Пускай слепой и равнодушный Рассудок мой не признает, Что в высях области воздушной Кружится сильфов хоровод… Его тяжелую эгиду Отринул я, увидя раз Очами смертными сильфиду… И верю, сильфы, верю в вас! Да! вы родитесь в почке розы, О дети влаги заревой, И ваши я метаморфозы В тиши подсматривал порой… Я по земной сильфиде милой Узнал, что действовать на нас Дано вам благодатной силой… И верю, сильфы, верю в вас! Ее признал я в вихре бала, Когда, воздушнее мечты, Она, беспечная, порхала, Роняя ленты и цветы… И вился ль локон самовластный, В корсете ль ленточка рвалась — Все был светлей мой сильф прекрасный… О сильфы, сильфы, верю в вас! Ее тревожить рано стали Соблазны сладостного сна… Ребенок-баловень она, Ее вы слишком баловали. Огонь виднелся мне не раз Под детской шалостью и ленью… Храните ж вы ее под сенью… Малютки-сильфы, верю в вас! Сверкает ум живой струею В полуребячьей болтовне. Как сны, он ясен, что весною Вы часто навевали мне… Летать с ней — тщетные усилья: Она всегда обгонит нас… У ней сильфиды легкой крылья. Малютки-сильфы, верю в вас! Ужель пред изумленным взором, Светла, воздушна и легка, Как чудный гость издалека, Она мелькнула метеором, В отчизну сильфов унеслась Царить над легкою толпою И нас не посетит порою? О сильфы, сильфы, верю в вас! МЕССА СВЯТОМУ ДУХУ ПРИ ОТКРЫТИИ ПАЛАТЫ
Нахлобучив, как колпак, Митру, чтобы не свалилась, Возгласил епископ так: «Дух святой, яви нам милость! На дворян твоих взгляни: Нацию должны представлять они. Чтоб беды не приключилось — Ниспошли совет им хоть раз в году. Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!» Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!» «Что такое? — вопросил Тут бретонец горделивый.[54] — Иль спуститься нету сил? Или он такой трусливый? Откровенно говоря, В троице святой состоит он зря. Впрочем, этот дух болтливый Пригодится нам — случай я найду. Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!» Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!» Финансист:[55] «Что за напасть? Не дерите даром глотки. Для того чтоб в рай попасть, Надо вызолотить четки. Вот дождешься — низложу! Не таких, как ты, за нос я вожу. Разговор со мной короткий! Выгодней тебе жить со мной в ладу. Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!» Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!» Закричал тут и судья:[56] «Долго ль ждать тебя мы будем? Иль не знаешь ты, кто я? Мы с Фемидой вместе судим. Суд во всем нам подчинен, Признает тебя лишь для виду он. Всех к покорности принудим! Подчинись, не то привлеку к суду! Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!» Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!» Тут промолвил Фрейсину: «Мы без божьего глагола Обойдемся. Подчеркну, Что полезней нам Лойола. Сети ткет свои Монруж, И Сорбонну мы воскресим к тому ж. Молодежь мы учим в школах, Белый воротник нынче на виду. Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!» Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!» «Объяснись же, дух святой!» «Ладно! Взор мой все же меток. Я здесь вижу пред собой Не людей — марионеток. Не хочу я помогать Вам обманывать, плутовать и лгать! Не спасете души этак». «Тише! На тебя мы найдем узду! Дух святой, сойди! О, сойди, я жду!» Молвил дух святой: «Нет, брат, не сойду!» НОВЫЙ ПРИКАЗ
Приказ, солдаты, вам… Победа явно Становится бесславна. Приказ, солдаты, вам: — Кру-гом! И по домам! — Слышь, дядя, что испанцам нужно? — Сынок, они уж не хотят, Чтоб Фердинанд, король недужный, Их вешал, как слепых котят. А мы к монахам черным На выручку спешим И ядовитым зернам Взойти у нас дадим… Приказ, солдаты, вам… Победа явно Становится бесславна. Приказ, солдаты, вам: — Кру-гом! И по домам! — Слышь, дядя, как насчет войны-то? — Сынок, не ладится она. Наш государь, скажу открыто, Святоша… Грош ему цена! Нас Генриха[57] потомки Пошлют из боя в тыл, Коль справки нет в котомке: «У исповеди был». Приказ, солдаты, вам… Победа явно Становится бесславна. Приказ, солдаты, вам: — Кру-гом! И по домам! — Слышь, дядя, что это за птицы, Зовут траппистами[58] их, что ль? — Сынок, хотела б поживиться За счет французов эта голь. Отомстить собратьям рады, Готовы красть и лгать… Им эмигранты-гады Решили помогать. Приказ, солдаты, вам… Победа явно Становится бесславна. Приказ, солдаты, вам: — Кру-гом! И по домам! — Слышь, дядя! Что же будет с нами? — Сынок, вновь палки ждут солдат, А офицерскими чинами Одних дворян вознаградят. Усилят дисциплину: Шпицрутены одним — А ну, подставьте спину! Жезл маршала — другим… Приказ, солдаты, вам… Победа явно Становится бесславна. Приказ, солдаты, вам: — Кру-гом! И по домам! — Слышь, дядя! С Францией родною Что станется, пока мы тут? — — Сынок, вновь жадною толпою К нам иноземцы прибегут. Домой вернувшись вскоре, В те цепи попадем, Что мы, себе на горе, Испании куем. Приказ, солдаты, вам… Победа явно Становится бесславна. Приказ, солдаты, вам: — Кру-гом! И по домам! — Слышь, дядя! Ты умен, ей-богу! Недаром ты давно капрал. С тобой мы! Укажи дорогу! — Вот это, брат, француз сказал! Отчизна под угрозой, Под тягостным ярмом… Чтоб утереть ей слезы, Мы старый стяг возьмем! Приказ, солдаты, вам… Победа явно Становится бесславна. Приказ, солдаты, вам: — Кру-гом! И по домам! ДУРНОЕ ВИНО
Будь благословенно, скверное вино! Не опасно вовсе для меня оно. Пусть льстецы, съедая даровой обед, Восхваляют громко тонкий твой букет; Будь благословенно: я тебя не пью — Лишь цветы тарелки я тобой полью. Будь благословенно, скверное вино! Нашему здоровью не вредит оно: Потому что, знаю, — как начну я пить, Я могу советы доктора забыть, — Доктора, который говорит: «Не пей! Время миновало, — говорит, — затей. Можешь петь стихами Вакха торжество, Но, как жрец, не зная, славит божество». Будь благословенно, скверное вино! Постоянству страсти не вредит оно: Потому что, знаю, — охмелев чуть-чуть, Отыщу к соседке заповедный путь; А уж там, известно, не уйдешь, пока Не лишишься вовсе чувств и кошелька… А хозяйка Лиза, как итог сведет, Видимый упадок поутру найдет… Будь благословенно, скверное вино! Нашему сознанью не вредит оно: Потому что, знаю, — ум воспламенив, Ты возбудишь разом стихотворный взрыв; А хмельной слагает песни без труда — Да такие песни, что за них — беда! С песенкой такою на кого найду! Отрезвлюсь — да поздно: уж попал в беду!.. Будь благословенно, скверное вино! Нашему веселью не вредит оно: Потому что в клетке вовсе не смешно… Будь благословенно… Где ж, друзья, вино? Вместо этой дряни — весело, легко Рвется из бутылки резвое клико. Ну, уж будь что будет — наливай, друзья! Наливай, не бойся — уж не трушу я, Наливай полнее — мне уж все равно… Будь благословенно, доброе вино! ПОРТНОЙ И ВОЛШЕБНИЦА
В Париже, нищетой и роскошью богатом, Жил некогда портной, мой бедный старый дед; У деда в тысячу семьсот восьмидесятом Году впервые я увидел белый свет. Орфея колыбель моя не предвещала: В ней не было цветов… Вбежав на детский крик, Безмолвно отступил смутившийся старик: Волшебница в руках меня держала… И усмиряло ласковое пенье Мой первый крик и первое смятенье. В смущенье дедушка спросил ее тогда: — Скажи, какой удел ребенка в этом мире? — Она в ответ ему: — Мой жезл над ним всегда. Смотри: вот мальчиком он бегает в трактире, Вот в типографии, в конторе он сидит… Но чу! Над ним удар проносится громовый Еще в младенчестве… Он для борьбы суровой Рожден… но бог его для родины хранит… — И усмиряло ласковое пенье Мой первый крик и первое смятенье. Но вот пришла пора: на лире наслажденья Любовь и молодость он весело поет; Под кровлю бедного он вносит примиренье, Унынью богача забвенье он дает. И вдруг погибло все: свобода, слава, гений! И песнь его звучит народною тоской… Так в пристани рыбак рассказ своих крушений Передает толпе, испуганной грозой… — И усмиряло ласковое пенье Мой первый крик и первое смятенье. — Всё песни будет петь! Не много в этом толку! — Сказал, задумавшись, мой дедушка-портной. — Уж лучше день и ночь держать в руках иголку, Чем без следа пропасть, как эхо, звук пустой… — Но этот звук пустой — народное сознанье! — В ответ волшебница. — Он будет петь грозу, И нищий в хижине и сосланный в изгнанье Над песнями прольют отрадную слезу… — И усмиряло ласковое пенье Мой первый крик и первое смятенье. Вчера моей душой унынье овладело, И вдруг глазам моим предстал знакомый лик. — В твоем венке цветов не много уцелело, — Сказала мне она, — ты сам теперь старик. Как путнику мираж является в пустыне, Так память о былом отрада стариков. Смотри, твои друзья к тебе собрались ныне — Ты не умрешь для них и будущих веков… — И усмирило ласковое пенье, Как некогда, души моей смятенье. БОГИНЯ
