Помоги проекту - поделись книгой:
Извращенец, мрачный и угрюмый, скорчился в углу.
Сессия закончилась, время вновь потекло, как обычно, паутина снова рассеялась. Где же мой ответ, загадка оракула, двусмысленное пророчество? Я склонился подле Фейкса. Он посмотрел на меня ясными глазами. На мгновение я снова увидел его таким, каким видел во тьме, в виде женщины, окруженной броней света, горящей и кричащей.
Мягкий голос Фейкса прервал видение.
— Ты получил ответ, спрашивающий?
— Да, Ткач.
Я и в самом деле получил ответ. Пять лет спустя Гетен станет членом Экумена. И никаких загадок и двусмысленностей. Мне казалось, что ответ этот не пророчество, а итог наблюдения.
Я не мог избавиться от ощущения, что ответ этот правильный. У него была повелительная ясность предчувствия.
У нас есть корабль «Нафал», мгновенная связь, мозговая речь, но мы не сумели обуздать предчувствия. Чтобы научиться этому, придется обратиться к гетенианцам.
— Я сам — словно волокно, — сказал мне Фейкс день или два спустя после предсказания. — В нас растет энергия, все растет, пока не прерывается, образуя свет вокруг меня. Я тогда становлюсь светом. Старик в крепости Арбин говорил мне, что если бы Ткача в момент ответа поместить в вакуум, он горел бы сотни лет. Поэтому мы, комешта, верим в Меше. Верим, что он ясно видел прошлое и будущее и не только на мгновение, на всю жизнь после вопроса Шорта. Трудно поверить. Сомневаюсь, может ли человек это вынести. Но неважно…
Иусут, вездесущее и неуловимое отрицание Жанндары.
Мы шли рядом, и Фейкс смотрел на меня.
Его лицо, одно из наиболее красивых лиц, которые я видел, казалось вырезанным из камня.
— Во тьме было десять, а не девять, — сказал он. — Был незнакомец.
— Да, был. У меня не было против вас барьера. Вы слушатель, Фейкс, типичный эмфаш. Вероятно, вы и превосходный естественный телепат. Поэтому вы и Ткач. Вы собираете в один центр излучения мозга всех предсказателей и организуете его определенным образом так, чтобы устремиться на поиски ответа.
Он слушал с неподдельным интересом.
— Странно видеть чудеса моей профессии со стороны, через ваши глаза. До сих пор я видел лишь их изнутри, как участие.
— Если позволите… если хотите, Фейкс, я попытался бы общаться с вами с помощью мозговой речи.
Я был теперь уверен, что он естественный телепат. Его согласие и небольшая практика снимут неосознаваемый им барьер.
— Если вы сделаете это, я услышу, что думают другие?
— Нет. Мозговая речь — это общение.
— Тогда почему бы не говорить вслух?
— В мозговой речи нельзя лгать сознательно.
Фейкс немного подумал.
— Эта наука может вызвать интерес королей, политиков и деловых людей.
— Деловые люди боролись против использования мозговой речи, когда стало известно, что ей можно научиться. Они на несколько десятилетий поставили ее вне закона.
Фейкс улыбнулся:
— А короли?
— У нас больше нет королей.
— Да, понимаю. Что ж, благодарю вас, Дженри. Но не мое дело — учиться. И я не хочу учиться искусству, которое перевернет весь мир.
— По вашему собственному предсказанию, этот мир изменится в течение пяти лет.
— И я изменюсь вместе с ним, Дженри. Но я не хочу менять его.
Шел дождь, долгий приятный дождь гетенианского лета. Мы шли под хемменами по склону над крепостью. Троп тут не было. Среди темных ветвей струился серый свет, чистая вода капала с алых игл.
А воздух был прохладен и полон звуков дождя.
— Ответьте мне, Фейкс. Вы, жанндары, обладаете даром, о котором страстно мечтают люди всех планет. У вас он есть. Вы можете предсказывать будущее. И все же вы живете, как и все остальные. Как будто этот ваш дар не имеет никакого значения.
— А какое он может иметь значение, Дженри?
