Стихотворения

Саша Черный

Стихотворения

Сбежались. Я тоже сбежался…

«Кричали. Я тоже кричал…» – так Саша Черный описывает какое-то уличное происшествие. И здесь главное не само событие, пустячное, скорее всего, а мгновенная готовность автора причислить себя к безликой толпе зевак, стать одним из многих.

Все в штанах, скроённых одинаково,При усах, в пальто и котелках.Я похож на улице на всякогоИ совсем теряюсь на углах…

Я – такой как все – словно хочет сказать поэт и это нужно ему, чтобы с беспощадной убийственной иронией показать «ближнему» его истинное лицо.

А кто, как не Саша Черный, мог сделать это наиболее, как бы мы сказали сейчас, «эффективно». Ведь его знали буквально все, или почти все.

В воспоминаниях Марина Цветаева пишет о своей детской молитве перед сном:

«– Спаси, Господи, и помилуй папу, маму, няню, Асю, Андрюшу, Наташу, Машу и Андрея Белого…

– Ну, помолилась за Андрея Белого, теперь за Сашу Черного помолись!

Самое забавное, что нянька и не подозревала о существовании Саши Черного (а существовал ли он уже тогда, как детский поэт? 1916 год), что она его в противовес: в противоцвет Андрею Белому – сама сочинила…».

Для широких же кругов читающей публики Саша Черный – А. М. Гликберг (1880–1932) – в те годы несомненно существовал, да еще как! Он был необычайно известен и популярен. По свидетельству Корнея Чуковского, в свежем номере «Сатирикона» читатели прежде всего искали стихи Саши Черного, «не было такой курсистки, такого студента, такого врача, адвоката, учителя, инженера, которые не знали бы их наизусть».

Действительно, стихи Саши Черного задевали не только самые злободневные общественные темы и настроения времени, но и самые потаенные, скрытые. Он словно говорил за читателя то, о чем тот мучительно раздумывал, но боялся не только сказать, но даже признаться себе в этих мыслях.

Где наше – близкое, милое, кровное?Где наше – свое, бесконечно любовное?Гучковы, Дума, слякоть, тьма, морошка…Мой близкий! Вас не тянет из окошкаОб мостовую брякнуть шалой головой?Ведь тянет, правда?

Считается, что только хорошо зная прошлое, можно понять настоящее. Наверно, для историка это так. Поэзия же всегда вслушивается в будущее, пытается провидчески рассказать о нем, объяснить из будущего нынешний день. Саша Черный был настоящим поэтом. Что ждало Россию в самом ближайшем будущем? Революция 1905 года, Первая мировая война, жутковатый хаос октябрьского переворота, долгие годы тоталитарного режима. Может быть, в предчувствии всего этого так карикатурно текла российская жизнь: неудачная внутренняя и внешняя политика, Думская «говорильня», крушение надежд на обновление жизни толкали одних к самоубийству, других в объятия самой откровенной рутины и пошлости, как сказали бы мы сегодня – «попсы». Вопросы пола, болезненное воспевание смерти и всего связанного с нею, всяческие мистические поветрия, крикливое «новаторство» в искусстве, а в итоге – пошлое существование, черносотенство, нравственное оскудение…

Дух свободы… К перестройкеВся страна стремится,Полицейский в грязной МойкеХочет утопиться.Не топись, охранный воин,Воля улыбнется!Полицейский! Будь покоен —Старый гнет вернется…

Какая знакомая фразеология, какой убедительный сарказм, как все это живо и как близко нашему времени!

Саша Черный безжалостно и насмешливо предлагал своему ближнему посмотреться в зеркало («С выпученными глазами и облизывающийся – вот моя внешность» – писал современник поэта, мыслитель В. В. Розанов) и ужаснуться, поэт словно читал его мысли, говорил его голосом – и какое же мелкотравчатое и безликое существо возникало в его едких, колючих, точных стихах. Двойник, клон, отражение, в котором совершенно не хочется узнавать самого себя. Снова процитируем Корнея Чуковского, у которого с Сашей Черным были свои сложные отношения: «Он не только проклинал ее (эпоху – Г. К.), не только издевался над нею, но мало-помалу нашел другой, более действенный метод сатиры: надел на себя самого маску ненавистного ему обывателя и стал чуть ли не каждое стихотворение писать от имени этой отвратительной маски».

Словно боясь, что его действительно окончательно отождествят с какой-либо из этих гротескных личин, он написал легкое, насмешливо-улыбчивое стихотворение, своего рода визитную карточку для каждого читателя:

Когда поэт, описывая даму,Начнет: «Я шла по улице.В бока впился корсет…», —Здесь «я» не понимай, конечно, прямо —Что, мол, под дамою скрывается поэт.Я истину тебе по-дружески открою:Поэт – мужчина. Даже с бородою.

Сатирическая беспощадность, мгновенный – и, как правило, саркастический – отклик на те или иные «модные веяния», неподражаемое чувство юмора, самоирония – поэт, как уже было сказано, нередко отождествляет себя с объектом своих сарказмов и этим словно бы смягчает свои желчные сатиры, – все это делало Сашу Черного одним из самых востребованных, самых читаемых писателей своего времени.

Но известность сатирика и юмориста не вскружила ему голову. Он тяготился громкой славой «обличителя, бичующего пороки». Его больше заботило то, что слава эта заслоняла другие грани его творчества. Более того, маска, которую он надевал, выдавая себя за махрового обывателя, порой все же принималась простодушным читателем за его истинное лицо. А между тем в творчестве Саши Черного все настойчивее звучали и мягкие, лирические ноты, совершенно не противоречащие его сатирическому дару. Наверно, во всей отечественной поэзии трудно отыскать столь органичный сплав сатиры и лирики, который явлен нам в творчестве этого поэта. Здесь фигура Саши Черного поистине уникальна.

«Хочу отдохнуть от сатиры… У лиры моей есть тихо дрожащие, легкие звуки…». Стремление расширить звучание своей лиры, выявить все грани своего таланта заставляло поэта все сосредоточеннее вглядываться в себя, искать истинно поэтическое решение «трудных вопросов», не отделываясь – пусть ярким и хлестким – стихотворным фельетоном на злобу дня. И лирик в его творчестве ничуть не уступает сатирику.

И если в стихотворных фельетонах поэт предстает умелым бойцом, виртуозно владеющим всем арсеналом сатирического оружия, то в своей лирической ипостаси он совсем иной. И вдумчивый читатель прекрасно чувствует это.

«С Сашей Черным «хорошо сидеть под черной смородиной» («объедаясь ледяной простоквашей») или под кипарисом («и есть индюшку с рисом»). И без изжоги, которую, я заметил, Саша Черный вызывает у многих эзотерических простофиль», – проникновенно писал автор «Москвы – Петушков» Венедикт Ерофеев, точно уловив лирическую открытость поэта, его доверительное, если не сказать доверчиво-беззащитное, отношение к окружающему.

А вот с другим пассажем из этой же работы о поэте можно и поспорить. Венедикт Ерофеев, возможно исходя из своего собственного литературного и общественного контекста, приписывает поэту чуждые ему черты: «С башни Вяч. Иванова не высморкаешься, на трюмо Мирры Лохвицкой не наблюешь. А в компании Черного все можно, он несерьезен в самом желчном и наилучшем значении этого слова…». Позвольте не согласиться! Подобные сомнительные эскапады совершенно несвойственны поэту. Эстетическая взыскательность, безупречный вкус не позволили бы ему даже снисходительно попустительствовать подобным «душевным излияниям». Это мог бы проделать кто-нибудь из героев его сатир, например тот же художник Минога, чьи потуги эпатировать публику поэт безжалостно высмеял («Трагедия»). Кстати, в соответствующем контексте, определенной ситуации, подобный эпатаж несет несомненное, яркое и очень действенное эстетическое содержание, является необходимой составляющей творческого процесса.

Говоря о Саше Черном, невозможно не упомянуть и его дар детского поэта. Он много и успешно писал для детей. Вообще, дети это отдельная – нежная и грустная – тема его творчества, может быть наиболее сильно выразившаяся в стихотворении «Мой роман», «Кто любит прачку, кто любит маркизу…». Словом, он всегда и во всем оставался настоящим поэтом. Читатель сможет убедиться в этом – в небольшой книге, которую он держит в руках, представлены все грани поэтического творчества Саши Черного.

И снова придется вернуться к провидческой природе поэзии. Поэт словно прозревал свою грядущую поэтическую, человеческую судьбу, потому-то так стремился расширить свой диапазон, добавить как можно больше красок в свою палитру. Сатирические стихи, лирика, стихи для детей, прозаические опыты… Все это ему понадобилось в нелегко сложившейся жизни.

В первые же дни начавшейся первой мировой войны вольноопределяющийся А. М. Гликберг явился на призывной пункт и почти сразу же отправился на фронт. Пронзительные, достоверные стихи о войне, о ее тяготах и незаметном, настоящем героизме несомненно одна из вершин не только его творчества, но и всей отечественной поэзии о войне. Пожалуй, как заметил Д. Быков, только Николай Гумилев видел и пережил войну так близко и так жестко-осязаемо, как Саша Черный. Стихи не смогли вместить весь этот нелегкий военный опыт, и уже в эмиграции он напишет «Солдатские сказки», где снова попытается осмыслить пережитое на войне. К прозе он обращался часто и охотно, добиваясь от нее, как и от стихов, предельно ясного и чистого звучания.

Война не была последним горьким испытанием для поэта. Наверное, тяжелее и горше войны стало для него испытание эмиграцией. Да, последовательный и убежденный критик существующего строя, антимонархист, «диссидент», как сказали бы позднее, Саша Черный не принял революцию и последовавшие за ней перемены. Поэтический дар, ведший его по жизни, и на этот раз позволил ему раньше многих почувствовать все мрачные бездны «российской кровавой смуты».

«Новую послеоктябрьскую Россию я видел месяца четыре… Какой стаж необходим, чтобы иметь право суждения об этой Не-России?». Прежняя Россия, где расцвел его талант, исчезла безвозвратно. Поэт во многом повторил судьбу типичного русского скитальца-эмигранта: Германия, Италия, Франция, негустые литературные заработки, ностальгия. В стихах, написанных в эмиграции, он пытается воссоздать навсегда утраченную Россию, вспомнить и удержать ее в слове, понимая всю обреченность таких попыток.

Если уши закрыть и не слушать чужие словаИ поверить на миг, что за ельником русские дети, —Как угрюмо потом, колыхаясь, бормочет траваИ зеленые ветви свисают, как черные плети…

Он еще не раз обратится к своему излюбленному и проверенному сатирическому дару, откликаясь на нравы буржуазной среды и на то, что происходило в коммунистической России, и среди этих насмешливых, беспощадных памфлетов немало удачных. Чего, например, стоит «Сказка про красного бычка». Вспомнит он в стихах и своего соратника по «Сатирикону» Аркадия Аверченко, а в ряде стихотворений, посвященных А. Куприну, с которым поэт близко дружил, нарисует «русскими красками» немного идиллические картины былого. И в лирике он не утратил свежесть восприятия, остроту чувств, к ним еще добавилась и житейская умудренность, стоическое восприятие всего сущего.

О Тебе, волнуясь, вспоминаем, —Это все, что здесь мы сберегли…И встает былое светлым раем,Словно детство в солнечной пыли…

У него было еще много творческих планов, когда его жизнь внезапно оборвалась. Человек, смотревший на войне в глаза смерти, он не мог пройти мимо чужой беды: в местечке на юге Франции, где он жил летом, случился пожар. Саша Черный принял участие в его тушении, а вернувшись домой, умер от сердечного приступа. Смерть солдата, смерть поэта…

Такую писательскую судьбу, наверно, можно назвать удачной, ведь несмотря на жизненные невзгоды, преследовавшие его еще с отроческих лет, на годы войны, на несладкое эмигрантское житье-бытье Саша Черный всегда верно и честно служил литературе, не отступался от своих жизненных и творческих принципов, не предавал и не разменивал свой немалый талант. Именно поэтому он и интересен нынешнему читателю, его творчество достойно выдержало испытание временем.

Нельзя не согласиться со словами В. Набокова, редко находившего добрые слова о писателях-современниках, которому Саша Черный мягко и благожелательно помогал в начале его писательского пути: «от него осталось только несколько книг и тихая, прелестная тень».