(К женщине, олицетворявшей Свободу на одном из празднеств Революции) Тебя ль я видел в блеске красоты, Когда толпа твой поезд окружала, Когда бессмертною казалась ты, Как та, чье знамя ты в руке держала? Ты прелестью и славою цвела; Народ кричал: «Хвала из рода в роды!» Твой взор горел; богиней ты была, Богиней Свободы! Обломки старины топтала ты, Окружена защитниками края; И пели девы, сыпались цветы, Порой звучала песня боевая. Еще дитя, узнал я с первых дней Сиротский жребий и его невзгоды — И звал тебя: «Будь матерью моей, Богиня Свободы!» Что темного в эпохе было той, Не понимал я детскою душою, Боясь лишь одного: чтоб край родной Не пал под иноземною рукою. Как все рвалось к оружию тогда! Как жаждало военной непогоды! О, возврати мне детские года, Богиня Свободы! Чрез двадцать лет опять уснул народ, — Вулкан, потухший после изверженья; Пришелец на весы свои кладет И золото его и униженье. Когда, в пылу надежд, для красоты Мы воздвигали жертвенные своды, Лишь грезой счастья нам явилась ты, Богиня Свободы! Ты ль это, божество тех светлых дней? Где твой румянец? Гордый взгляд орлицы? Увы! не стало красоты твоей. Но где же и венки и колесницы? Где слава, доблесть, гордые мечты, Величие, дивившее народы? Погибло все — и не богиня ты, Богиня Свободы! ДАМОКЛОВ МЕЧ
Дамоклов меч давно известен миру. Раз на пиру я сладко задремал — И вижу вдруг: тиран, настроив лиру,[59] Под тем мечом мне место указал. И я сажусь и смело восклицаю: — Пускай умру, с вином в руке, шутя! Тиран! твой меч я на смех поднимаю, Пою и пью, стихам твоим свистя. Вина! — кричу я слугам добродушно. — Вина и яств!.. А ты, тиран-поэт, Встречая смерть чужую равнодушно, На мой же счет строчи пока куплет. Ты убежден, что, всех нас угнетая, Уймешь наш вопль, стихами заблестя. Тиран! твой меч я на смех поднимаю, Пою и пью, стихам твоим свистя. Ты хочешь рифмой тешить Сиракузы; Но если так, ты родине внемли: Отчизны голос — голос лучшей музы… Жаль, вам он чужд, поэты-короли! А как душист, поэзия родная, Малейший цвет, с ветвей твоих слетя!.. Тиран! твой меч я на смех поднимаю, Пою и пью, стихам твоим свистя. Ты ждал, что Пинд тобой уж завоеван Ценой твоих напыщенных стихов; К ним лавр тобой был золотом прикован, Чтоб ты в венке предстал на суд веков; Но ты в другом венце дал цепи краю: Их взвесит Клио много лет спустя… Тиран! твой меч я — видишь — презираю, Пою и пью, стихам твоим свистя. — Презренье? Нет! мне ненависть сноснее! — Сказал тиран и дернул волосок; И меч упал над лысиной моею… Тиран отмстил — свершился грозный рок. И вот я мертв, но снова повторяю В аду, крылами смерти шелестя: — Тиран, твой меч я на смех поднимаю, Пою и пью, стихам твоим свистя. РАЗБИТАЯ СКРИПКА
Ко мне, мой пес, товарищ мой в печали! Доешь остаток пирога, Пока его от нас не отобрали Для ненасытного врага! Вчера плясать здесь стан врагов собрался. Один из них мне приказал: «Сыграй нам вальс». Играть я отказался; Он вырвал скрипку — и сломал. Она оркестр собою заменяла На наших праздничных пирах! Кто оживит теперь веселье бала? Кто пробудит любовь в сердцах? Нет скрипки той, что прежде вдохновляла И стариков и молодых… По звуку струн невеста узнавала, Что приближается жених. Суровый ксендз не строил кислой мины, Заслышав музыку в селе. О, мой смычок разгладил бы морщины На самом пасмурном челе! Когда играл он в честь моей отчизны Победный, славный гимн отцов, Кто б думать мог, что в дни печальной тризны Над ним свершится месть врагов?! Ко мне, мой пес, товарищ мой в печали! Доешь остаток пирога, Пока его от нас не отобрали Для ненасытного врага! В воскресный день вся молодежь под липки Уж не пойдет теперь плясать. Пошлет ли жатву бог, когда без скрипки Ее придется собирать?.. Смычок мой нес рабочим развлеченье, Больных страдальцев утешал; Неурожай, поборы, притесненья — С ним все бедняк позабывал… Он заставлял стихать дурные страсти, Он слезы горя осушал; Все то, над чем у Цезаря нет власти, Простой смычок мой совершал! Друзья! скорей… ружье мне дайте в руки, Когда ту скрипку враг разбил! Чтоб отомстить за прерванные звуки — Еще во мне достанет сил! Погибну я, но пусть друзья и братья Вспомянут с гордостью о том, Что не хотел в дни бедствия играть я Пред торжествующим врагом! Ко мне, мой пес, товарищ мой в печали! Доешь остаток пирога, Пока его от нас не отобрали Для ненасытного врага! СТАРЫЙ СЕРЖАНТ
Рядом с дочкой, страданья свои забывая, Удалившись от ратных трудов на покой, Он сидит, колыбель с близнецами качая Загорелой, простреленной в битвах рукой. Деревенская сень обласкала солдата. Но порой, выбив трубку свою о порог, Говорит он: «Родиться еще маловато. Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!» Что же слышит он вдруг? Бьют вдали барабаны. Там идет батальон! К сердцу хлынула кровь… Проступает на лбу шрам багряный от раны. Старый конь боевой шпоры чувствует вновь! Но увы! Перед ним ненавистное знамя!.. Говорит он со вздохом, печален и строг: «Час придет! За отчизну сочтемся с врагами!.. Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог! Кто вернет нам нашедших на Рейне могилу, Во Флерюсе, в Жемаппе погибших от ран, Гордо встретивших вражью несметную силу, За республику дравшихся добрых крестьян? К славе шли они все! Без раздумий, сурово, Не боясь ни лишений, ни бурь, ни тревог… Только Рейн закалит нам оружие снова! Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог! Как синели мундиры, когда батальоны Нашей гвардии шли, наступая с холма! Там обломки цепей и обломки короны Замешала с картечью свобода сама! И народы, решив, что царить они вправе, Возвеличили нас, кто победе помог. Счастлив тот, кто из жизни ушел в этой славе! Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог! Только рано померкла та доблесть святая!.. Нас вожди покидают, превращаются в знать, — С черных уст своих пороха не вытирая, Тут же стали тиранов они восхвалять. Им себя они продали, — продали вскоре, И свободу вернуть нам никто уж не мог… Нашей славой измерили мы наше горе. Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!» Тихо дочь напевает, склонившись над пряжей, Песни нашей бессмертной и доброй земли, — Песни те, что смеются над яростью вражьей, Песни те, от которых дрожат короли. «Значит, время пришло! — ветеран восклицает. — Содрогнется теперь королевский чертог! — И, склоняясь к малюткам своим, повторяет: — Смерть хорошую, дети, пусть подарит вам бог!» ЧЕСТЬ ЛИЗЕТТЫ
О дамы! Что вам честь Лизетты? Вы насмехаетесь над ней. Она — гризетка, да… Но это В любви всех титулов знатней! Судью, священника, маркиза Она сумеет покорить. О вас не сплетничает Лиза… Не вам о чести говорить! Всему, что дарят ей, — ведете Вы счет в гостиных без конца, А на балах вы спины гнете, Златого чествуя тельца… Империя во время оно Легко могла всех вас купить, А Лиза гонит прочь шпионов… Не вам о чести говорить! Под пеплом разожжет Лизетта Всегда огонь… Решил ввести Ее в среду большого света Один барон, чтоб быть в чести. Ее краса и двор принудит Ему вниманье подарить… Хоть фавориткой Лиза будет — Не вам о чести говорить! Тогда вы станете, наверно, Твердить, что вы — ее родня, Хвалу кадить ей лицемерно, К ней ездить каждые два дня… Но хоть могли б ее капризы Все государство разорить — Не вам судить о нравах Лизы, Не вам о чести говорить! Вы в чести смыслите, простите, Не больше, чем любой лакей, Что возглашает при визите У двери титулы гостей. Кто на ходулях этикета — Душою тем не воспарить… Храни господь от вас Лизетту! Не вам о чести говорить. НАЧНЕМ СЫЗНОВА!
