Помоги проекту - поделись книгой:
Он свирепо посмотрел на меня. Стараясь заинтересовать его, я завел его в ловушку.
— Ладно. Спросите вашу машину, что делает человека предателем.
Я медленно набрал на клавишах, где были обозначены кархидские буквы: «Король Кархида Аргавен спрашивает Стабилей Хейна, что делает человека предателем?» Надпись появилась на маленьком экране и поблекла.
Аргавен ждал, прекратив свое покачивание.
Наступила пауза, долгая пауза. Где-то там, в семидесяти двух световых годах, несомненно, лихорадочно посылали запросы в кархидский компьютер, а может, и в компьютер, содержавший сведения по философии. Наконец на экране загорелись яркие буквы, повисли и медленно поблекли: «Приветствуем короля Кархида Аргавена на Гетене.
Оторвав ленту с записью, я протянул ее Аргавену. Он бросил ее на стол, снова подошел к центральному очагу и принялся пинать полено, гася искры руками.
— Такой полезный ответ я мог бы получить от любого предсказателя. Этот ответ меня не удовлетворяет, господин Ай. Так же, как ваш ящик, эта ваша машина и ваш корабль. И фокусник и его мешок. Вы хотите, чтобы я поверил в ваши сказки. Но почему я должен вам верить? Что с того, что среди звезд существует восемьдесят тысяч миров, населенных чудовищами? Нам ничего от них не нужно. Мы выбрали свой путь в жизни и давно идем по нему. Кархид на пороге новой эпохи нового великого века. Мы пойдем своим путем.
Он остановился, как будто потерял нить рассуждений, может быть, и не своих.
Если Эстравен больше не был Королевским Ухом, его место занял кто-то другой.
— И если бы этот ваш Экумен чего-нибудь хотел от нас, он не послал бы вас одного. Это обман, подлог. Чужаки хлынули бы сюда тысячами.
— Но для того, чтобы открыть дверь, не нужно тысячи человек, государь.
— Ее нужно будет держать открытой.
— Экумен может подождать, пока вы откроете ее сами. Мы никого не принуждаем. Я послан один, чтобы вы не боялись нас.
— Бояться вас, — сказал король. Он повернул свое искаженное тенями лицо, улыбнулся и заговорил громко и резко: — Но я боюсь вас, посланник. Я боюсь тех, кто послал вас. Я боюсь лжецов, фокусников, а больше всего боюсь правды. И поэтому я хорошо правлю страной. Только страх правит людьми. Ничто иное не действует. И ничто иное не продержится достаточно долго. Вы тот, за кого себя выдаете, и в то же время вы — обман. Между звездами нет ничего, кроме ужаса и тьмы, и вы явились оттуда, стараясь испугать меня. И я уже испуган, но я король. Страх — вот король! Забирайте ваши картинки и фокусы и уходите. Я приказал, чтобы вам предоставили свободу в пределах Кархида. Больше нам не о чем, говорить.
Я пошел по длинному залу, сапоги мои стучали и, наконец, двойные двери отделили меня от короля.
Я потерпел неудачу. Но когда я покинул королевский дом и возвращался домой, меня больше всего беспокоила собственная неудача, а также участие в ней Эстравена. Почему король изгнал его за защиту Экумена (так, во всяком случае, утверждал приказ)? Если, в соответствии со словами самого короля, он действовал как раз в противоположном направлении? Когда он начал советовать королю избавиться от меня и почему? Не потому ли он изгнан, а мне предоставлена свобода? Кто из них лгал больше и зачем они вообще лгали?
Эстравен — чтобы спасти свою шкуру, решил я, а король — чтобы спасти свое лицо.
Объяснение как будто подходило. Но на самом ли деле Эстравен лгал мне? Я понял, что не знаю этого.
Я проходил мимо дома в Красном Углу.
Ворота в сад были открыты. Я увидел деревья, склонившиеся над темным прудом, тропинку розового кирпича, лежавшую в безмятежном сером свете солнца. И по-прежнему снег лежал на берегах пруда.