— Но послушайте. Например, это соперничество между Кархидом и Оргорейном, ссора из-за долины Синот. За эти последние несколько недель Кархид сильно ухудшил свои позиции. Почему бы королю Аргавену не посоветоваться с предсказателями, какой ход действий выбрать, или какого члена кноремми назначить премьер-министром, или еще что-нибудь в этом роде?
— Трудно задавать вопросы.
— Не понимаю, почему? Он может просто спросить: «Кто будет моим лучшим премьер-министром?» — и поступить в соответствии с ответом.
— Может. Но он не знает, что это значит — «быть лучшим». Может, это значит, что назначенный им человек отдаст долину Оргорейну, или отправится в изгнание, или убьет короля. Это выражение может означать многое, чего не примет король. Он должен очень точно сформулировать свой вопрос.
— Да. Но в таком случае ему придется задать несколько вопросов. Даже король должен платить за вопросы. И вы дорого спросите с него?
— Очень дорого, — спокойно сказал Фейкс. — Вопрошающий платит в соответствии со своими возможностями. Короли обращались к предсказателям, но не очень часто.
— А что, если один из предсказателей и сам влиятельный человек?
— У жителей крепостей нет ни ранга, ни положения. Я могу быть послан в Эрхенранг в кноремми. В таком случае я получаю обратно свой статус и свою тень, и моим предсказаниям наступает конец. Если у меня, пока я нахожусь в кноремми, возникает вопрос, я пойду в крепость, заплачу свою цену и получу ответ. Но мы жанндары, и мы не хотим ответов. Этого трудно избежать, но мы пытаемся.
— Мне кажется, я понял вас, Фейкс.
— Мы поселяемся в крепости главным образом для того, чтобы узнать, каких вопросов не нужно задавать.
— Но ведь вы отвечающие.
— Разве вы еще не поняли, Дженри, почему мы практикуем предсказания?
— Нет.
— Чтобы показать абсолютную бесполезность знания ответа на неверно поставленный вопрос.
Я размышлял над этим, пока мы шли в дождь под темными ветвями стерхедского леса.
Лицо Фейкса в белом капюшоне было усталым и спокойным, свет его ослабел, но он по-прежнему внушал мне благоговейный страх.
Когда он смотрел на меня своими ясными, добрыми и искренними глазами, на меня как будто смотрела традиция в тринадцать тысяч лет, образ мысли и жизни такой древний, такой устоявшийся, такой согласованный, что давал человеку совершенство дикого животного.
— Неизвестно, — сказал Фейкс своим мягким голосом, — непредсказуемо — вот на чем основана жизнь. Бездоказательность — вот почва действия. Если бы было доказано, что бога не существует, не было бы религии. Ни жанндарских, ни йомештских, ни очаговых богов не существует. Но если было бы доказано, что Бог есть, религии тоже не стало бы. Скажите мне, Дженри, что известно? Что же неизбежное, предсказуемое, обязательное вы знаете о своем будущем и о моем?
— Что мы умрем.
— Да. Есть единственный вопрос, на который можно отвечать, Дженри, но мы заранее знаем ответ на него. Единственное, что делает жизнь возможной, это постоянная неопределенность. Никто не знает, что его ждет впереди.
6. Путь в Оргорейн
Повар, всегда приходивший очень рано, разбудил меня. Я крепко спал, а он тряс меня и говорил:
— Проснитесь, лорд Эстравен, пришел вестник из королевского дома!
Наконец я понял его слова, торопливо встал и подошел к двери, где меня ждал вестник.
Так, обнаженным и не прощавшимся я вступил в свое изгнание.
Читая бумагу, поданную мне вестником, я думал, что ожидал этого, хотя и не так скоро. Но когда я смотрел, как этот человек прикалывает указ к дверям моего дома, я почувствовал, что он как будто прокалывает мне глаза. Я отвернулся от него и стоял потерянный, чувствуя боль.
Но это прошло. Я быстро сообразил, что нужно действовать, и к девятому часу уже выходил из дома. Ничто меня не задерживало. Я взял то, что мог унести.
Вклад в банк и ценные бумаги я не мог получить, не навлекая опасности на людей, с которыми мог иметь дело. Причем, чем ближе был мне человек, тем большей опасности он подвергался. Я написал записку своему старому кеммерингу Аше с советами, как использовать для нашего сына драгоценности, но просил его не посылать денег. Я знал, что Тайб будет следить за границами. Письмо я не подписал. Позвонить кому-либо по телефону — значит отправить его в тюрьму, и я поторопился уйти, прежде чем какой-нибудь невинный знакомый не придет повидаться со мной и утратит деньги и свободу в оплату за свою дружбу.