Я счастлив, весел и пою; Но на пиру, в чаду похмелья, Я новых праздников веселья Душою планы создаю… Головку русую лаская, Вином бокалы мы нальем, Единодушно восклицая: «О други, сызнова начнем!» Люблю вино, люблю Лизетту, — И возле ложа создан мной Благословенному Моэту Алтарь достойный, хоть простой. Лизетта любит сок отрадный И, мы чуть-чуть лишь отдохнем, «Что ж, — говорит, лобзая жадно, — Скорее сызнова начнем!» Пируйте ж, други: позабудем, Что скоро надо перестать, Что ничего не в силах будем Мы больше сызнова начать. Теперь же, с жизнию играя, Мы пьем и весело поем! Красоток наших обнимая, Мы скажем: «Сызнова начнем!» СЫН ПАПЫ
— О мать, оставь суму! Сам папа С тобою спал в пуховиках. Пойду к нему — где плащ и шляпа? — Скажу, что он дурной монах. Пусть даст мне рясу капуцина, — Хоть и ландскнехт я недурной. Вот ты какой, Создатель мой! Святой отец, примите сына. Иль черт с тобой, Отец святой, Я трон твой в пекло пхну ногой! И вот я в дверь ломлюсь с нахрапу. Выходит ангел. — Эй, дружок, Хочу скорее видеть папу, Я от Марго, ее сынок. С Марго валялся он в перинах, И сам, должно быть, я святой. Вот ты какой, Создатель мой! Святой отец, примите сына. Иль черт с тобой, Отец святой, Я трон твой в пекло пхну ногой! Вхожу с поклоном поневоле, А он зевает — встал от сна. — За индульгенцией ты, что ли? — Э, нет! Им нынче грош цена! Я — сын твой. Вот всему причина: Твой рот, твой нос и голос твой. Вот ты какой, Создатель мой!.. Святой отец, примите сына. Иль черт с тобой, Отец святой, Я трон твой в пекло пхну ногой! Мои сестрицы — дочки ваши — За хлеб и за цветной лоскут В притонах, с ведома мамаши, Любовь и ласки продают. И дьявол только ждет почина… Подумайте над их судьбой. Вот ты какой, Создатель мой! Святой отец, примите сына. Иль черт с тобой, Отец святой, Я трон твой в пекло пхну ногой! Но он в ответ мне: — В эти годы Бедны мы, что ни говори! — Как? А церковные доходы? А мощи? А монастыри? Дай мне хоть кости Августина — Их купит ростовщик любой. Вот ты какой, Создатель мой! Святой отец, примите сына. Иль черт с тобой, Отец святой, Я трон твой в пекло пхну ногой! — Вот сто экю, исчадье ада! Ну и сыночек! Ну и мать! — Пока мне больше и не надо, А завтра я приду опять. Крепка у церкви паутина, Улов всегда в ней недурной. Вот ты какой, Создатель мой! Святой отец, примите сына. Иль черт с тобой, Отец святой, Я трон твой в пекло пхну ногой! Пока довольны мы и малым. Прощай, родитель, не скучай, Приду — так сделай кардиналом И красной шапкой увенчай. Ведь это только половина Того, что надо взять с собой. Вот ты какой, Создатель мой! Святой отец, примите сына. Иль черт с тобой, Отец святой, Я трон твой в пекло пхну ногой! МОЕ ПОГРЕБЕНИЕ
Сегодня в солнечной пыли Ко мне, овеянному снами, Амуры резвые сошли. Они за смерть мой сон сочли И занялись похоронами. Под одеялом недвижим, Я проклял тех, с кем век якшался. Кому же верить как не им? О, горе мне! О, горе мне! Вот я скончался! И сразу все пошло вверх дном, Уж тризну надо мною правят Моим же собственным вином. Тот сел на катафалк верхом, Тот надо мной псалмы гнусавит. Вот музыканты подошли, И флейты жалобно гундосят. Вот поднимают… понесли… О, горе мне! О, горе мне! Меня выносят. Они несут мой бедный прах, Смеясь и весело и пылко… Подушка в блестках, как в слезах, На ней, как и в моих стихах, Цветы, и лира, и бутылка!.. Прохожий скажет: «Ей-же-ей — Ведь все равно уходят силы, Но этак все же веселей!» О, горе мне! О, горе мне! Я у могилы! Молитв не слышно, но певец Мои куплеты распевает, И тут же тщательный резец На белом мраморе венец, Меня достойный, выбивает! Призванье свыше мне дано, И эту славу узаконят — Досадно только лишь одно: О, горе мне! О, горе мне! Меня хоронят! 
Беранже. «Господин Искариотов». Художник Гранвиль.
Но пред концом произошла, Вообразите, перепалка: Ко мне Лизетта подошла И враз меня оторвала От моего же катафалка! О вы, ханжи и цензора, Кого при жизни я тревожил, Опять нам встретиться пора! О, горе мне! О, горе мне! Я снова ожил! ПОДВЕНЕЧНЫЙ УБОР
Дождавшись завтрашнего дня, Свершай же в церкви святотатство! Обманщица, забудь меня. Удобный муж сулит богатство. В его саду срывать цветы Я права не имел, конечно… В уплату, друг, получишь ты Убор сегодня подвенечный. Вот флердоранж… Твоя фата Украсится его букетом. Пусть с гордостью: «Она чиста!» — Твой муж произнесет при этом. Амур в слезах… Но ты зато Мадонне молишься предвечной… Не бойся! Не сорвет никто С тебя убор твой подвенечный. Когда возьмет твоя сестра Цветок — счастливая примета, — С улыбкой снимут шафера С тебя еще часть туалета: Подвязки!.. Ты их с давних пор Забыла у меня беспечно… Послать ли их, когда убор Тебе пошлю я подвенечный? Наступит ночь… и вскрикнешь ты… О!.. подражанье будет ложно. Тот крик смущенной чистоты Услышать дважды — невозможно. Наутро сборищу гостей Твой муж похвалится конечно, Что… укололся Гименей, Убор снимая подвенечный. Смешон обманутый супруг… Пусть будет он еще обманут!.. Надежды луч блеснул мне вдруг: Еще иные дни настанут. Да! Церковь, клятвы — только ложь. В слезах любви чистосердечной Платить к любовнику придешь Ты за убор свой подвенечный! ДЕШЕВОЕ И ДОРОГОЕ ИЗДАНИЕ
Как, мои песни? И вы in-octavo? Новая глупость! На этот-то раз Сами даете вы критикам право С новою злобой преследовать вас. Малый формат ваш для глаз был отводом, В большем — вас больше еще разбранят, Кажется мошка сквозь лупу уродом… Лучший формат для вас — малый формат. Вмиг Клевета вас насмешкою встретит: «Столько претензии в песнях простых! Видно, певец в академики метит, Хочет до Пинда возвысить свой стих». Но так высоко не мечу я, право, И понапрасну меня в том винят. Чтоб сохранить вам народности славу, Лучший формат для вас — малый формат. Вот уж невежда толкует невежде: «Я освистать трубадура велю. Ради награды, в придворной одежде Песни свои он несет королю». Тот отвечает: «И то уж находит Их недурными король, говорят…» Так на монарха напраслину взводят… Лучший формат для вас — малый формат. В скромном формате вы были по нраву Там, где искусство не сеет цветов: Труженик бедный найти мог забаву, Сунув в котомку мой томик стихов. По кабачкам, не нуждаясь в подмостках, Темными лаврами был я богат, Славу встречая на всех перекрестках. Лучший формат для вас — малый формат. Я, как пророк, даже в пору успеха Мрак и забвенье предвижу за ним: Как бы ни громко вам вторило эхо — Звуки его исчезают, как дым. Вот уж венок мой ползет, расплетаясь… Красные дни и для вас пролетят, С первым же ветром исчезнуть сбираясь… Лучший формат для вас — малый формат. ЧЕРДАК
И вот я здесь, где приходилось туго, Где нищета стучалась мне в окно. Я снова юн, со мной моя подруга, Друзья, стихи, дешевое вино… В те дни была мне слава незнакома. Одной мечтой восторженно согрет, Я так легко взбегал под кровлю дома… На чердаке все мило в двадцать лет! Пусть знают все, как жил я там когда-то. Вот здесь был стол, а в том углу кровать. А вот стена, где стих, углем начатый, Мне не пришлось до точки дописать. Кипите вновь, мечтанья молодые, Остановите поступь этих лет, Когда в ломбард закладывал часы я. На чердаке все мило в двадцать лет! Лизетта, ты! О, подожди немножко! Соломенная шляпка так мила! Но шалью ты завесила окошко И волосы нескромно расплела. Со свежих плеч скользит цветное платье. Какой ценой свой легкий маркизет Достала ты — не мог тогда не знать я… На чердаке все мило в двадцать лет! Я помню день: застольную беседу, Кружок друзей и песенный азарт. При звоне чаш узнал я про победу И срифмовал с ней имя «Бонапарт». Ревели пушки, хлопали знамена, Янтарный пунш был славой подогрет. Мы пили все за Францию без трона… На чердаке все мило в двадцать лет! Прощай, чердак! Мой отдых был так краток. О, как мечты прекрасны вдалеке! Я променял бы дней моих остаток За час один на этом чердаке. Мечтать о славе, радости, надежде, Всю жизнь вместить в один шальной куплет, Любить, пылать и быть таким, как прежде! На чердаке прекрасно в двадцать лет! БУДУЩНОСТЬ ФРАНЦИИ