Я вспомнил, как ждал меня здесь под снегом Эстравен прошлым вечером и почувствовал прилив острой жалости к человеку, который только вчера находился на вершине своего могущества, а сегодня пал, изгнан, исчез, бежит к границе, а смерть идет за ним в трех днях, и никто не разговаривает с ним. Смертные приговоры редки в Кархиде, жизнь на Зиме тяжела, и люди предоставляют право убивать природе, а не закону. Я гадал, куда направится Эстравен. Экипажа у него нет, они все представляют дворцовую собственность. Ни один корабль или повозка не подберет его. Он идет пешком по дороге и несет с собой то немногое, что смог захватить. Кархидцы в своем большинстве передвигаются пешком. У них нет верховых животных, нет летательных аппаратов, большую часть года погода не благоприятствует движению машин и жители Гетена не торопятся. Я представил себе, как этот гордый человек бредет в изгнание, маленькая, согнутая фигура на дороге, ведущей к западу от залива.
Все эти мысли мелькали в моем мозгу, когда я проходил мимо дома в Красном Углу. В то же время я продолжал обдумывать действия Эстравена и короля. В общении с ними я потерпел неудачу. Что же делать дальше?
Я должен отправиться в Оргорейн — соседнее с Кархидом государство, соперничающее с ним. Но оттуда мне трудно будет вернуться в Кархид, я еще не закончил тут дела. Я напомнил себе, что вся моя жизнь может пройти в осуществлении миссии Экумена. Не торопиться, не бежать в Оргорейн, прежде чем я не узнаю больше о Кархиде, и особенно о предсказателях.
Два года я отвечал на вопросы, теперь я сам буду задавать их. Но не в Эрхенранге. Я наконец-то понял, что Эстравен предупреждал меня, и хотя я не могу доверять его советам, не учитывать их тоже нельзя. Он дал мне понять, хотя и не прямо, что мне следует удалиться от двора и уехать из города. Я почему-то вспомнил о зубах лорда Тайба.
Король предоставил мне свободу в своей стране, я воспользуюсь ею. Как говорят в Экуменийской школе: если действия невыгодны, собирай информацию; когда информация становится невыгодной, спи. Я еще не хотел спать. Я отправлюсь на восток и буду собирать информацию о предсказателях.
4. Девятнадцатый день
Лорд Ферости рем ир Айн прибыл в крепость Тангеринг и предложил сорок бериллов и половину дохода от урожая своих садов, как плату за предсказание.
Его условия были приняты. Он задал свой вопрос Ткачу Одреку и вопрос его был: «В какой день я умру?»
Собрались предсказатели и ушли во тьму.
Когда кончилась тьма, Одрек дал ответ: «Ты умрешь в Одстрет» (девятнадцатый день любого месяца).
— Какого месяца? Через сколько лет? — воскликнул Ферости.
Но связь была разорвана, и ответа не было. Лорд вбежал в круг, схватил Одрека за горло и начал душить его, крича, что если он не получит ответа, то сломает Ткачу шею. Его оттащили, хотя он и был сильным человеком. Он бился в их руках и кричал:
— Дайте мне ответ!
Одрек сказал:
— Ответ дан, и цена уплачена. Иди.
Разгневанный Ферости рем ир Айн вернулся в Гарут, третий домейн своей семьи, бедную местность на севере Осноринера, которую он сделал еще беднее, выколачивая из нее плату за предсказание. Он закрылся в крепости, в самой высокой комнате башни очага, и не выходил оттуда ни к другу, ни к врагу, ни в посев, ни в жатву, ни для кеммера, ни для набега. И прошел месяц, и шесть месяцев, и девять, а он продолжал жить, как заключенный, и ждать. А в Одпетерхад и в Одстрет — в восемнадцатый и девятнадцатый дни месяца — он не ел, не пил и не спал.
Его кеммерингом по любви и обету был Харбор из клана Геганнер. Этот Харбор в месяц Гренде пришел в крепость Тангеринг и сказал Ткачу:
— Мне нужно предсказание.
— Чем ты заплатишь? — спросил Одрек.
Он видел, что пришедший плохо одет и плохо обут, его сани стары, а все его снаряжение нуждалось в замене.
— Я заплачу своей жизнью, — сказал Харбор.
— У вас больше ничего нет, милорд? — поинтересовался у него Одрек.
Он говорил теперь с ним, как с благородным человеком.
— Вы больше ничего не можете предложить?
— Ничего, — сказал Харбор. — И я не знаю, ценна ли для вас моя жизнь?