Я пошел по городу на запад. Остановившись на перекрестке, я задумался: почему бы не пойти на восток, через горы и равнины к земле Керм, и прийти домой в Эстре, где я родился в каменном доме у подножия горы? Почему бы мне не вернуться домой? Три или четыре раза я останавливался и оглядывался, и каждый раз видел за собой, среди множества знакомых, вероятных шпионов. Глупо пытаться идти домой, все равно, что убить себя. Я осужден жить в изгнании и могу вернуться домой только мертвым. Поэтому я двинулся на запад и больше не оборачивался.
Трехдневная отсрочка позволяла мне в случае удачи добраться максимум до Кьюбена на заливе в восьмидесяти пяти милях. Большинство изгнанников получало предупреждение накануне вечером и имела возможность воспользоваться кораблем, прежде чем хозяин откажет им в страхе перед наказанием. Но такая любезность не в духе Тайба. Ни один корабельщик теперь не возьмет меня. Все они видели меня в порту, который я построил для Аргавена. Ни один грузовик не подвезет меня, а до наземных границ от Эрхенранга четыреста миль. У меня не было выбора.
Нужно добраться до Кьюбена пешком.
Повар предвидел это. Я немедленно отослал его, но, уходя, он упаковал еду, какую смог найти, для трех дней пути. Его доброта спасла меня. Каждый раз, когда я в дороге ел фрукты, я думал:
«Есть человек, не считающий меня предателем. Он дал мне еду».
Я обнаружил, что трудно называться предателем, очень трудно. А ведь как легко назвать другого человека. Это прозвание мучит тем, что оно убеждает. Я и сам был наполовину убежден в своей измене.
На третий день в сумерках я пришел в Кьюбен, сбив ноги и измучившись. Годы в Эрхенранге я провел в роскоши и утратил привычку к ходьбе. И здесь, у ворот маленького городка, меня ждал Аше.
Семь лет назад мы были кеммерингами и имели двух сыновей. Будучи детьми его плоти, они носили его имя Форот рем ир Соботи и воспитывались в его клане. Три года назад он ушел в крепость Оргин и теперь носил золотую цепь холостяка-предсказателя. За эти три года мы ни разу не виделись, и теперь, увидев в полутьме его знакомое лицо, я почувствовал себя так, как будто наш обет любви разрушен лишь вчера. Я понял, что верность вынудила его разделить со мной мое поражение. И, чувствуя связывающие нас узы, я рассердился — любовь к Аше всегда заставляла меня действовать вопреки разуму.
Я прошел мимо него. Если я вынужден быть жестоким, нечего скрывать эту жестокость.
— Терем, — позвал он меня.
Он пошел за мной. Я быстро шел по крутому склону к верфям Кьюбена. С моря дул южный ветер, и сквозь эту теплую летнюю бурю я бежал от него, как от убийцы. Он догнал меня, потому что я сильно устал.
— Терем, я иду с тобой.
Я не отвечал.
— Десять лет назад в этот же месяц Тува мы дали обет…
— И три года назад ты нарушил его, оставив меня одного. Ты поступил мудро.
— Я никогда не нарушал наш обет, Терем.
— Верно. Нарушения не было. Сам обет был фальшив. Он был вторичен. Единственный правильный обет верности так и не был произнесен, а человек этот мертв, и обещание нарушено давным-давно. Ты ничего не должен, я тебе тоже. Пропусти меня.
Пока я говорил, гнев и горечь обернулись против меня самого и моей жизни, которая лежала позади, как разбитое обещание. Но Аше не знал этого, и слезы стояли в его глазах. Он сказал:
— Возьми это, Терем. Я ничего тебе не должен, но я люблю тебя.
Он протянул мне небольшой сверток.
— Нет. У меня есть деньги. Пусти меня, я должен идти один.
Я пошел, и он не последовал за мной.
За мной пошла тень моего брата. Не следовало разговаривать с ним вообще, многого не следовало бы делать.