Я дружен стал с нечистой силой, И в зеркале однажды мне Колдун судьбу отчизны милой Всю показал наедине. Смотрю: двадцатый век в исходе, Париж войсками осажден. Все те же бедствия в народе, — И все командует Бурбон. Все измельчало так обидно, Что кровли маленьких домов Едва заметны и чуть видно Движенье крошечных голов. Уж тут свободе места мало, И Франция былых времен Пигмеев королевством стала, — Но все командует Бурбон. Мелки шпиончики, но чутки; В крючках чиновнички ловки; Охотно попики-малютки Им отпускают все грешки. Блестят галунчики ливреек; Весь трибунальчик удручен Караньем крошечных идеек, — И все командует Бурбон. Дымится крошечный заводик, Лепечет мелкая печать, Без хлебцев маленьких народик Заметно начал вымирать. Но генеральчик на лошадке, В головке крошечных колонн, Уж усмиряет «беспорядки»… И все командует Бурбон. Вдруг, в довершение картины, Все королевство потрясли Шаги громадного детины, Гиганта вражеской земли. В карман, под грохот барабана, Все королевство спрятал он. И ничего — хоть из кармана, А все командует Бурбон. СТРЕЛОК И ПОСЕЛЯНКА
Проснулась ласточка с зарею, Приветствуя весенний день. — Красавица, пойдем со мною: Нам роща отдых даст и тень. Там я у ног твоих склонюся, Нарву цветов, сплету венок… — Стрелок, я матери боюся. Мне некогда, стрелок. — Мы в чащу забредем густую! Она не сыщет дочь свою. Пойдем, красавица! Какую Тебе я песенку спою! Ни петь, ни слушать, уверяю, Никто без слез ее не мог… — Стрелок, я песню эту знаю. Мне некогда, стрелок. — Я расскажу тебе преданье, Как рыцарь к молодой жене Пришел на страшное свиданье Из гроба… Выслушать вполне Нельзя без трепета развязку. Мертвец несчастную увлек… — Стрелок, я знаю эту сказку. Мне некогда, стрелок. — Пойдем, красавица. Я знаю, Как диких усмирять зверей, Легко болезни исцеляю; От порчи, глаза злых людей Я заговаривать умею — И многим девушкам помог… — Стрелок, я ладанку имею. Мне некогда, стрелок. — Ну, слушай! Видишь, как играет Вот этот крестик, как блестит И жемчугами отливает… Твоих подружек ослепит Его игра на груди белой. Возьми! Друг друга мы поймем… — Ах, как блестит! Вот это дело! Пойдем, стрелок, пойдем! НАДГРОБНОЕ СЛОВО ТЮРЛЮПЕНУ[60]
Умер он? Ужель потеха Умирает? Полно врать! Он-то умер, кто от смеха Заставлял нас помирать? Не увидим больше, значит, Ах! Мы ни Жилля, ни Скапена? Каждый плачет, каждый плачет, Провожая Тюрлюпена. Хоть ума у нас палата — Мы не смыслим ни черта: Не узнали в нем Сократа Мы под маскою шута. Мир о нем еще услышит, Ах! Клио или Мельпомена Нам опишет, нам опишет Жизнь паяца Тюрлюпена! Хоть обязан он рожденьем Аббатисе некой был — Знатным сим происхожденьем Вовсе он не дорожил: — Ведь один у всех был предок, Ах! Наплевать мне на Тюрпена.[61] — Как он редок, как он редок, Ум паяца Тюрлюпена! Он Бастилью брал, был ранен, Был солдатом, а потом Очутился в балагане, Стал паяцем и шутом. Выручая очень мало, Ах! Был он весел неизменно… Поражала, поражала Бодрость духа Тюрлюпена. Всем, кто беден, — брат названый, Он всех чванных осуждал И, свой плащ латая рваный, Философски рассуждал: — Что за прок в наряде новом? Ах! Разве счастью он замена? — Каждым словом, каждым словом Дорожили Тюрлюпена. — Королевскую персону Хочешь видеть? — А к чему? Разве снимет он корону, Если я колпак сниму? Нет, лишь хлебопеку слава, Ах! Вот кто друг для Диогена! — Крикнем «браво», крикнем «браво» Мы ответу Тюрлюпена. — Победителей народу Восхваляй! Лови экю! — Чтоб бесчестил я свободу? Побежденных я пою! — Так в тюрьму иди, да живо! — Ах! — Я готов, о тень Криспена! — Как красиво, как красиво Прямодушье Тюрлюпена! — Ну, а черные сутаны? — Мы соперники давно. Церкви или балаганы — Это, право, все равно. Что Юпитер, что Спаситель — Ах! Два бездушных манекена. — Не хотите ль, не хотите ль Знать о боге Тюрлюпена? У покойного, конечно, Недостаток все же был: Слишком влюбчив, он беспечно, Как и мать его, любил… Право, яблочко от Евы, Ах! Он бы принял непременно… Стройте, девы, стройте, девы, Мавзолей для Тюрлюпена! ПАЛОМНИЧЕСТВО ЛИЗЕТТЫ
— Пойдем, — сказала мне Лизетта, — К мадонне Льесской на поклон. — Я, как ни мало верю в это, Но коль задаст Лизетта тон, Уверую и не в мадонн: Ах, наша связь и нрав наш птичий Становятся скандальной притчей. — Так собирайся, друг мой, в путь. В конце концов таков обычай. Да кстати четки не забудь, Возьмем же посохи — и в путь! Тут я узнал, что богомольный Сорбоннский дух воскрес опять; Что по церквам, в тоске невольной, Опять зевает наша знать; Что философов — не узнать; Что — век иной, иные моды; Что пресса будет петь нам оды — И что потом за этот путь Причислят Лизу все народы К святым… — Так четки не забудь, Возьмем же посохи — и в путь! Вот два паломника смиренных — Пешком шагаем и поем. Что ни трактир, забыв о ценах, Закусываем мы и пьем, — Поем, и пьем, и спим вдвоем. И бог, вином кропивший скверным, Теперь из балдахинных сфер нам Улыбки шлет. — Но, Лиза, в путь Мы шли, чтоб с нами по тавернам Амур таскался?! Не забудь: Вот наши посохи — и в путь! Но вот мы и у ног пречистой. — Хвала божественной, хвала! — Аббат румяный и плечистый Зажег нам свечи. — О-ла-ла! — Мне Лиза шепчет, — я б могла Отбить монаха у Лойолы! — Ах, ветреница! Грех тяжелый Ты совершишь! За тем ли в путь Мы снарядились, богомолы, Чтоб ты… с аббатом?! Не забудь, Как с посохами шли мы в путь! Аббат же приглашен на ужин, Винцо развязывает рот: Куплетцем ад обезоружен, И в папу — ураган острот. Но я заснул: ведь зло берет! Проснулся, — боже! паренек сей От рясы уж давно отрекся. — Изменница! Так, значит, в путь Меня звала ты, чтоб вовлекся И я в кощунство? Не забудь — Вот посохи, и живо в путь! Я о делах чудесных Льессы Восторга в сердце не припас… Аббат наш — там, все служит мессы, Уже епископ он сейчас: Благословить он жаждет нас. А Лиза, чуть в деньгах заминка, Она, гляди, уже бегинка.[62] Вот и для вас, гризетки, путь: В паломничество — чуть морщинка! Но только — четки не забудь И, посох взявши, с богом — в путь! СМЕРТЬ САТАНЫ
Чтоб просветить моих собратий, Я чудо расскажу для них: Его свершил святой Игнатий,[63] Патрон всех остальных святых. Он шуткой, ловкой для святого (В другом была б она гнусна), Устроил смерть для духа злого, — И умер, умер Сатана! Святой обедал. Бес явился: «Пьем вместе, или тотчас в ад!» Тот очень рад; но изловчился Влить в рюмку освященный яд. Бес выпил. В пот его кидает; Упал он; жжет его с вина. Как еретик, он издыхает… Да, умер, умер Сатана! Монахи взвыли в сокрушенье: «Он умер! Пал свечной доход! Он умер! За поминовенье Никто гроша не принесет!» В конклаве все в унынье впали… «Погибла власть! Прощай, казна! Отца, отца мы потеряли… Ах, умер, умер Сатана! Лишь страх вселенной управляет: Он сыпал нам свои дары. Уж нетерпимость угасает; Кто вновь зажжет ее костры? Все ускользнут из нашей лапы, Всем будет Истина ясна, Бог станет снова выше папы… Ах, умер, умер Сатана!» Пришел Игнатий: «Я решился Его права и место взять. Его никто уж не страшился; Я всех заставлю трепетать. Откроют нам карман народный Убийство, воровство, война. А богу то, что нам негодно, — Хоть умер, умер Сатана!» Конклав кричит: «В беде суровой Спасенье нам в его руках!» Своею рясой орден новый Внушает даже небу страх. Там ангелы поют в смущенье: «Как участь смертного темна! Ад у Лойолы во владенье… Ах, умер, умер Сатана!» ПАПА-МУСУЛЬМАНИН
В столетье, кажется, десятом, Святейший папа (вот урок!) Был схвачен на море пиратом И продан в рабство на Восток. Сначала взвыл он от печали, Потом стал клясться невпопад. — Святой отец, — ему сказали, — Вы попадете прямо в ад. Боясь, что скоро сядет на кол, От ужаса лишаясь сил, Светильник церкви вдруг заплакал И к Магомету возопил: — Пророк, молю тебя о чуде. Признать тебя давно я рад. — Святой отец, что скажут люди? Вы попадете прямо в ад. Подвергнут чину обрезанья, Скучая в праздности, без дел, Забыв проклятья, покаянья, Он развлекался, как умел, И даже Библию безбожно Рвал по листочку, говорят. — Святой отец, да разве можно? Вы попадете прямо в ад. Лихим он сделался корсаром, Омусульманился совсем. И, подражая янычарам, Завел блистательный гарем. Его невольницы, как розы, У ног владыки возлежат. — Святой отец! Какие позы! Вы попадете прямо в ад. Чума те страны посетила, И в ужасе, забыв кальян, Он, добродетели светило, Удрал обратно в Ватикан. — Вам снова надобно креститься. — А он: — Зачем идти назад? — Святой отец, так не годится, Вы попадете прямо в ад. С тех пор и ожидаем все мы, Как папа — что ни говори — Преобразит в свои гаремы Все женские монастыри. Народ оставлен им в покое, Еретиков уж не палят… — Святой отец, да что ж такое? Вы попадете прямо в ад. КРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК
Я во дворце, как вы слыхали, Метельщицей была И под часами в этой зале Лет сорок провела. Иную ночь не спишь И, притаясь, глядишь, Как ходит красный человечек: Глаза горят светлее свечек. Молитесь, чтоб творец Для Карла спас венец![64] Представьте в ярко-красном франта, Он кривонос и хром, Змея вкруг шеи вместо банта, Берет с большим пером. Горбатая спина, Нога раздвоена. Охрипший голосок бедняги Дворцу пророчит передряги. Молитесь, чтоб творец Для Карла спас венец! Чуть девяносто первый минул, Он стал нас посещать — И добрый наш король[65] покинул Священников и знать. Для смеху мой чудак Надел сабо, колпак; Чуть задремлю я левым глазом, Он Марсельезу грянет разом. Молитесь, чтоб творец Для Карла спас венец! И раз мету я, как бывало, Но вдруг мой кавалер Как свистнет из трубы: «Пропал он, Наш добрый Робеспьер!»[66] Парик напудрил бес, Как поп с речами лез, И гимны пел Верховной Воле, Смеясь, что вышел в новой роли. Молитесь, чтоб творец Для Карла спас венец! Он сгинул после дней террора, Но вновь явился вдруг, И добрый император скоро Погиб от вражьих рук. На шляпу наколов Плюмажи всех врагов, Мой франтик вторил тем, кто пели Хвалу Анри и Габриели.[67] Молитесь, чтоб творец Для Карла спас венец! Теперь, ребята, дайте слово Не выдавать вовек: Уж третью ночь приходит снова Мой красный человек. Хохочет и свистит, Духовный стих твердит, С поклоном оземь бьет копытом, А с виду стал иезуитом. Молитесь, чтоб творец Для Карла спас венец! НАРОДНАЯ ПАМЯТЬ
Под соломенною крышей Он в преданиях живет, И доселе славы выше Не знавал его народ; И, старушку окружая Вечерком, толпа внучат: — Про былое нам, родная, Расскажи! — ей говорят. — Пусть была година злая: Нам он люб, что нужды в том! Да, что нужды в том! Расскажи о нем, родная, Расскажи о нем! — Проезжал он здесь когда-то С королями стран чужих, Я была еще, внучата, В летах очень молодых; Поглядеть хотелось больно, Побежала налегке; Был он в шляпе треугольной, В старом сером сюртуке. С ним лицом к лицу была я, Он привет сказал мне свой! Да, привет мне свой! — Говорил с тобой, родная, Говорил с тобой! — Через год потом в Париже На него я и на двор Поглядеть пошла поближе, В Богоматери собор. Словно в праздник воскресенья, Был у всех веселый вид; Говорили: «Провиденье, Знать, всегда его хранит». Был он весел; поняла я: Сына бог ему послал, Да, ему послал. — Что за день тебе, родная, Что за день сиял! — Но когда Шампанье бедной Чужеземцев бог послал И один он, словно медный, Недвижим за всех стоял, — Раз, как нынче, перед ночью, В ворота я слышу стук… Боже, господи! воочью Предо мной стоит он вдруг! И, войну он проклиная, Где теперь сижу я, сел, Да, сюда вот сел. — Как, он здесь сидел, родная, Как, он здесь сидел? — Он сказал мне: «Есть хочу я!..» Подала что бог послал. «Дай же платье просушу я», — Говорил; потом он спал. Он проснулся; не могла я Слез невольных удержать; И, меня он ободряя, Обещал врагов прогнать. И горшок тот сберегла я, Из которого он ел. Да, он суп наш ел. — Как, он цел еще, родная, Как, еще он цел?! — Вот он! Увезли героя, И венчанную главу Он сложил не в честном бое — На песчаном острову. Долго верить было трудно… И ходил в народе слух, Что какой-то силой чудной К нам он с моря грянет вдруг. Долго плакала, ждала я, Что его нам бог отдаст, Да, его отдаст… — Бог воздаст тебе, родная, Бог тебе воздаст! НЕГРЫ И КУКЛЫ
В продажу негров через море Вез португальский капитан. Они как мухи гибли с горя. Ах, черт возьми! какой изъян! «Что, — говорит он им, — грустите? Не стыдно ль? Полно хмурить лбы! Идите кукол посмотрите; Рассейтесь, милые рабы». Чтоб черный люд не так крушился, Театр воздвигли подвижной, — И вмиг Полишинель явился: Для негров этот нов герой. В нем все им странно показалось. Но — точно — меньше хмурят лбы; К слезам улыбка примешалась. Рассейтесь, милые рабы. Пока Полишинель храбрился, Явился страж городовой. Тот палкой хвать — и страж свалился. Пример расправы не дурной! Смех вырвался из каждой груди; Забыты цепи, гнет судьбы: Своим бедам не верны люди. Рассейтесь, милые рабы. Тут черт на сцену выступает, Всем мил своею чернотой. Буяна в лапы он хватает… К веселью повод им другой! Да, черным кончена расправа; Он стал решителем борьбы. В оковах бедным снится слава. Рассейтесь, милые рабы. Весь путь в Америку, где ждали Их бедствия еще грозней, На кукол глядя, забывали Рабы об участи своей… И нам, когда цари боятся, Чтоб мы не прокляли судьбы, Давать игрушек не скупятся: Рассейтесь, милые рабы. АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ
Был бедняк разбит параличом… Ангела-хранителя встречая, Он его приветствовал смешком: — Вот, скажи на милость, честь какая! Квиты мы, мой ангел дорогой! Кончено! Лети себе домой! Родился в соломе я. Беда До седин меня лишала дома. — Что ж, — ответил ангел, — но всегда Свежей ведь была твоя солома. — Квиты мы, приятель дорогой, Что нам спорить? Улетай домой! — Расточая молодости пыл, Скоро я лишился состоянья… — Да, но ведь тебе я подарил Крепкую суму для подаянья! — Это правда. Квиты мы с тобой! Что нам спорить? Улетай домой! — Помнишь, ангел, как в бою ночном Бомбою мне ногу оторвало? — Да, но ведь подагрою потом С ней пришлось бы мучиться немало. — Это правда. Квиты мы с тобой! Что нам спорить? Улетай домой! — Помнишь, как судья меня пилил: С контрабандой раз меня поймали? — Да, но я же адвокатом был. Только год в тюрьме тебя держали. — Квиты мы, приятель дорогой! Что нам спорить? Улетай домой! — Вспоминаешь горький час, когда, На свою беду, я шел к Венере? — Да, — ответил ангел, — из стыда Я тебя покинул возле двери. — Квиты мы, приятель дорогой! Что нам спорить? Улетай домой! — Скучно без хорошенькой жены. Мне моя дурнушка надоела. — Ах, — ответил ангел, — не должны Ангелы мешаться в это дело. — Квиты мы, приятель дорогой! Что нам спорить! Улетай домой! — Вот умру, у райского огня Мне дадут ли отдых заслуженный? — Что ж! Тебе готовы — простыня, Гроб, свеча и старые кальсоны. — Квиты мы, приятель дорогой! Что нам спорить? Улетай домой! — Ну так что же, — в ад теперь мне путь Или в рай, где радость вечно длится? — Как сказать! Изволь-ка потянуть Узелок: тем дело и решится! — Квиты мы, приятель дорогой! Что нам спорить? Улетай домой! Так бедняк из мира уходил, Шутками больницу потешая, Он чихнул, и ангел взмахом крыл — Будь здоров — взвился к чертогам рая. — Квиты мы, мой ангел дорогой! Кончено. Лети себе домой! КАМИН В ТЮРЬМЕ
Мне взаперти так много утешений Дает камин. Лишь вечер настает, Здесь греется со мною добрый гений, Беседует и песни мне поет. В минуту он рисует мир мне целый — Леса, моря в углях среди огня. И скуки нет: вся с дымом улетела. О добрый гений, утешай меня! Он в юности дарил меня мечтами; Мне, старику, поет о юных днях. Он кажет мне перстом между дровами Большой корабль на вспененных волнах. Вдали певцам уж виден берег новый В сиянии тропического дня. Меня же крепко держат здесь оковы. О добрый гений, утешай меня! А это что? Орел ли ввысь несется Измеривать путь солнечных лучей? Нет, это шар воздушный… Вымпел вьется; Гондолу вижу, человека в ней. Как должен он жалеть, взносясь над нами, Дыша всей грудью вольным светом дня, О людях, обгороженных стенами! О добрый гений, утешай меня! А вот Швейцария… ее природа… Озера, ледники, луга, стада… Я мог бежать: я знал — близка невзгода; Меня свобода кликала туда, Где эти горы грозно громоздятся В венцах снегов. Но был не в силах я От Франции душою оторваться. О добрый гений, утешай меня! Вот и опять переменилась сцена… Лесистый холм, знакомый небосклон… Напрасно шепчут мне: «Согни колена — И мы тюрьму отворим; будь умен». Назло тюремщикам, назло оковам Ты здесь, — и вновь с тобою молод я… Я тешусь каждый миг виденьем новым… О добрый гений, утешай меня! Тюрьма Ла Форс
МОЯ МАСЛЕНИЦА В 1829 ГОДУ
Король! Пошли господь вам счастья, Хотя по милости судьи — И гнева вашего отчасти — В цепях влачу я дни свои И карнавальную неделю Теряю в чертовой тюрьме! Так обо мне вы порадели, — Король, заплатите вы мне! Но в бесподобной речи тронной Меня слегка коснулись вы.[68] Сей отповеди разъяренной Не смею возражать, — увы! Столь одинок в парижском мире, В день праздника несчастен столь, Нуждаюсь я опять в сатире. Вы мне заплатите, король! А где-то ряженым обжорам, Забывшим друга в карнавал, Осталось грянуть песни хором — Те самые, что я певал. Под вопли их веселых глоток Я утопил бы злость в вине, Я был бы пьян, как все, и кроток. Король, заплатите вы мне! Пусть Лиза-ветреница бредит, Мое отсутствие кляня, — А все-таки на бал поедет, И лихом помянет меня. Я б ублажал ее капризы, Забыл бы, что мы оба — голь. А нынче за измену Лизы Вы мне заплатите, король! Разобран весь колчан мой ветхий — Так ваши кляузники мстят. Но все ж одной стрелою меткой, О Карл Десятый, я богат. Пускай не гнется, не сдается Решетка частая в окне. Лук наведен. Стрела взовьется! Король, заплатите вы мне! Тюрьма Ла Форс
ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ ИЮЛЯ
Как память детских дней отрадна в заточенье! Я помню этот клич, во всех устах один: «В Бастилью, граждане! к оружию! отмщенье!» Все бросилось — купец, рабочий, мещанин. То барабан бил сбор, то пушка грохотала… По лицам матерей и жен мелькала тень. Но победил народ; пред ним твердыня пала. Как солнце радостно сияло в этот день, В великий этот день! Все обнимались, все — и нищий и богатый; Рассказ чудесных дел средь женщин не смолкал. Вот криком радостным все встретили солдата: Герой осады он, народу помогал. С любовью Лафайет, я слышал, поминался; Король же… вкруг него черней сгущалась тень. Свободна Франция!.. Мой разум пробуждался… Как солнце радостно сияло в этот день, В великий этот день! Назавтра был я там: уж замок с места срыли. Среди развалин мне сказал седой старик: «Мой сын, здесь произвол и деспотизм душили Народный каждый вопль, народный каждый крик. Для беззащитных жертв им мест недоставало… Изрыли землю всю: то яма, то ступень. При первом натиске, шатаясь, крепость пала». Как солнце радостно сияло в этот день, В великий этот день! Свобода, древняя святая бунтовщица, Вооруженная обломками желез, Зовет — торжественно над нами воцариться — Святое Равенство, сестру свою с небес. Они своих борцов уж выслали насилью: Для громов Мирабо двор — хрупкая мишень. Народу он кричит: «Еще, еще Бастилью!» Как солнце радостно сияло в этот день, В великий этот день! Где мы посеяли, народы пожинают. Десятки королей, заслышав наш погром, Дрожа, свои венцы плотнее нажимают, Их подданные нас приветствуют тайком. Отныне светлый век — век прав людских — начнется, Всю землю обоймет его святая сень. Здесь новый мир в пыли развалин создается. Как солнце радостно сияло в этот день, В великий этот день! Уроки старика я живо вспоминаю; И сам он, как живой, встает в уме моем. Но через сорок лет я этот день встречаю — Июльский славный день — в темнице за замком. Свобода! голос мой, и преданный опале, Звучит хвалой тебе! В окне редеет тень… И вот лучи зари в решетках засверкали… Как солнце радостно выходит в этот день, В великий этот день! Тюрьма Ла Форс
ДЕВУШКИ
О боже! Вижу предо мною Красавиц молодых цветник. (Ведь все красавицы весною!) А я… что делать?.. я старик. Сто раз пугаю их летами — Не внемлют в резвости живой… Что ж делать — будем мудрецами, Идите, девушки, домой. Вот Зоя, полная вниманья. Ах! между нами, ваша мать Расскажет вам: в часы свиданья Меня случалось ли ей ждать. «Кто любит в меру — любит мало» — Вот был девиз ее простой. Она и вам так завещала. Идите, девушки, домой. От вашей бабушки… краснею… Урок любви я взял, Адель… Хоть я и мальчик перед нею, Она дает их и досель. На сельском празднике стыдливо Держитесь лучше предо мной: Ведь ваша бабушка ревнива. Идите, девушки, домой. Вы улыбаетесь мне, Лора, Но… правда ль?.. ночью, говорят, В окошко вы спустили вора, И этот вор был светский фат? А днем во что бы то ни стало Вы мужа ищете с тоской… Я слишком юн для вас, пожалуй. Идите, девушки, домой. Идите, вам заботы мало! Огонь любви волнует вас. Но чур! Чтоб искры не упало На старика в недобрый час. Пусть зданье ветхое пред вами, Но в нем был склад пороховой, — Так, придержав огонь руками, Идите, девушки, домой. КАРДИНАЛ И ПЕВЕЦ
Как для меня нападки ваши лестны![69] Какая честь! Вот это я люблю. Так песенки мои уж вам известны? Я, монсеньер, вас на слове ловлю. Любя вино, я перед Музой грешен: Ее терять я скромность заставлял… Грех невелик, коль хмель ее потешен; Как ваше мненье, милый кардинал? Как, например, вам нравится Лизетта? Я посвящал ей лучшие стишки. Вы отвернулись… Полноте! Секрета Ведь в этом нет: мы с Лизой старики. Она под старость бредит уж Лойолой, В нем находя рассудка идеал, И управлять могла бы вашей школой… Как ваше мненье, милый кардинал? За каждый стих свободный об отчизне Со мной вести желали б вы процесс. Я — патриот; вольно же вам при жизни Считать, что все мы — граждане небес. Клочок земли в краю моем родимом Мне каждый мил, хоть я на нем не жал; Не дорожить же всем нам только Римом! Как ваше мненье, милый кардинал? В моих припевах, часто беспокойных, Не всё, признайтесь, ересь и раскол. Не правда ль, много истин в них достойных Самаритянин добрый бы нашел? Держа в руках бальзам любви целебный, Когда б в цепях он узника видал, Не стал бы петь он судьям гимн хвалебный!.. Как ваше мненье, милый кардинал? Еще не правда ль: сквозь веселость Музы В моих стихах сверкает божество? Остер и весел я, как все французы, Но в сердце с небом чувствую сродство. Став жертвой гнева, я смеюсь над гневом И рад предстать пред высший трибунал… Кто ж эту смелость дал моим напевам? Как ваше мненье, милый кардинал? Но вы в душе добры, я это знаю; Простите ж мне, как я прощаю вам: Вы мне — куплет, который я слагаю, Я вам — проклятье всем моим стихам. Да, кстати: папа, слышал я, скончался[70]… Еще конклав другого не избрал: Что, если б вам престол его достался? Как ваше мненье, милый кардинал? Тюрьма Ла Форс
НАДГРОБНЫЙ КАМЕНЬ
Я жив, здоров, а вы, друзья, хотите Воздвигнуть мне богатый мавзолей; К чему? Зачем?.. Карман свой пощадите И блеск гробниц оставьте для князей. Что в мраморе и бронзе для поэта? Я и без них просплю в земле сырой, Пока я жив — купите мне моэта: Пропьем, друзья, надгробный камень мой! Друзья мои, придется вам немало За мавзолей богатый заплатить: Не лучше ль нам, под чоканье бокала, Мой памятник приятельски распить? Все за город! Затеем там пирушку! Своих подруг возьмите вы с собой; Уж так и быть… и я возьму старушку… Пропьем, друзья, надгробный камень мой! Старею я, но молода подруга, И нет у нас того, чем блещет знать. В былые дни мне приходилось туго, Так уж теперь давайте пировать. Куплю Лизетте веера и ленты, В ее сердечке оборот такой Мне принесет изрядные проценты, — Пропьем, друзья, надгробный камень мой! Но прежде чем почнем из казначейства, Подумаем о том, мои друзья, Что, может быть, есть бедные семейства, Которые не ели два-три дня… Сперва мы им отложим хоть две трети, А там — катай из суммы остальной! На радости, что счастье есть на свете, Пропьем, друзья, надгробный камень мой! Что пользы мне, когда на золоченой Большой доске чрез двести, триста лет Какой-нибудь археолог ученый Прочтет, что здесь такой-то вот поэт?.. Я не ищу ни славы, ни потомства… С веселою, беспечною душой Я пропивал и жизнь в кругу знакомства… Пропьем, друзья, надгробный камень мой! ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ
Десять тысяч. Десять тысяч штрафа После стольких месяцев тюрьмы! Видно, я живу не хуже графа. Дешев хлеб, далеко от сумы. О министр! Ведь нет таких законов, Сбавьте хоть немного, вас молю. Нет? За оскорбление Бурбонов Десять тысяч франков королю? Хорошо! Я заплачу. Но надо Выяснить и мне один вопрос. Это что ж? Всему суду награда Или только плата за донос? Сыщикам за грязную работу? Цензору ли, мстящему стихам? Так и быть! Две тысячи по счету Отделяю этим подлецам. Коль платить — так лопнувших от жира И льстецов вношу я в свой бюджет. Там, где трон, всегда ржавеет лира И страдает насморком поэт. Господа поэты! Для вельможи Пойте лишь за деньги, — так и быть, С этой суммы в вашу пользу тоже Я готов две тысячи скостить. Сколько наплодилось великанов В орденах и лентах там и тут. Как для коронованных болванов Все они охотно спину гнут! Много им добра перепадало. Францию проглотят — дай лишь срок! Двух-то тысяч им, пожалуй, мало. Дам все три лакеям на зубок. Что я вижу? Митры и тиары, Женщины, пиры, монастыри… Сам Лойола, греховодник старый, Насыпает золотом лари. Вопреки грядущему блаженству, Ангел мой ощипан догола. Менее трех тысяч духовенству Дать нельзя за все его дела. Подсчитаем! Две да две — четыре. Шесть еще, — все десять есть как раз. Лафонтен-бедняга в этом мире Не платил за роковой указ.[71] Был добрей Людовик, — как хотите, — Высылал, расходов не деля. Ну, Лойяль, квитанцию пишите:[72] Десять тысяч в пользу короля. Тюрьма Ла Форс
ДОЧЬ НАРОДА
Цветов весенних ты даришь немало, Народа дочь, певцу народных прав. Ему ты это с детской задолжала, Где он запел, твой первый плач уняв. Тебя на баронессу иль маркизу Я не сменяю ради их прикрас. Не бойся, с музой мы верны девизу: Мой вкус и я — мы из народных масс. Когда мальчишкой, славы не имея, На древние я замки набредал, Не торопил я карлу-чародея, Чтобы отверз мне замкнутый портал. Я думал: нет, ни пеньем, ни любовью, Как трубадуров, здесь не встретят нас. Уйдем отсюда к третьему сословью: Мой вкус и я — мы из народных масс. Долой балы, где скука-староверка Сама от скуки раскрывает зев, Где угасает ливень фейерверка, Где молкнет смех, раздаться не успев! Неделя — прочь! Ты входишь в белом платье, Зовешь в поля — начать воскресный пляс; Твой каблучок, твой бант хочу догнать я… Мой вкус и я — мы из народных масс! Дитя! Не только с дамою любою — С принцессою поспорить можешь ты. Сравнится ли кто прелестью с тобою? Чей взор нежней? Чьи правильней черты? Известно всем — с двумя дворами кряду Сражался я и честь народа спас. Его певцу достанься же в награду: Мой вкус и я — мы из народных масс. ТИРАН СИРАКУЗСКИЙ
Как Дионисия из царства Изгнал храбрец Тимолеон,[73] Тиран, пройдя чрез все мытарства, Открыл в Коринфе пансион. Тиран от власти не отстанет: Законы в школе издает; Нет взрослых, так детей тиранит. Тиран тираном и умрет. Ведь нужно все чинить и ведать — Он справедлив, хотя и строг: Как подадут детям обедать — Сейчас с их трапезы налог. Несут, как некогда в столицу, Орехи, виноград и мед. Целуйте все его десницу! Тиран тираном и умрет. Мальчишка, глупый, как овечка, Последний в школе ученик, В задачку раз ввернул словечко: «Тиран и в бедствиях велик». Тиран, бессмыслицу читая, «Он далеко, — сказал, — пойдет», — И сделал старшим негодяя. Тиран тираном и умрет. Потом, другой раз как-то, слышит Он от фискала своего, Что там в углу товарищ пишет, Должно быть, пасквиль на него. «Как? Пасквиль?! Это всё от воли! Ремнем его! И чтоб вперед Никто писать не смел бы в школе!» Тиран тираном и умрет. И день и ночь его страшили Следы измены и интриг. Раз дети на дворе дразнили Двоих каких-то забулдыг. Кричит: «Идите без боязни! Им нужен чужеземный гнет. Я им отец — им нужны казни». Тиран тираном и умрет. Отцы и матери озлились На непотребный пансион И Дионисия решились И из Коринфа выгнать вон. Так чтоб, как прежде, благодатно Теснить и грабить свой народ — В жрецы вступил он. Вот так знатно! Тиран тираном и умрет. Тюрьма Ла Форс
СТАРЫЙ КАПРАЛ
В ногу, ребята, идите. Полно, не вешать ружья! Трубка со мной… проводите В отпуск бессрочный меня. Я был отцом вам, ребята… Вся в сединах голова… Вот она — служба солдата!.. В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Да, я прибил офицера! Молод еще оскорблять Старых солдат. Для примера Должно меня расстрелять. Выпил я… Кровь заиграла… Дерзкие слышу слова — Тень императора встала… В ногу ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Честною кровью солдата Орден не выслужить вам. Я поплатился когда-то, Задали мы королям. Эх! наша слава пропала… Подвигов наших молва Сказкой казарменной стала… В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Ты, землячок, поскорее К нашим стадам воротись; Нивы у нас зеленее, Легче дышать… Поклонись Храмам селенья родного… Боже! Старуха жива!.. Не говори ей ни слова… В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Кто там так громко рыдает? А! я ее узнаю… Русский поход вспоминает… Да, отогрел всю семью… Снежной тяжелой дорогой Нес ее сына… Вдова Вымолит мир мне у бога… В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Трубка, никак, догорела? Нет, затянусь еще раз. Близко, ребята. За дело! Прочь! не завязывать глаз. Целься вернее! Не гнуться! Слушать команды слова! Дай бог домой вам вернуться. В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! РЫЖАЯ ЖАННА
Спит на груди у ней крошка-ребенок. Жанна другого несет за спиной; Старший с ней рядом бежит… Башмачонок Худ и не греет ножонки босой… Взяли отца их: дозор окаянный Выследил, — кончилось дело тюрьмой… Господи, сжалься над рыжею Жанной… Пойман ее браконьер удалой! Жизни заря и для Жанны алела: Сельский учитель отец ее был; Жанна читала, работала, пела; Всякий за нрав ее тихий любил, Плясывал с ней и под тенью каштанной Жал у ней белую ручку порой… Господи, сжалься над рыжею Жанной: Пойман ее браконьер удалой! Фермер к ней сватался, — дело решили, Да из пустого оно разошлось: Рыжиком Жанну в деревне дразнили, — И испугался он рыжих волос. Двое других ее звали желанной, — Но ведь у ней ни гроша за душой… Господи, сжалься над рыжею Жанной: Пойман ее браконьер удалой! Он ей сказал: «Не найти мне подружки, Краше тебя, — полюбил тебя я, — Будем жить вместе в убогой лачужке, Есть у меня дорогих три ружья; По лесу всюду мне путь невозбранный, Свадьбу скрутит капеллан замковой…» Господи, сжалься над рыжею Жанной: Пойман ее браконьер удалой! Жанна решилася, — Жанна любила, Жаждала матерью быть и женой. Три раза Жанна под сердцем носила Сладкое бремя в пустыне лесной. Бедные дети!.. Пригожий, румяный, Каждый взошел, что цветок полевой… Господи, сжалься над рыжею Жанной: Пойман ее браконьер удалой! Чудо любовь совершает на свете. Ею горят все прямые сердца! Жанна еще улыбается: дети Черноволосы, все трое — в отца! Голос жены и подруги избранной Узнику в душу вливает покой… Господи, сжалься над рыжею Жанной: Пойман ее браконьер удалой! МОИМ ДРУЗЬЯМ, КОТОРЫЕ СТАЛИ МИНИСТРАМИ
Нет, нет, друзья! Мне почестей не надо, Другим бросайте деньги и чины. Я — бедный чиж — люблю лишь зелень сада И так боюсь силков моей страны! Мой идеал — лукавая Лизетта, Обед с вином, друзья и жар поэм. Родился я в соломе, в час рассвета, — Так хорошо на свете быть никем! Вся роскошь дня вот здесь, в моем окошке. Порой судьба, удачами маня, И мне на стол отряхивает крошки, Но я шепчу: — Твой хлеб не для меня! Пускай бедняк, работник неустанный, Возьмет по праву то, что нужно всем, Я для него рад вывернуть карманы, — Так хорошо на свете быть никем! Когда меня охватит вдохновенье, Мои глаза уже не различат, Кто там, внизу, достоин сожаленья — Царь или раб? Сам маршал иль солдат? Я слышу гул. Я знаю: это Слава, Но имени не слушаю, — зачем? Ведь имя — прах. Оно пройдет. И, право, Так хорошо на свете быть никем! О кормщики на вахте государства! Вы у руля! Я удивляюсь вам. Оставя дом, презрев стихий коварство, Вы свой корабль доверили ветрам. Махнул вам вслед, — счастливая дорога! — А сам стою, мечтателен и нем. Пускай судьбой отпущено вам много. — Так хорошо на свете быть никем! Вас повезут на пышном катафалке, И провожать вас будет весь народ, Мой жалкий труп в канаве иль на свалке, Под крик ворон, без почестей сгниет. Звезда удач меня ведь не манила, Но мы в судьбе не рознимся ничем: Не все ль равно, когда конец — могила? Так хорошо на свете быть никем! Здесь, во дворце, я предан недоверью, И с вами быть мне больше не с руки. Счастливый путь! За вашей пышной дверью Оставил лиру я и башмаки. В сенат возьмите заседать Свободу, — Она у вас обижена совсем. А я спою на площадях народу, — Так хорошо на свете быть никем! СОВЕТ БЕЛЬГИЙЦАМ
К делу, бельгийцы! Довольно! Нельзя ли Вновь на престол короля возвести?[74] Много мы гимнов свободе слыхали, И Марсельеза у нас не в чести. За королями ходить недалеко — Если не Жан, то сосед или я, — Высидеть птенчика можно до срока. Ставьте, бельгийцы, себе короля, Да, короля, да, короля! Мало ли с принцем сойдет благодати? Пышный сначала дадут этикет. Будет вам много и свеч и распятий, Лент, орденов и придворных карет. После дослужитесь вы и до трона. И в удивленье увидит земля, Что увенчала кого-то корона. Ставьте, бельгийцы, себе короля, Да, короля, да, короля! Будут приемы у вас и парады, Будут балеты в бенгальских огнях, Низкопоклонство, и льстивые взгляды, И комплименты на рабьих устах. Будут равны повелитель и нищий, Всех донимает тщеславная тля. Идола каждый по сердцу отыщет. Ставьте, бельгийцы, себе короля! Да, короля, да, короля! Судьи, префекты, жандармы, шпионы Сворой лакействовать ринутся к вам. Вот уж солдаты идут, батальоны, Всюду ракеты, и грохот, и гам. Крепнет бюджет ваш, Афинам и Спарте Стоили меньше родные поля. Чудище жрет вас. Платите по карте. Ставьте, бельгийцы, себе короля, Да, короля, да, короля! Что я? Как смел я? Гляжу как в тумане… Как мог забыться я, граждане, как? Всех нас история учит заране: Если король — это значит добряк. Будет он править, не требуя платы, Только доходы и земли деля, — Карла Девятого сменит Десятый.[75] Ставьте, бельгийцы, себе короля. Да, короля, да, короля! ОТКАЗ
Министр меня обогатить Решил однажды. Так и быть! Не надо шума, публикаций — Привык я жить на чердаке. Лишь думая о бедняке, Возьму я пачку ассигнаций. Ведь не разделишь с нищетой Ни этикет, ни титул свой, Ни почести, ни «близость к трону». Делиться надо серебром! Когда бы стал я королем, Я б заложил свою корону! Чуть заводился грош когда, Он плыл неведомо куда. (В богатстве я не знаю толку!) Удел поэта мне не дан, И, чтоб зашить пустой карман, Я взял у дедушки иголку. Что мне ваш «золотой запас»? На утре жизни — в добрый час Избрав любовницей Свободу, — Я, легкомысленный поэт, Любимец ветреных Лизетт, Стал ей вернее год от году. Свобода — это, монсеньер, Такая женщина, чей взор Горит, от ярости пьянея, Чуть в городах моей страны Завидит ваши галуны И верноподданные шеи. Правдив и смех ее и стон. Правительственный пенсион Меня совсем сживет со света. Я только су, я только медь. Велите золотом тереть, — И я фальшивая монета. Не надо денег ваших мне. Всю жизнь я прожил в стороне, Не повторяйте обещанья, Министр! Я только выдам вас. Коснетесь лиры — и тотчас По ней пройдет негодованье! РЕСТАВРАЦИЯ ПЕСНИ
Да, песня, верно: чуждый лести, Я заявлял, скорбя, Что ниспровергли с Карлом вместе С престола и тебя. Но что ни новый акт закона — Призыв к тебе: «Сюда!» Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! Надежду я питал в душе ведь На то, что дату дат, Что дату «восемьдесят девять»[76] Дела у нас затмят. Но лишь на подмалевку трона Мы не щадим труда… Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! С декабрьских дней[77] у нас палаты (Регламент ли таков?) Друг другу хлопают. Могла ты Оглохнуть от хлопков. Кто там — лисица, кто — ворона, Поймешь ты не всегда… Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! Как он ни грязен — между нами, — Министров птичий двор, Потомственными каплунами Засижен он. Позор! А тронь — какая оборона! Птенцов бог даст — беда!.. Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! Но гвардии гражданской — слава! Столпу закона! С ней Общественный покой и право, Ну право же, прочней. В верхах об этом неуклонно Заботятся. О да!.. Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! Планета, что взошла над Гентом,[78] Чей свет почти угас, Светить июльским инсургентам Пытается у нас. К чертям! Убрать бы с небосклона! Подумаешь, звезда! Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! Министры наши, — кстати, грош им Цена, пожалуй, всем, — Сочтут барометр тот хорошим, Какой замрет совсем. Чуть где-то гром — спаси, мадонна, От Страшного суда!.. Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! Чтобы самим не впасть в опалу (Считать их не берусь) — Поддерживать кого попало Привыкли вор и трус. Коль никого я сам не трону, Не будет мне вреда… Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! Ты восстановлена. Бодрее Будь, песнь, моя любовь! Трехцветная и без ливреи — В тюрьму не сядешь вновь. Тебя уже не свергнет с трона Судейская орда… Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! Но я устал. И лучше мне бы Спокойно отдыхать. У юных же собратьев небо! — Какая благодать! Им — розы пышные Сарона, Мне — скорби лебеда… Вот, песнь моя, тебе корона. — Спасибо, господа! СТАРИК БРОДЯГА
Я стар и хил; здесь у дороги, Во рву придется умереть. Пусть скажут: «Пьян, не держат ноги». Тем лучше, — что меня жалеть? Один мне в шапку грош кидает, Другой и не взглянув идет. Спешите! Пир вас ожидает. Старик бродяга и без вас умрет. От старости я умираю! Не умер с голода. Я ждал — Хоть при смерти покой узнаю. Да нет — в больницу не попал. Давно везде народ набился, Все нет ему счастливых дней! Я здесь, на улице, родился, Старик бродяга, и умру на ней. Я смолоду хотел трудиться, Но слышал в каждой мастерской: «Не можем сами прокормиться; Работы нет. Иди с сумой». У вас, твердивших мне о лени, Сбирал я кости по дворам И часто спал на вашем сене. Старик бродяга благодарен вам. Приняться мог за воровство я; Нет, лучше по миру сбирать. Дорогой яблоко чужое Едва решался я сорвать. Но двадцать раз меня сажают В острог благодаря судьбе; Одно, что было, отнимают; Старик бродяга, солнца нет тебе! Отечества не знает бедный! Что в ваших тучных мне полях, Что в вашей славе мне победной, В торговле, в риторских борьбах? Когда врагу ваш город сдался, Поил-кормил гостей чужих, С чего слезами обливался Старик бродяга над подачкой их? Что, люди, вы не раздавили Меня, как вредного червя?.. Нет, лучше б вовремя учили, Чтоб мог полезен стать и я! Я был бы не червём — пчелою… Но от невзгод никто не спас. Я мог любить вас всей душою; Старик бродяга проклинает вас! ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ
Откуда вдруг цветы? В чем дело? Рожденья не справляю, нет, — Хотя и вправду пролетело Над головой полсотни лет. Как быстротечны эти годы!.. Как много миновало дат… Как сморщили мой лоб невзгоды… Увы, увы, — мне пятьдесят! Жизнь ускользает ежечасно… Кто там в мою стучится дверь? Не буду отворять напрасно, — Надеждам всем конец теперь!.. Уверен я, что доктор это, — Ведь он моим страданьям рад. Уж не воскликну: «Вот Лизетта!» Увы, увы, — мне пятьдесят! Как старость муками богата! Подагра гложет без конца, В ушах моих как будто вата, И впереди — удел слепца… Слабеет разум… Уж на свете Я вижу только цепь утрат… Ах, уважайте старость, дети! Увы, увы, — мне пятьдесят! Кто там стучится так упорно? О небо! — Это смерть! — Пора! Пойду открою ей покорно… Как видно, кончена игра! Земля грозит войной, чумою… Не видит звезд последний взгляд… Открою!.. Бог пока со мною! Увы, увы, — мне пятьдесят! Но что я вижу? Ты, подруга, Опора юная любви! Меня спасая от недуга, Себя ты жизнью назови! Ты, как весна, рассыпав розы. Пришла в мой помертвелый сад, Чтоб я забыл зимы угрозы! Увы, увы, — мне пятьдесят! СОН БЕДНЯКА
Милый, проснись… Я с дурными вестями: Власти наехали в наше село, Требуют подати… время пришло… Как разбужу его?.. Что будет с нами? Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра. Ах! не к добру ты заспался так долго… Видишь, уж день… Все до нитки, чуть свет, В доме соседа, на старости лет, Взяли в зачет неоплатного долга. Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра. Слышишь: ворота, никак, заскрипели… Он на дворе уж… Проси у него Сроку хоть месяц… Хоть месяц всего… Ах! Если б ждать эти люди умели!.. Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра! Бедные! Бедные! Весь наш излишек — Мужа лопата да прялка жены; Жить ими, подать платить мы должны И прокормить шестерых ребятишек. Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра. Нет ничего у нас! Раньше все взято… Даже с кормилицы нивы родной, Вспаханной горькою нашей нуждой, Собран весь хлеб для корысти проклятой. Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра. Вечно работа и вечно невзгода! С голоду еле стоишь на ногах… Все, что нам нужно, все дорого — страх! Самая соль — этот сахар народа. Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра. Выпил бы ты… да от пошлины тяжкой Бедным и в праздник нельзя пить вина… На вот кольцо обручальное — на! Сбудь за бесценок… и выпей, бедняжка! Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра. Спишь ты… Во сне твоем, может быть, свыше Счастье, богатство послал тебе бог… Будь мы богаты — так что нам налог? В полном амбаре две лишние мыши. Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра. Господи!.. Входят… Но ты… без участья Смотришь… ты бледен… как страшен твой взор! Боже! недаром стонал он вечор! Он не стонал весь свой век от несчастья! Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра. Бедная! Спит он — и сон его кроток… Смерть для того, кто нуждой удручен, — Первый спокойный и радостный сон. Братья, молитесь за мать и сироток. Встань, мой кормилец, родной мой, пора! Подать в селе собирают с утра. БЕЗУМЦЫ