— Нет, — сказал Одрек. — Для нас она не ценна.
Тогда Харбор упал на колени, сраженный любовью и стыдом, и воскликнул:
— Я умоляю ответить на мой вопрос! Спрашиваю я не для себя!
— А для кого?
— Для моего лорда и кеммеринга Ферости, — ответил Харбор. Он заплакал.
— С тех пор, как он вернулся от вас с ответом, для него нет любви и радости. Он умирает от вашего ответа, который вовсе и не ответ.
— Человек умирает только от смерти, — сказал Ткач Одрек. Но страсть Харбора его тронула. Наконец он сказал: — Я поищу ответ на ваш вопрос, Харбор, и не спрошу за это плату. Но помните, что платить приходится всегда. Тот, кто спрашивает, всегда должен заплатить.
Тогда Харбор прижал руки Одрека к своим глазам в знак благодарности. Собрались предсказатели и ушли во тьму.
Харбор был с ними и задал свой вопрос, а вопрос его был: «Долго ли проживет Ферости рем ир Айн», ибо Харбор хотел узнать день, месяц и год, чтобы любящее сердце его кеммеринга успокоилось с этим знанием. Предсказатели ушли во тьму, и вот Одрек закричал, как от великой боли, как будто его жгли на огне:
— Дольше, чем Харбор из Геганнера!
Харбор отправился домой в Герут через снега Гренде. Он поднялся на башню.
Здесь сидел его кеммеринг Ферости, мрачный и хмурый.
— Аше, — сказал Харбор, — я был в крепости и получил от предсказателя ответ. Я спросил, долго ли ты проживешь, и он ответил: дольше, чем Харбор.
— Значит, ты спросил у них, когда я умру? — спросил Ферости.
Он медленно поднял голову, как будто она у него задрожала.
— Я спросил, долго ли ты будешь жить?
— Долго ли? Глупец! Ты мог бы спросить у них, когда я умру, в какой день, месяц, год. Сколько дней мне осталось жить? А ты спросил: «Долго ли?» О, глупец! Дурак! Конечно, дольше, чем ты!
Ферости поднял стол из красного камня и бросил его в голову Харбора. Харбор упал.
Ферости увидел, что разбил Харбору череп, поставил стол на место. Он лег рядом с мертвым и обхватил его руками, как будто они были в кеммере. Так их и нашли: Ферости сошел с ума, и его держали под замком, так как он повсюду искал Харбора, думая, что тот где-то в домейне.
Он прожил еще месяц и повесился в Одстрет, в девятнадцатый день месяца Терем.
5. Овладение предчувствием
Мой хозяин, ужасный болтун, собирал меня в путешествие на восток.
— Если путник хочет посетить крепости, он должен пересечь Каргав, затем попасть через горы в старый Кархид, к Реру, старому королевскому городу. Мой сожитель по очагу водит караваны грузовиков через проход Зенар. За чашкой орша он рассказал мне, что завтра они отправляются в первый переход. Весна теплая, дороги расчистились до самого Энгожера. Еще несколько дней и снегоочистители совсем расчистят их. Меня не заставишь пересекать Каргав. Эрхенранг мой дом и крыша над головой, но я Йомешта, да будет благословенно молоко Меши, а Йомештой можно быть где угодно. Мы вновь прибывшие: лорд Меша родился две тысячи двести два года тому назад, а старый Хандадара уходит в прошлое еще на десять тысяч лет. Если вы интересуетесь Старым Путем, вам нужно вернуться на Старую Землю. Послушайте, господин Ай, я сохраню вашу комнату на острове до вашего возвращения, но вы мудрый человек и на время должны уехать из Эрхенранга, потому что все знают, что предатель всем во дворце демонстрировал свою дружбу с вами. Теперь, когда старина Тайб стал Королевским Ухом, все опять будет хорошо. Если пойдете в Новый порт, найдете там моего товарища по очагу и скажете ему, что я вас послал…
И так далее. Как я сказал, он был разговорчив и, обнаружив, что у меня нет ингретора, принялся давать мне советы, правда, маскируя их словами «если» и «как будто».