В гавани меня ждала неудача. Ни один корабль не отходил в Оргорейн до полуночи.
На верфях было мало народу, да и те торопились домой. Я попытался заговорить с рыбаком, чинившим мотор в своей лодке, но тот отвернулся от меня. Его предупредили.
Наемники Тайба опередили меня, они должны меня задержать в Кархиде дольше трех дней.
До сих пор одолевали меня боль и гнев, но не страх. Я не думал, что приказ об изгнании может послужить поводом для казни. И когда пробьет шестой час, я стану легкой добычей для людей Тайба, и никто не закричит «убийство!», а скажет: «Правосудие свершилось».
Я сидел на мешке с песком в ветреной мгле порта. Море плескалось у пирса, рыбачьи лодки теснились у причалов, а на дальнем конце пирса горел фонарь. Я сидел и смотрел на этот фонарь и дальше в море.
Некоторых опасность возбуждает, но не меня. Мой дар — точный расчет и предвидение.
Сидя на мешке с песком, я рассуждал, можно ли добраться до Оргорейна вплавь.
Лед сошел с залива месяц или два тому назад, можно остаться живым в воде. До берега Орготы сто пятьдесят миль. Я не умею плавать. Оглянувшись на улицы Кьюбена, я понял, что ищу Аше в надежде, чтобы он последовал за мной. Тут стыд вывел меня из оцепенения, и я вернул себе способность рассуждать.
Подкуп или насилие — вот мой выбор, если я решусь иметь дело с рыбаком, который по-прежнему работал в своей лодке.
Впрочем, у него все еще не работал мотор. Далее — воровство. Но все лодочные моторы на замках. Вскрыть замок, завести мотор, вывести лодку из дока при свете фонаря на пирсе и плыть в Оргорейн тому, кто никогда в жизни не управлял моторной лодкой, казалось глупым и отчаянным предприятием. Некогда я занимался греблей на озере Айсфут в Карме. Недалеко от меня стояла гребная лодка. Я побежал по пирсу, прыгнул в эту лодку, отвязал веревку, вставил весла и начал грести в глубь гавани, где свет фонаря отражался в черных волнах. Отплыв достаточно далеко, я остановился, чтобы поправить весло в уключине. Я надеялся, что на следующий день меня подберет какой-нибудь орготский патрульный или рыбачий корабль. Но до этого предстояло немало погрести. Когда я склонился к уключине, слабость охватила все мое тело. Я подумал, что теряю сознание, и лег на корму. Меня победила слабость трусости. Я не знал, что трусость так глубоко лежит во мне. Подняв глаза, я увидел на конце пирса две фигуры, мечущиеся в электрическом освещении над водой, и понял, что мой паралич объясняется не страхом, а действием ружья на пределе дальности.
Я видел, что один из них держит мародерское ружье. Если бы была полночь, он выстрелил бы и убил меня, но мародерское ружье стреляет очень громко, а звук выстрела потребовал бы объяснений, потому-то они использовали ультразвуковое ружье.
Я знал, что это ружье дает заметный эффект в пределах ста ярдов. Я не знаю, на каком расстоянии оно поражает насмерть, но я, видимо, был близок к этому, потому что корчился на корме в страшных болях. Мне трудно было дышать. Ослабленное поле ударило в грудь. Но поскольку сейчас за мной, несомненно, вышлют из гавани катер, мне нельзя было сидеть, согнувшись над веслами. Тьма лежала перед моей лодкой, и в этой тьме я должен скрыться.
Я греб ослабевшими руками, все время глядя на них, чтобы удостовериться, что весла остаются в руках: я их не чувствовал. И вот я выбрался на открытую воду с большими волнами. Здесь мне пришлось остановиться. С каждым гребком онемение моих рук усиливалось. Сердце колотилось, легкие, казалось, забыли вдыхать воздух. Я пытался грести, но не был уверен, что руки мои движутся. Когда прожектор патрульного катера выловил меня из ночи, как снежинку на саже, я не мог даже отвести взгляд от света.
Они оторвали мои руки от весел, вытащили из лодки и положили, как выпотрошенную рыбу, на палубу патрульного корабля. Я чувствовал, что они смотрят на меня, но не понимал ни слова, разобрав только, как один из них сказал:
Поделиться книгой: