Приложение 5 включен ряд вопросников: 9. Строительство и обустройство крестьянского жилища: рациональные, сакральные и фольклорно-обрядовые представления; 10. Русское население Алтайского края: этнографические группы и их взаимоотношения; 11. Православие в представлениях сельского населения в советское и постсоветское время; возрождение православных соборов и открытие приходов; 12. Этнокультурные факторы в социально-экономическом развитии деревни в период единоличного хозяйствования.

Устная история и музеология: пути и формы сотрудничества

Понятие «устная история», так же как и «музеология», до сих пор является дискуссионным. Одни определяют и устную историю, и му-зеологию как самостоятельные науки, другие рассматривают их как теорию и методику работы, в том числе исследовательской. Но, так или иначе, их связывает ряд факторов и черт. Во-первых, более интенсивная методологическая и теоретическая направленность исследований исторического профиля. Во-вторых, то, что становление и развитие этих исторических дисциплин со второй половины XX в. связано с внедрением звукозаписывающей и электронно-вычислительной техники, информационно-коммуникативных и компьютерных технологий. Эти факторы привели к корректировке принципов экспозиционной работы в музеологии, вернули музеи к научной работе и междисциплинарному взаимодействию. В то же время развитие устной истории предоставило новые методы изучения исторического прошлого и историко-культурного наследия, создало новые исторические источники, обладающие высокими демонстрационными и эмоциональными ресурсами, что создало возможности для модернизации музейной работы и в сфере научных изысканий, и в сфере презентации памятников истории и культуры.

В современной научной практике среди множества определений устной истории выделяется несколько ее принципиальных функций и содержательных компонентов. Это собственный метод исследования — интервью, с помощью которого осуществляется фиксирование субъективного знания отдельной человеческой личности об эпохе, в которой жил человек. Это собственный исторический источник — фото-, видео-и транскрибированные материалы исторического интервью. Их отличительными признаками является оформленная в звуке или видеоизображении индивидуальная информация, отражающая эмпирический жизненный опыт человека как участника или очевидца исторических явлений и процессов; его оценки и представления. Например, в определении одного из ведущих центров устной истории США «Истории и памяти университета Индианы», с помощью устных исторических источников собирается «материал о прошедших событиях у свидетелей и участников этих событий. Устная история базируется на памяти, а память, в свою очередь, является субъективным способом фиксирования прошлого, включающего в себя современную переоценку давних событий и индивидуальную психику человека. Устная история может установить, как индивидуальный опыт и впечатления могут повлиять на прошлое и как прошлое влияет на настоящее»1. Обязательным в устной истории является документирование и архивирование устных исторических источников для их последовательного использования и в экспозиционной и в научно-исследовательской работе.

Взаимодействие с устной историей открывает большие перспективы для музеологии. Об этом свидетельствует тот смысл, который вкладывается в современные представления о музеологии: «структура и методы комплексного процесса сбора… и экспонирования и другого коммуникативного использования таких предметов движимого культурного наследия, которые могут… служить получению и распространению познаний, а также передаче эмоций»[94] [95].

Можно предложить несколько путей взаимодействия устной истории и музеологии. Во-первых, существует необходимость расширить понятие «музейные предметы» за счет «историко-культурного наследия», которое должно включать не только вещественные памятники культуры, но и памятники или продукты духовного наследия, базирующиеся на коллективной и индивидуальной исторической памяти. Нельзя ограничивать социальную значимость музеев только той частью культурного наследия, которая сосредоточена в них в предметном виде. Так было изначально с самых первых музеев. Однако в XX в. изменились представления об информации, кардинально изменились способы и пути ее фиксации, презентации и хранения. Например, история недавнего прошлого в экспозициях музеев может стать интереснее благодаря рассказам ее участников. Соответственно должно меняться и представление о наследии. К памятникам наследия, по нашему мнению, относится не только то, что можно увидеть, т. е. образцы материальной культуры, но и то, что составляет духовное, ментальное, этническое, конфессиональное его содержание, хранящееся в памяти человека или общества, рассказанное или продемонстрированное им.

Одним из главных предназначений музеев должны стать фиксация и хранение памяти и ее презентация. Традиционно музей заполняет эту нишу опять же мемориально-вещественными артефактами и свидетельствами — фотографиями, дневниками, записками, письмами и другими предметами. Менее распространено включение в экспозицию устной или визуальной информации, которая отличается большим эмоциональным воздействием. При формировании тематических коллекций музейщики часто работают с «бывалыми людьми», «знатоками местной истории», с помощью которых моделируются или реконструируются историко-культурные процессы, но такая работа проводилась и проводится музеями без научно-методического оформления материалов бесед или опроса, их документирования и архивирования, тем более без аудио-или видеофиксации.

На современном этапе развития музееведения активизировались поиски новаторских подходов как на этапе сбора самого материала, так и на этапе его популяризации и демонстрации массовому посетителю, формирования экспозиций. Исследовательские, собирательские, поисковые и познавательные усилия из материальной сферы все чаще перемещаются в духовную. Одной из очевидных проблем современных музеев является существование огромных музейных фондов с сотнями тысяч экспонатов, лишь незначительная часть которых доступна для населения через постоянные и временные выставки. Зарубежные музеологи, высоко оценивая содержание музейных фондов России, тем не менее все чаще критикуют их за архаичный способ презентации историко-культурного наследия, за превращение музеев в склады вещей, которые недоступны не только массовому посетителю, но и исследователям. Вызывают нарекания со стороны музеологов и методы работы с посетителями. При распространенных формах презентации историко-культурного наследия посетитель исключен из процесса познания прошлого. Он являлся пассивным созерцателем, более того, в процессе познания задействованы главным образом органы зрения.

В наши дни ищутся новые принципы формирования экспозиции, пути презентации наследия, формы и методы взаимодействия посетителя и экспозиции, способы воздействия экспозиции на посетителя. Среди них — новационные формы презентации интеллектуальных достижений человечества, основанные на развитии научной и технической мысли, являющейся важнейшей частью духовного наследия. В отечественном музееведении к этому направлению относится прежде всего Политехнический музей, который одним из первых стал переводить принципы построения экспозиции от пассивных форм к активным. За Уралом примером является иркутский «Экспериментарий» — Музей занимательной науки. Большая часть его экспонатов, объясняющих законы физики, создана силами сотрудников музея из подручных средств. Эти экспонаты можно не только потрогать, но и самостоятельно привести в действие. Усилило бы эффект восприятия использование в экспозиции продукции визуальной антропологии и устной истории, например аудио-и видеоинтервью по истории развития регионального сообщества физиков, их рассказы о жизни и деятельности. Современные технические условия позволяют организовать индивидуальный просмотр или прослушивание без участия экскурсовода. Устная информация обогащает любой вещественный экспонат. Иногда без комментариев или объяснений невозможно понять или адекватно оценить, каким образом реализовывался тот или иной предмет в истории или культуре, и для посетителей многие предметы остаются «безмолвными», несмотря на сопроводительные подписи. В таких случаях достаточно было бы аудио-или видеоинтервью, сопровождающих вещественные источники в экспозиции.

Устная информация значительно дополняет и письменные документы, особенно широко используемые при демонстрации событий новейшей истории. Музейные экспозиции по истории XX в. не могут удивить посетителей «экзотическими» экспонатами, такими как зуб мамонта, захоронение древнего человека, кинжал скифского воина и т. п. XX в. представлен в музеях предметами унифицированной фабрично-заводской материальной культуры, свидетельствами повседневной жизни и технических достижений. Устные исторические источники представляют музеям возможность дать более широкую, более глубокую и более панорамную картину исторического процесса или события. Примерами являются «тематический музей» по истории репрессий «АЛЖИР» — «Акмолинский лагерь жен изменников родины» (Республика Казахстан), в котором при формировании экспозиций интересно сочетаются вещественные экспонаты и рассказы очевидцев; «музеи исторического события», например музей истории Солоновского боя в Волчихинском районе Алтайского края; вещественные и вербальные коллекции в «музеях исторической личности», например, музеях писателя В. М. Шукшина в с. Сростки, писателя А. П. Соболева в с. Смоленском, космонавта Г. С. Титова в с. Полковниково Алтайского края. При любом профиле музея большое значение в музейной работе, в том числе при создании экспозиций, приобретают историко-культурные памятники устного происхождения вербальная и визуальная запись воспоминаний, рассказов, семейных историй. На современном этапе музейщики ищут пути включения этого наследия в музейные фонды, музейные экспозиции, временные музейные выставки.

Для этого при государственных музеях, на наш взгляд, целесообразно создавать архивы устных исторических источников, так называемые «устные архивы», так же как и при общественных мемориальных комнатах, кабинетах, центрах в образовательных и культурнопросветительских учреждениях. И в том и в другом случае необходимо выполнение ряда научно-методических условий, которые разработаны в устной истории. Первое условие касается правильной научной фиксации интервью с последующим документированием и архивированием материалов. Обязательным условием для общественных музеев является последующая передача «устных архивов» на государственное хранение в муниципальные и центральные архивы или создание фондов устных источников при государственных музеях с регистрацией и постановкой на учет. Это требование связано с уникальностью создаваемых «человеческих документов», востребованность которых будет возрастать из года в год, из десятилетия в десятилетие, из столетия в столетие.

Устные исторические источники в силу своей специфики больше, чем какие-либо другие документы из государственных фондохранилищ (официальные документы), передают «аромат эпохи», ощущения и самочувствие человека в эту эпоху, «живое дыхание истории». Созданные на основе интервью или материалов беседы источники отличаются «человеческим содержанием» и поэтому показывают не только историю быта или бытовые условия эпохи, но и человека эпохи. Этим они и интересны тем, кто стремится к объективной и полной реконструкции прошлого, и тем, кто пришел увидеть прошлую жизнь и человека прошлого. Устные исторические источники позволяют музеям расширить свою деятельность за пределы «складирования древностей» и стать многофункциональными учреждениями.

Таким образом, создание устных архивов при музеях является перспективным развитием музейного дела. Современная эволюция музеев по пути от презентации материальных культурных артефактов к презентации всего историко-культурного наследия человечества требует обновления арсенала методов работы по сбору, хранению и популяризации материальных и духовных ценностей как единого целого, полновесно отражающего эпоху, когда экспозиция материальной культуры сопровождается звуковым или видеорядом, шумовым фоном эпохи, слайдовой демонстрацией, пением или рассказом участника событий. Для устного историка важно, что любая эпоха, исторический процесс, историческое событие или явление отражается не только в материальных предметах, но и в звуковой форме, в виде рассказов людей. В отечественных музеях метод устной истории получил широкое распространение в практике музея Министерста культуры, Мемориальном музее космонавтики, музее Н. Е. Жуковского и др.

В завершение можно предложить несколько путей вкрапления устной истории в музейное дело. Представляется интересным комбинировать экспозиции по истории раскулачивания и репрессий из вещей и фотографий семейных архивов с коллекциями аудио-и видеоматериалов с рассказами, песнями, стихами и другими устными вербальными и визуальными памятниками, собранными и созданными исследователями с помощью носителей информации. Наложение видеоряда или аудиозаписи на экспозицию фотографий, личных вещей, архивных дел создает условия для более эмоционального восприятия. По такому же принципу можно создавать выставки или постоянные экспозиции по истории целины с фоторядом и аудиорядом — песнями и воспоминаниями целинников, шутками, прибаутками, рассказами о повседневной жизни или рассуждениями об общественной атмосфере того времени, о дискуссионных моментах. По таким же принципам можно формировать выставки по истории исчезнувших сел, по истории общественной реакции региональных сообществ в 1991 г. на попытку ГКЧП взять власть в свои руки.

Жизненные истории, изнутри отражающие исторические события, позволяют ощутить дыхание истории, бережно, с пониманием (осуждение, одобрение, уважение и другая палитра эмоций) относиться к событиям и участникам исторической жизни. В развитии научных форм популяризации (создании выставок и экспозиций) большое значение приобретают психолого-педагогические вопросы, в частности воздействие музея на посетителя.

Направлениями работы по созданию при музеях архивов устных исторических источников может стать интервьюирование очевидцев и участников не только общероссийских событий, но и событий, интересных для конкретного регионального сообщества. Например, в истории Алтайского края есть ряд общеисторических процессов и событий, протекавших своеобразно, соответственно специфическим региональным условиям. Среди них известны роговское движение в Причумышье в годы Гражданской войны, добытинское восстание в период коллективизации в Причарышье, ефремовское движение в стахановской истории на территории хлебопашеских районов и т. д. Любой общероссийский исторический процесс имел свое «региональное лицо» на Алтае и может быть запечатлен в музейных экспозициях или инсценирован в лицах с озвучиванием или сопровождаться аудио-и видеоматериалами.

Предметом сотрудничества устных историков и музеологов может служить формирование фонда устных исторических источников по истории советских общественных организаций (пионерия, комсомол). В целом необходимо отметить, что советская эпоха, оставшись в прошлом, очень быстро уходит из знаковой системы современного общества. Быстро происходит потеря советской лозунгово-уличной агитации, монументальной живописи и скульптур, советских традиций оформления улиц и парков и других широко распространенных свидетельств советской эпохи. Новая символика настенной живописи рекламно-плакатного творчества является свидетельством иного времени — постсоветской России. Пройдет еще несколько лет, и сбор материальных свидетельств советской эпохи будет таким же актуальным, каким в советское время являлся сбор материальных памятников крестьянской цивилизации. Забываются и советская повседневная жизнь в колхозах, и традиции общественной жизни: история пионерских организаций, народных дружин и т. д. При этом уповать на письменные документы нельзя: даже в газетах и журналах жизнь общества в советское время не отражалась адекватно ни в ее драматических, ни счастливых проявлениях: зачастую лакировалась, политизировалась или ретушировалась. Не способствуют реконструкции советской истории в музеях и не менее ангажированные современные оценки. Воссоздать в экспозиции жизнь коммуналки, колхозного общества или пионерского отряда можно только с опорой на вербальные или визуальные устные свидетельства.

Самостоятельным направлением музейной региональной работы может стать история научных исследований и изобретений в гуманитарной, естественнонаучной, технической сферах. Это может быть, в частности, летопись исторических, археологических, этнографических исследований на Алтае. Население Алтайского края в силу особенностей его заселения и формирования большого числа историко-культурных групп является предметом исследования ведущих российских этнографов из Москвы, Ленинграда, Новосибирска, Омска, Томска, проводивших на его территории экспедиции и выезды в 1950-1990-е гг. Их материалы легли в основу публикаций, монографий, статей и других солидных научных изданий по истории и культуре народов Алтая. Но получить полное представление по ссылкам на их полевые материалы об их исследовательских маршрутах, изученных населенных пунктов, этнографических группах невозможно. С помощью устной истории можно организовать интервью по истории этнографических исследований с такими известными исследователями, как В. А. Липинская (г. Москва), Е. Ф. Фурсова, Г. В. Любимова (г. Новосибирск), Т. Б. Смирнова, М. А. Жигунова, Т. Н. Золотова (г. Омск) и др. В музеях можно создать стенды с картографированием исследовательских маршрутов, озвучить их с помощью отрывков аудио-и видеоинтервью и зрительно обогатить с помощью слайд- и фотопрезентацией из материалов экспедиции. Около такой экспозиции можно организовать самостоятельное объемное проникновение посетителя в тематическое прошлое.

Таким образом, устная история создает новые возможности для музейной практики в области поисково-собирательной, экспозиционно-презентационной и научно-исследовательской работы и условия для решения теоретико-концептуальных и методологических проблем музеологии и других гуманитарных наук. В качестве примера взаимодействия устной истории и музеологии в Приложении 5 размещен ряд вопросников, которые могут расширить возможности музейной работы и внедрения новых презентационных форм, среди них вопросники по истории пионерии (13 и 14) и истории этнографических исследований на Алтае (15).

Устная история в военной антропологии: возможности и перспективы исследований

В последнее время получило широкое распространение такое направление исторической науки, как военно-историческая, или военная, антропология. По определению историков, она является междисциплинарной областью исследования и включает в себя исследовательский инструментарий истории, психологии, культурологии и других наук. При всей ее многоплановости ее главным стержнем, пожалуй, являются историко-психологические исследования, которые показывают войну как явление, формирующее особый тип человеческого сознания, создающее феномен «человека воюющего», и позволяют раскрыть мотивации поведения людей в экстремальных условиях «военного лихолетья». В этом смысле военно-историческая антропология, по определению ее основательницы Е. С. Сенявской, является прежде всего «человеческим измерением войны»’, интерпретируя которое фактически невозможно «фальсифицировать прошлое[96] в угоду настоящему». Именно к этому призывал стремиться историк И. Д. Ковальченко[96]. Одним из ведущих специалистов в этой сфере является Е. С. Сенявская, выполнившая и защитившая в Центре изучения новейшей истории России и политологии Института российской истории РАН докторскую диссертацию «Психология российских участников войн XX в. Сравнительно-историческое исследование». Ею подмечена одна из отличительных особенностей российской истории: «В России, для которой весь XX в. явился чередой больших и малых вооруженных конфликтов, психология „человека с ружьем“ оказалась преобладающей и в мирной жизни, решающим образом повлияла на весь ход истории»[97].

Устная история может явиться действенным методом в изучении большой Великой Отечественной войны и малых войн, в которых российские солдаты с честью выполняли воинский долг, — это и участие в вооруженных конфликтах в Корее, в Анголе, на Кубе, на границе с Китаем, и афганская война, и чеченские кампании. Их участники живут в городах и селах всей страны, включая Алтайский регион. Они могут рассказать про оборотную сторону войны — не отшлифованную идеологией и политикой, не «забронзовевшую» в молчаливых монументах; про ее повседневную изнанку со всеми мелочами жизни, которую нельзя воспеть как героическую в пафосных фильмах и книгах, но которая и составляет подвиг «человека воюющего». Именно об этом меньше всего пишут историки и говорят исследователи.

Формирование военной антропологии как самостоятельного направления исторических исследований уходит корнями в наработки исторической психологии классической школы «Анналов». Именно в военной отрасли исторической психологии появился специальный термин «war mentatity», «обозначающий состояние умов в военное время, психологию военного времени»[98]. Методологическим образцом такого рода исследований называют исследование английского историка М. Хастингса «Оверлорд». В нем автор на материалах «устной истории» воссоздал психологическую атмосферу высадки союзных войск в Нормандии1. И. И. Розовская считает, что основополагающий принцип исторической психологии, выдвинутый французскими историками школы «Анналов», состоит в «осознании и понимании эпохи, исходя из нее самой, без оценок и мерок чуждого ей по духу времени»[99] [100]. Основным отличием подхода военной антропологии к изучению войны является «непосредственное проникновение в историческое прошлое» с помощью интервью, «вживание исследователя» с помощью интервью в изучаемую эпоху, во внутренний мир участника исторических событий. От войны осталось много мемуаров представителей высшего командования — генералов, маршалов, главнокомандующих. Историческое интервью с рядовым и офицерским составом выявляет «взгляд на войну из окопа» с ее повседневной и героической жизнью и существенно дорисовывает военную историю, делает ее выпуклой, «голографической».

В русле военной антропологии или истории повседневности с помощью технологий устной истории наряду с «человеком воюющим» изучаются жизнь и ощущения тылового населения воюющей страны и жизнь населения на оккупированной территории. Необходимо считаться с тем, что в наши дни остается все меньше фронтовиков — в прошлом «людей воюющих». Надо торопиться. Но изучать войну можно и через тех, кто сейчас относится к «ветеранам тыла», «детям войны», «узникам фашизма» и другим категориям — жертвам войны и военного времени. Для азиатской части России, от Урала и до Дальнего Востока, актуальным является изучение войны через жизнь тылового населения: женщин, подростков, детей военного времени. Их судьба является важнейшей частью истории войны, без нее нельзя считать военную историю полной и завершенной. Однако именно жизнь рядовых колхозниц, подростков и детей сибирских тыловых территорий затерялась на фоне героических свершений советских женщин на фронте, в прифронтовой полосе, в партизанских отрядах, блокадном Ленинграде и осажденной Москве.

В зарубежной историографии существует термин «потерянные героини», а скрытым ключом, который направил к ним историков, оказался метод устной истории, который применяется в ситуациях, когда документов, касающихся их жизни и деятельности, у историков мало. В отечественной практике наработки исследователей, работающих в русле «устной истории женщин», или «женской устной истории»1, могут быть особенно полезны. Приверженцы «модели женской устной истории» занимаются прежде всего историей женщин, которые были «за кулисами» театра военных действий, не являлись признанными активистками общественных движений, государственными деятелями. Использование «модели устной истории женщин» поднимает ряд вопросов, которые должны быть изучены шире: о питании и способах лечения детей в экстремальных условиях, о способах адаптации к условиям военного времени и выживания, о ролевой переориентации женщины в производственной и общественной жизни тыловой деревни[101] [102]. Более того, в женских устных источниках зафиксированы такие негероические семейные сюжеты, как получение сроков за невыполнение трудодней или, например, судимость на основе указа о колосках, наказания за опоздания на принудительные работы, за спекуляцию, за кражу зерна на току для голодных детей и т. д. В этом плане устные свидетельства женщин военной деревни позволяют историку корректировать многие ставшие шаблонными понятия, например «цена победы». Конечно, во многом такие сюжеты разрушают «глянцевый» портрет войны, отшлифованный в советское время. Но современный настрой общества позволяет обратиться к тому, что скрывалось в советской истории за парадно-глянцевой картиной войны, и показать, что происходило с людьми ежедневно в повседневной жизни.

В определенной степени такой подход является способом деидеологизации официального (советского) образа войны, который реализовывался и государственными деятелями и исследователями, когда «истории» в обществе отводилась роль орудия политического и идеологического воздействия на «общечеловеческую» память. Вместе с тем расширение сферы военно-антропологической истории за счет жизни военной тыловой деревни позволяет воссоздать повседневную жизнь общества в годы войны и увидеть ее другими глазами во всем ее многообразии и многоцветий. Действительно, «неверно представлять себе эти трагические эпохи как сплошную цепь несчастий. И в эти периоды люди дружили, любили друг друга, воспитывали детей, устраивали свой быт», а занимаясь устноисторическими исследованиями, можно «увидеть, из чего складывалась ежедневная жизнь людей… понять, как люди приспосабливались к жизненным обстоятельствам…»[103]. Необходимость устноисторических исследований алтайской деревни в военное время диктуется и решением проблемы глубоких изменений в сознании сельских жителей, вызванных войной. Война ускорила модернизацию деревенского сообщества, проявлявшуюся в том числе и в пересмотре многих традиционных представлений о женщине в быту, на производстве, в общественно-политической жизни, в переоценке системы жизненных ценностей и закреплении социалистических норм во взаимоотношениях женщин и мужчин.

В этом смысле устные женские истории отражают общественную важность воспоминаний, идентичность их носителей в определении оценок войн и трансформацию мировоззрения сельских жителей. Только записав рассказы женщин-колхозниц территории, удаленной от эпицентра событий, мы можем увидеть полную историческую картину войны и представить феномен категории «подвиг советского народа в годы Великой Отечественной войны». И в этом смысле не имеют значения социальный статус, административная должность, профессиональное образование женщины, которую выбирает интервьюер, то, насколько типичен или нетипичен ее жизненный опыт. Существуют общие черты, объединяющие всех женщин, оставшихся без мужчин в деревнях: на колхозном поле, совхозном току или скотном дворе, в собственной семье, от жизни и деятельности которых зависел итог войны. В этом плане их повседневная будничная жизнь являлась важнейшей составляющей общих результатов победы советского общества в Великой Отечественной войне. Для работы в этом направлении Приложение 5 включены разработанные автором вопросники «Великая Отечественная война. Фронт и фронтовая жизнь» (№ 16), «Деревня и сельское общество Алтайского края в годы Великой Отечественной войны» (№ 17).

Устная история и история ментальностей: взаимопроникновение и взаимодополнение

История ментальностей рассматривает влияние внутренних механизмов поведения человека и общества, заложенных на психологическом уровне, на исторические процессы. Научное направление «история ментальное» исходит из того, что историческая жизнь общества зависела и зависит от глубинных ментальных компонентов. К ним Ю. Л. Бессмертный, например, относит систему образов и представлений и считает, что «она различна у разных социальных групп и страт», они руководствуются ею в своем поведении, и в ней «выражено их представление о мире в целом и их собственном месте в этом мире…», это «система образов, которая передается от поколения к поколению в процессе воспитания и обучения и «вследствие определенных экономических условий».

Устную историю и ментальную историю сближает то, что «в противовес аристократической истории идей история ментальное выступает как средство изучения представлений, типичных для основной массы людей, д л я того безмолвствующего большинства, в котором принято видеть „подлинного творца истории"».[104] [105].

Историческая психология изучает влияние на историческое развитие, историю общества и историю государства психологии человека, психологии его поведения, психологии общения. Для устной истории полезным является то, что историческая психология связана со смысловыми интерпретациями текстов и специализированными процедурами исследования, приемами чтения и понимания текста.

В ракурсе устной ментальной истории можно выделить три пласта образов, представлений, установок других ментальных компонентов: дореволюционный мир России, советская ментальность и постсоветская ментальность. При этом при всех уровнях есть некие общие компоненты. Они формировались исторически длительное время, зависели от среды проживания, переселений, рода занятий. Эти качества часто относят к идентичности. Идентичность во многом обусловливает ментальность. Одни компоненты сформировались как общеэтнические, например общерусские, другие — как общерегиональные, например воронежские — в южнороссийской зоне, месте контакта с населением левобережной Украины; другие примеры — сибиряки и поморы. Внутри них формировались свои группы (например, среди сибиряков — чалдоны, кержаки, тоболяки и т. д.); одни одни ментальные компоненты влияли на другие и собственно являлись факторами развития ментальное™. Одновременно на ментальность могли оказывать влияние и исторические процессы: на пример, перманентная колонизация населением европейской части России ее азиатских территорий. Они влияли на развитие ментальности как жителей исходных территорий, так и той подвижной части населения, которая своим переселением раздвигала границы Российской империи и осваивала окраины. В комплексе это все влияло на состояние и развитие ментальных компонентов[106].

При работе с русским населением Алтайского края в рамках научно-практических программ по истории ментальностей с использованием устноисторических технологий, в частности составлении вопросников, необходимо учитывать и этнокультурные и исторические условия и факторы его формирования и развития и в целом по России, и по регионам. Можно воспользоваться попытками комплексной характеристики русского населения Алтая, сделанными в ряде публикаций: «Русские и другие этнические переселенцы разных миграционных волн везли с собой на Алтай традиции ведения хозяйства, общественный и семейный уклад. Трудовые традиции, хозяйственный и культурный опыт помогали выжить на новом месте. Поэтому история Алтайского края — это история переселений и освоения территории Верхнего Приобья историко-культурными группами русских со всех уголков России. Мигранты были пристрастны в выборе места жительства. Каждая группа собственно старалась выбирать для ведения хозяйства территорию Верхнего Приобья с привычными для них географическими и природно-климатическими условиями. Исходя из хозяйственно-семейных традиций, сложившихся в местах выхода, учитывали агрокультурную пригодность местности и ландшафтные особенности, к которым привыкли на малой родине. В результате на территории Алтайского края сформировались этногеографические ареалы, отличавшиеся возможностями „кормящего ландшафта", историческими аспектами колонизации, хозяйственнокультурными традициями и духовно-бытовыми привычками.