Он был управляющим моего острова. Я мысленно называл его хозяйкой, так как у него были толстые ягодицы, которые переваливались при ходьбе, мягкое, толстое лицо, а по характеру он был добрый и любил подглядывать, шпионить и разнюхивать. Он хорошо относился ко мне, но за маленькую плату показывал мою комнату любителям острых ощущений, когда я отсутствовал: посмотрите комнату загадочного Посланника! Он был так женоподобен по внешности и манерам, что я однажды спросил, много ли у него детей. Он удивленно взглянул на меня.
Оказывается, он не родил ни одного, хотя был отцом четверых. Одно из маленьких потрясений, которые я постоянно получал. Даже культурный шок ничто по сравнению с биологическим шоком, который получал я, как мужчина, находясь в обществе тех, кто пять шестых времени был не мужчиной и не женщиной, а чем-то средним.
Радиобюллетени были полны деяний нового премьер-министра Пеммер Харт рем ир Тайба.
Большинство из этих новостей касалось событий на Севере, в долине Синот. Тайб постоянно поддерживал претензии Кархида на этот район — именно такие действия на любой другой планете на данном этапе цивилизации привели бы к войне, но не на Гетене. Ссоры, убийства, феодальные распри, набеги, вендетты, пытки, похищения — весь знакомый человечеству набор. Только без войн, как будто у них не было способности к войне. В этом смысле они вели себя, как животные или как женщины, но не как мужчины или муравьи. Во всяком случае, до сих пор. Все, что я знал об Оргорейне, указывало, что последние пять-шесть столетий он превратился в способное к войне общество, в настоящую нацию.
Соперничество, главным образом экономическое, побуждало Кархид тоже превращаться в нацию, развить, как говорил Эстравен, патриотизм. Если это произойдет, гетенианцы в конце концов изобретут и войну.
Я решил отправиться в Оргорейн и проверить, верны ли мои догадки, но раньше мне нужно было закончить все дела в Кархиде, поэтому я продал еще один рубин ювелиру с улицы Энг и, захватив с собой все деньги, ансибл, несколько инструментов и смену одежды, выехал как пассажир торгового каравана в первый день первого месяца лета.
Грузовики тронулись на рассвете от грузового нового порта. Они проехали под аркой и повернули на восток — двадцать громоздких тихоходных, похожих на баржи грузовиков на гусеничном ходу, двигавшихся цепочкой по глубоким улицам Эрхенранга сквозь утренние тени. Они везли ящики с линзами, катушки звукозаписей, медную и платиновую проволоку, ткани, ящики с сушеной рыбой с залива, шарикоподшипники и другие детали машин. Десять грузовиков перевозили орготское зерно картик. Все это было закуплено для Перинга, самой северной области страны.
Перевозки на великом континенте осуществлялись главным образом на этих электрических грузовиках, а когда было возможно, на барже по рекам и каналам. В месяцы глубоких снегов медлительные тракторы и снегоочистители, механические сани и ледовые корабли — единственный транспорт, кроме лыж и саней, которые тащат люди. Во время оттепели вообще никаких сообщений организовать невозможно, поэтому перевозки велись почти исключительно летом.
По дорогам тогда движется множество караванов.
Движение контролируется, каждый караван или отдельная машина поддерживают постоянную радиосвязь с контрольными пунктами по всему пути, движение совершается со скоростью двадцать пять миль в час (земной). Машины гетенианцев способны двигаться быстрее, но никогда этого не делают. Если гетенианцев спрашивают об этом, они отвечают:
— А зачем?
Когда землян спрашивают, почему их машины двигаются быстро, они отвечают: «А почему бы и нет?»
О вкусах не спорят.
Земляне постоянно стремятся вперед, они считают движение прогрессом. Люди Зимы, всегда живущие в первом году, считают, что прогресс менее важен, чем присутствие. У меня земные привычки, и, покинув Эрхенранг, я испытывал раздражение от медлительности каравана. Мне хотелось, чтобы он двигался быстрее. Я был рад избавиться от длинных каменных улиц с черными крутыми крышами, бесчисленными башнями, избавиться от бесконечного города, где все мои усилия оказались тщетными по причине страха и предательства.
Взбираясь на Каргаз, караван останавливался ненадолго, но часто для еды в придорожных гостиницах. Вскоре после полудня мы смогли бросить взгляд на весь хребет с вершины предгорья. Мы видели Костор с четырех миль высоты от подножья до вершины, гигантский западный склон горы скрывал от нас северные пики. Некоторые из них достигали тридцати тысяч футов. Южнее Костора один пик за другим вздымались белыми громадами на фоне бесцветного неба. Я насчитал их тридцать, а дальше виднелось лишь неразличимое мерцание в туманной дымке. Водитель назвал мне все тридцать вершин. Он рассказывал мне о лавинах, о грузовиках, сброшенных с дороги горными ветрами, об экипажах снегоочистителей, запертых на недели, и о прочем в дружеской попытке напугать меня.
Он поведал, как однажды грузовик, шедший перед ним, соскользнул с дороги и полетел вниз, в тысячеметровую бездну, и что замечательно, сказал он, так это медлительность, с которой все это происходило. Казалось, целый час грузовик падал, и удивительно, как он, наконец, беззвучно исчез в сорокаметровом слое снега на дне пропасти.
В третьем часу мы остановились для обеда в большой гостинице с обширными ревущими очагами, высокими комнатами, множеством столов, уставленных хорошей пищей, но мы не остановились на ночь. Наш караван был рассчитан на движение по ночам, он торопился (по-кархидски, конечно), чтобы первым в сезоне добраться до области Перинг и взять максимальную прибыль на рынке.
Аккумуляторы грузовиков подзарядили. На работу заступила новая смена водителей, и мы двинулись дальше. Один из грузовиков каравана служил в качестве спальни для водителей. Для пассажиров никаких спальных мест не было. Я провел ночь в холодной кабине на жестком сиденье. В полночь была сделана короткая остановка у маленькой гостиницы высоко в горах. Кархид не знает, что такое комфорт. Проснувшись на рассвете, я увидел лишь скалы, свет и узкую дорогу, поднимавшуюся все вверх и вверх под гусеницами наших грузовиков. Я с дрожью заставил себя вспомнить, что есть вещи поважнее удобств, если только ты не старая женщина или кошка.
Дальше гостиниц уже не было. К обеду грузовики остановились один за другим на покрытой снегом гряде, стоя под углом в тридцать градусов. Все выбрались из кабин и собрались вокруг спальной машины.
Из нее выносили чашки с горячим супом, раздавались ломти сухого хлебного яблока и кружки с кислым пивом. Мы стояли в снегу, ели и пили, повернувшись спинами к резкому ветру, который был полон сухой снежной пыли. Потом снова сели в грузовики и поехали дальше вверх. В полдень в переходе Вехот на высоте четырнадцати тысяч футов было восемьдесят два градуса по Фаренгейту на солнце и тринадцать в тени. Электродвигатели работали так тихо, что слышно было, как где-то далеко в двадцати милях срывались в пространство лавины.
После полудня на высоте пятнадцать тысяч футов мы миновали вершину.
Глядя на южный склон Костора, по которому мы бесконечно ползли весь день, я увидел странную скалу в четверти мили над дорогой, напоминающую замок.
— Видите там крепость?
— Так это здание?
— Крепость Арискостор.
— Но так высоко невозможно жить.
— Прежде люди селились здесь, некоторые живут и поныне. Прошлым летом я вел грузовик в караване, который доставил им пищу из Эрхенранга. Конечно, десять или одиннадцать месяцев в году они не могут оттуда выходить, но это их не беспокоит. Здесь, в горах, семь или восемь таких поселений.
Я смотрел на одинокое строение на огромной высоте и не мог поверить водителю. Но затем я подавил свое недоверие. Если кто-либо и может выжить в таком суровом климате, то только кархидцы.
Дорога спускалась по краю пропасти, извиваясь то на север, то на юг. Восточный склон Каргаза более крут, чем западный, и падает к равнинам внизу ступенями большой лестницы — остатками бурного горообразования. На закате мы увидели цепочку крохотных точек, ползущих в обширной белой тени на семь тысяч футов снизу. Это был караван грузовиков, вышедших из Эрхенранга на день раньше нас. На следующий день мы тоже спустились по этому склону, очень медленно, стараясь даже не дышать, чтобы не вызвать лавины. Отсюда уже смутно виднелись в пятнах облаков и в серебряных нитках рек обширные равнины Рер.
В сумерках на четвертый день после выхода из Эрхенранга мы прибыли в Рер.
Поделиться книгой: