Рассказ о брате

— Ты что, женишься?

— Да нет, но я отчаливаю отсюда. От такой жизни на стенку полезешь.

— Не ты один. Куда едешь, в Лондон?

— Зачем так далеко, просто куда‑нибудь, где можно делать что хочешь и не думать о мнении окружающих.

— А старушке сказал?

Уилф никому еще не говорил о своем намерении, и это смутное желание уехать еще не переросло в решимость. Даже теперь у него не было никакого определенного замысла, просто намерение немного окрепло после того, как он услышал по радио свой рассказ.

— А зачем?

— Да так, кто‑то ее накрутил. Сейчас пришел — ни одного человеческого слова.

— А ты чего, не понимаешь?

— Не — а.

— Она злится, что ты опоздал к передаче.

— Ах, ну как же, великое событие! А вообще‑то как, по — твоему, прошло?

— Да так, нормально, — Уилф ответил с подчеркнутой небрежностью, — только Льюисиха помешала, приперлась за сахаром как раз под самое начало.

— Старая дура! Слушай, ты прости, что не пришел, а?

— Да ничего, явка не обязательна.

Гарри снова развалился на постели и закрыл глаза.

— Я был у Ронни Бетли. Разговорились, ну а потом уже было поздно двигаться. Но они включили.

— Так ты слышал? А я подумал, что нет, раз спрашиваешь, как прошло.

— Да просто хотел от тебя узнать, как прочли, правильно — неправильно. Я‑то в этом мало смыслю. Но Ронни и его баба просили передать, что им очень понравилось.

— Правда?

— Ну да, Ронни сказал: давно пора рассказать всем, кто не знает, как это на жизнь зарабатывать в шахте. — Он сел и начал развязывать галстук. — Ронни говорит, хорошо б ты как‑нибудь к ним зашел потрепаться. У него есть для тебя кое — какие идеи.

— Не стану я толкать его идеи, — сказал Уилф. — Хочет служить этому своему делу — пусть сам и занимается пропагандой, я для этого не гожусь.

— Говоришь, его дело? Пропаганда? — Гарри оставил в покое галстук. — Дело у нас общее — наши права, а обязанность Ронни их защищать. Он секретарь профсоюза, так? И получше старого Кувберта и прочей компании. — Слез с кровати и начал раздеваться.

— Кувберт улаживал проблемы, а Ронни Бетли их создает, вот и вся разница.

— Разница между ними в том, — резко сказал Гарри, — что Кувберт с годами размяк, а Ронни Бетли еще даст жару. Есть два способа улаживать дела. Один — добиваться своего, а другой — это когда твой противник делает все по — своему.

— Есть еще один, третий. Компромисс.

— Говоришь прямо как старик Кувберт: компромисс и умеренность. И чего добились?

— Думаешь, Ронни Бетли станет беспокоиться о какой‑то там отдельной несправедливости! Это, видишь ли, худосочная философия людей типа Кувберта или моего отца. Бетли и ему подобные хотят переделать все, получить полную власть. Ты со своими приятелями не понимаешь одного: если Бетли и его ватага получат вожжи в руки, вы все заткнетесь и будете делать то, что вам скажут!

Гарри влез в пижамные брюки и сказал, широко зевая:

— А что ты вообще во всем этом смыслишь? Ты и дня не проработал под землей.

— Твоя манера вести спор убивает. Ронни Бетли каждый вечер небось потирает руки, думая о тебе. Или скорее его жена.

От пива Гарри становился дружелюбным, но, может, их перепалка заглушила действие пива?

— Чего это ты хочешь сказать? — спросил Гарри.

— А с ней, наверно, неплохо спится, — спокойно сказал Уилф. Он проверял брата, но делал это осторожно. — Я видел, как ты разговаривал с ней на улице. Последи за собой. Глаза выдают. Надеюсь, в присутствии мужа ты так на нее не смотришь?

Гарри откинул в сторону жилетку и пригладил свои короткие темные волосы.

— Много хочешь знать, — сказал он, протягивая руку за пижамной курткой.

Уилф почувствовал облегчение: опасность миновала. Гарри снял с руки часы, медленно завел их, повесил на маленький крючок, вбитый в штукатурку между кроватями.

— Сейчас он с ней в постели, — сказал он как бы сам себе. — И повернулся к ней задом.

— Ну, это его право. Он не такой человек, чтоб ему переходить дорогу.

— И не такой человек, чтоб дать ей то, чего она хочет. Уверен. Или, в общем, иногда мне так кажется. Не могу решить: то ли ей не хватает и она ищет на стороне или так, крутит. Знаю одно — когда она садится нога на ногу, так что видать, где чулки кончаются, это не случайно.

— То есть понимает, зачем ты к ним ходишь?

— У нее мозги на месте.

— А Бетли?

— А, он так заходится от собственных слов, что вообще не замечает, что она сидит в комнате.

— Я, конечно, не судья. Женщин понять трудно. А если ты ошибаешься? Может, она совсем и не заигрывает с тобой. Со стороны они производят впечатление вполне счастливой пары. Может, она в ужас придет, когда узнает, что ты о ней думаешь.

Гарри сидел, ссутулившись, и глядел в под. Он долго прокручивал что‑то в своем мозгу, прежде чем поднять голову.

— Я знаю о ней такое, что и Бетли не знает.

Слова не звучали хвастливо, он просто констатировал факт. Уилф поглядел на Гарри, делая над собой усилие, чтоб глаза не выразили буквально ничего. И потом вдруг понял, что Гарри просто нужно кому‑то кое‑что рассказать, и он решает, годится Уилф для роли доверенного лица или нет. Последнее время они с Гарри были не очень откровенны. У них общие корни, общее прошлое, но уже нет общих интересов. Сам не сознавая того, Гарри конформист, ему легко в этом мире, а Уилф ищет чего‑то совсем иного, того, что Гарри никак не мог понять. Он знал, что иногда это тревожит брата. Тот считал себя компанейским парнем, и, будь на месте Уилфа какой‑нибудь писатель со стороны, он нашел бы с ним общий язык. Но когда это твой собственный брат, с которым ты в детстве вытворял все то, что обычно вытворяют мальчишки, тут уж начинаешь чувствовать некоторую неловкость.

Поэтому Уилф ждал, размышляя, как же они отдалились друг от друга. Гарри вдруг вскочил с кровати.

— Сейчас я тебе кое‑что покажу.

Он пошел к нише, отодвинул занавеску и вытащил дипломат, в котором хранились его профсоюзный билет, карточка медобслуживания, пачка писем от приятелей по военной службе, несколько фунтов, отложенных про черный день, свидетельство о страховом взносе на пятьсот фунтов, две или три книги в завлекательных бумажных обложках, отнюдь не соответствовавших их содержанию. Несмотря на размашисто — раскованные манеры, Гарри на самом деле был методично — аккуратен и даже бережлив — черта, которую он, должно быть, унаследовал от матери. В чемодане среди вещей была связка фотографий, завернутая в большой клеенчатый кисет, их‑то он и вытащил. Уилф видел эти фотографии раньше. В основном там были групповые снимки солдат, с которыми Гарри служил на Кипре и в Западной Германии. Никому, кроме самих изображенных, эти фото не могли быть интересны, но они отражали еще одну сторону, где Гарри имел явное превосходство. Имея специальность, которая позволяла освободиться от армии, он осознанно пошел на испытания солдатской службы, а подлежащий набору Уилф из‑за болезни уха в армию не попал. Брату особенно нравилась одна фотография: на ней он изображен сидящим на осле, тут же стоит приятель и трясет морковкой перед носом равнодушного животного. Гарри на мгновенье перестал перебирать фотографии, быстро взглянул на Уилфа.

— Я в общем‑то никому об этом не говорил, так что и ты не болтай.

Гарри заморгал, как бы отбрасывая последние сомнения, потом вытащил один снимок и протянул его лицом вниз.

— Вот взгляни.

Уилф перевернул снимок. Потом откинулся и присвистнул. На снимке девушка, удобно свернувшаяся в кресле. На ней только короткие трусики, глаза глядят прямо в аппарат, и на лице гордая и вызывающая улыбка. Джун, только помоложе, ошибиться невозможно.

Гарри полез в пиджак за сигаретами. Вытащил пачку «Сениор Сервис», повернулся к Уилфу и закурил, выпуская через нос тонкие струйки дыма. Странный, почти лихорадочный блеск был в его глазах.

— Ну, что скажешь?

Уилфу показалось, что он держит в руках шашку динамита с коротким фитилем.

— Где достал?

Гарри сел на кровать и начал рассказывать. Фотография у него уже почти год. Один приятель перебрался на шахту под Шеффилдом. Как‑то Гарри поехал к нему на выходной. Пошли в паб, там познакомились с двумя фотокорреспондентами, которые только что вернулись с задания. Ближе к закрытию один из них предложил пойти к нему на квартиру. Так, для приработка, он делает снимки — на любителя, ну вот, вытащил толстый конверт с фотографиями, показал. Как только Гарри увидел улыбающуюся Джун, первая реакция была выпалить, что он же ее знает. Но тут же решил промолчать. А немного спустя, как только представилась такая возможность, сунул снимок в карман.

Пока Гарри рассказывал все это, Уилф смотрел на фотографию. Сказал «н — да», поскольку в этот момент на фоне разных соображений, которые пробегали у него в голове, мысль о том, что ни одна женщина так не влечет его, как эта миссис Бетли, и что он сам был бы не прочь погулять с ней, явно завладела им.

Гарри забрал снимок и задумчиво посмотрел на него.

— Сука. Вертлявая сука.

— Думаешь о том, как проходил фотосеанс?

— Могу себе представить.

— А жалеешь, что не спросил?

— Все равно б не понял, врет он или нет. Он похвастать любит.

— Я всегда считал, она из Калдерфорда.

— Ронни там познакомился с ней, но вообще‑то она из Шеффилда.

— Думаешь, он про это самое знает?

— Наверняка нет. Он считает, что его жена — настоящая леди.

Гарри убрал снимки в чемодан и поставил его на место. Опять закурил, в задумчивости сбрасывая пепел в блюдечко.

— Хочешь знать, что я по этому поводу думаю? — спросил Уилф.

— Валяй.

— Так вот, когда дело касается профсоюзов, самоуправления, политики, обработки разных деятелей, Ронни Бетли никто не нужен. Я бы даже мог добавить: при определенных обстоятельствах или же при необходимости он может повести себя как самый беспринципный негодяй. Но при всем при том о женщинах он имеет довольно наивное представление, и любая решительная баба с долей женской хитрости может вытворять с ним что хочет. И вот здесь наша подруга Джун получает все карты в руки. Бетли горд, что у него идеальная жена с точки зрения социального статуса: привлекательна и в то же время скромна.

— Это он так считает, — пробурчал Гарри.

— Заткнись, я еще не закончил. Женщины, подобные Джун Бетли, с такой наружностью и аппетитами, находятся в сложном положении. С ними не соскучишься, но ведь на таких не женятся. Поэтому, когда такая женщина встречает подходящего кандидата на роль мужа, главное — его не спугнуть. Джун крутила в Шеффилде, но, когда переехала в Калдерфорд, постаралась скрыть свою репутацию. Она знакомится с Бетли, он человек влиятельный, и решает, что он годится. Может, конечно, я к ней несправедлив и она действительно в него влюбилась. Но так или иначе, Джун делает все возможное, чтоб он составил о ней то представление, какое ей хочется, и преуспевает в этом.

— Ну и что? Я и сам тебе могу это все рассказать, пусть не так складно, я ж не писатель.

— Что дальше? Допустим, она получила, что хотела только оказалось, что в постели он ее не устраивает. Она часто видится с тобой, ты ей нравишься. Она понимает — ты не прочь, и не может удержаться, чтоб немного не подразнить тебя. Но, Гарри, — ты никто, а у нее Бетли, а Бетли не станет спокойно стоять в сторонке. Если только она чуть — чуть свернет с дорожки, он разведется с ней со скоростью выстрела.

— То есть она, может, и хотела б гульнуть со мной, но боится рисковать?

— Так точно.

На лестнице заскрипела половица: мать направляется спать. Отец лег уже больше часа назад, а мать, как обычно, возилась внизу до полуночи. Это была так называемая «подготовка к утру», включавшая множество мелких дел, накопившихся за день: убрать в комнате, помыть посуду после ужина, накрыть стол к завтраку, что‑то починить. Всегда находилось дело. Вся жизнь ее сводилась к домашним заботам и уходу за тремя мужчинами. Она редко выходила из дому, разве что в ближайший магазин да по субботам на рынок к Калдерфорд. Газет не читала, в кино не была уже много лет. Телевидение в какой‑то мере расширило ее горизонты, но она любила смотреть только викторины или же церемонии с участием королевского семейства. Однако ничто не вызывало у нее чувства неудовлетворенности собственной жизнью. Она безропотно и спокойно принимала свое место в мире, считала себя счастливой: денег хватает, а нищета и лишения, которые она испытала в юности, уже не омрачают ее годы.

Мать слегка приоткрыла дверь и проговорила в образовавшуюся щель:

— Вы что мне, всю ночь будете разговаривать? Пора утихомириться. Отца разбудите, и будет скандал. — И не ожидая ответа, тихо закрыла дверь.

— Гаси свет, — сказал Гарри.

Больше они не разговаривали. Уилф забрался в свою постель и вытянулся под одеялом спиной к Гарри. Он услыхал, как чиркнула спичка: тот зажег еще одну сигарету. Догадаться, о чем думает, нетрудно. А Уилф думал о себе. В этот вечер он принял решение.

3

Зябким январским утром он шел по поселку к шахте. На траве и оголенных колючих ветвях живой изгороди лежал иней. Вдоль дороги тянулся террикон номер один, лежал, словно гигантское темно — серое спящее чудовище; в утреннем тумане вдали проступали мягкие очертания лесистых холмов. Индустриализация, прокатившись по Райдингу, мало затронула Бронхилл и соседние поселки, единственной причиной существования которых был уголь. Груды кирпича, надшахтные постройки, терриконы, как шрамы на лице, безобразили ландшафт, который тем не менее мало изменился с тех пор, как несколько столетий назад королевским указом земля здесь была поделена на поместья для наиболее отличившихся дворян. Теперь уголь здесь король. Люди, что добывают его, считая себя хозяевами земли, неизменно выбирали в парламент кандидата лейбористской партии, выказывая тем самым свое презрение к феодальному прошлому.

Королевские привилегии недолговечны, а непостоянство наследников известно всем. Между тем уголь был требовательным хозяином, он брал страшную дань. Однажды ночью, в июне 1946 года, приглушенный рокот и гул подземного взрыва вывел Бронхилл из сна. Утром в поселке насчитали девятнадцать вдов, тринадцать детей лишились отцов, причем шесть ребят из класса Уилфа. Молодая учительница из приезжих, недавно закончившая колледж, попыталась было начать урок, но, увидев растерянные детские лица, заплакала и выбежала в коридор. В поселке, где все или работают на шахте, или обслуживают шахтеров, где все друг с другом переженились и образовали разветвленные семейства, гибель двадцати семи шахтеров касается всех. Если среди погибших не было твоего отца, то был отец лучшего друга, брат или дядя; не погиб твой муж, так погиб муж дочери или сестры. В нескольких семьях трагедия была такой чудовищной, что не умещалась в сознании: у Вильямсонов с Улицы Сайк — терес погибли и отец, и оба сына. Тела десяти шахтеров вытащить на поверхность так и не удалось: они остались погребенными в галерее. Был ясный летний день, три оркестра с трех рудников играли «Чти господа» и «Ближе к тебе, мой боже», трубы сияли на солнце, плакали женщины в этот час общего горя.

Уилф пересекал улицу, направляясь к аллее, которая кратчайшим путем ведет к шахте; сзади послышался голос, от которого Уилф внутренне застонал.

— Привет писателям! Устроился на Би — би — си и думаешь, можно не узнавать старых друзей?

Уилф остановился и слегка повернул голову: его нагонял Артур Райдер. Не подождать нельзя: явно идут в одном направлении. Но, слава богу, до шахты уже рукой подать, не придется долго терпеть общество Артура.

— Привет, Артур, — Уилф прикинул, удалось ли ему придать своему голосу оттенок сухости.

Но Артур широко улыбался, словно Уилф встретил его как закадычного друга.

— Ну что, написал что‑нибудь новенькое? — Застывшая улыбка, казалось, защищала его от враждебного мира.

— Взгляни в библиотеке на фамилию Сомерсет Моэм. Мой псевдоним, — сказал Уилф.

— Ха, ха — ха, — Артуру понравилась шутка. — А что, неплохо. Надо запомнить.

Ну конечно же, сейчас он начнет высказывать свое мнение о радиопередаче, критиковать рассказ или то, как его читали, и придется слушать, изображая заинтересованное внимание, хотя на самом деле Уилф ни в грош не ставил мнение Артура ни по этому, ни по какому другому вопросу. Но ему повезло.

— Жаль, не удалось послушать, — объяснил Артур. — Открылся новый зал для бинго. Успех — потрясающий. Народу полно. Там одна баба, я думал, она пас, а она выжидала последний ход, чтоб выиграть десять фунтов. Вот так. Ты давай приходи.

— Да я не люблю бинго, — сказал Уилф. — Я предпочитаю «змейки и лесенки».