Геннадий Калашников

Критику

Когда поэт, описывая даму,Начнет: «Я шла по улице.В бока впился корсет…», —Здесь «я» не понимай, конечно, прямо —Что, мол, под дамою скрывается поэт.Я истину тебе по-дружески открою:Поэт – мужчина. Даже с бородою.<1909>

Всем нищим духом

Ламентации[1]

Хорошо при свете лампыКнижки милые читать,Пересматривать эстампыИ по клавишам бренчать, —Щекоча мозги и чувствоОбаяньем красоты,Лить душистый мед искусстваВ бездну русской пустоты…В книгах жизнь широким пиромТешит всех своих гостей,Окружая их гарниромИз страданья и страстей:Смех, борьба и перемены,С мясом вырван каждый клок!А у нас… углы да стеныИ над ними потолок.Но подчас, не веря мифам,Так событий личных ждешь!Заболеть бы, что ли, тифом,Учинить бы, что ль, дебош?В книгах гений Соловьевых[2],Гейне, Гёте и Золя,А вокруг от ИвановыхСодрогается земля.На полотнах Магдалины[3],Сонм Мадонн, Венер и Фрин[4],А вокруг – кривые спиныМутноглазых Акулин.Где событья нашей жизни,Кроме насморка и блох?Мы давно живем, как слизни,В нищете случайных крох.Спим и хнычем. В виде спорта,Не волнуясь, не любя,Ищем Бога, ищем черта,[5]Потеряв самих себя.И с утра до поздней ночиВсе, от крошек до старух,Углубив в страницы очи,Небывалым дразнят дух.В звуках музыки – страданье,Боль любви и шепот грез,А вокруг одно мычанье,Стоны, храп и посвист лоз.Отчего? Молчи и дохни.Рок – хозяин, ты – лишь раб.Плюнь, ослепни и оглохни,И ворочайся, как краб!……………Хорошо при свете лампыКнижки милые читать,Перелистывать эстампыИ по клавишам бренчать.1909

Пробуждение весны[6]

Вчера мой кот взглянул на календарьИ хвост трубою поднял моментально,Потом подрал на лестницу, как встарь,И завопил тепло и вакханально:«Весенний брак! Гражданский брак!Спешите, кошки, на чердак…»И кактус мой – о, чудо из чудес! —Залитый чаем и кофейной гущей,Как новый Лазарь, взял да и воскрес[7]И с каждым днем прет из земли все пуще.Зеленый шум… Я поражен:«Как много дум наводит он!»[8]Уже с панелей смерзшуюся грязь,Ругаясь, скалывают дворники лихие,Уже ко мне забрел сегодня «князь»[9],Взял теплый шарф и лыжи беговые…«Весна, весна! – пою, как бард. —Несите зимний хлам в ломбард».Сияет солнышко. Ей-богу, ничего!Весенняя лазурь спугнула дым и копоть.Мороз уже не щиплет никого,Но многим нечего, как и зимою, лопать…Деревья ждут… Гниет вода,И пьяных больше, чем всегда.Создатель мой! Спасибо за весну! —Я думал, что она не возвратится, —Но… дай сбежать в лесную тишинуОт злобы дня, холеры и столицы!Весенний ветер за дверьми…В кого б влюбиться, черт возьми?<1909>

Песня о поле

«Проклятые» вопросы,Как дым от папиросы,Рассеялись во мгле.Пришла Проблема Пола,Румяная фефёла[10],И ржет навеселе.Заерзали старушки,Юнцы и дамы-душкиИ прочий весь народ.Виват, Проблема Пола!Сплетайте вкруг подолаВеселый «Хоровод»[11].Ни слез, ни жертв, ни муки…Подымем знамя-брюкиВысоко над толпой.Ах, нет доступней темы!На ней сойдемся все мы —И зрячий и слепой.Научно и приятно,Идейно и занятно —Умей момент учесть:Для слабенькой головкиВ проблеме-мышеловкеВсегда приманка есть.1908

Анархист

Жил на свете анархист,Красил бороду и щеки,Ездил к немке в Териоки[12]И при этом был садист.Вдоль затылка жались складкиНа багровой полосе.Ел за двух, носил перчатки —Словом, делал то, что все.Раз на вечере попович,Молодой идеалист,Обратился: «Петр Петрович,Отчего вы анархист?»Петр Петрович поднял бровиИ, багровый, как бурак,Оборвал на полуслове:«Вы невежа и дурак!»<1910>

До реакции[13]

Пародия

Дух свободы… К перестройкеВся страна стремится,Полицейский в грязной МойкеХочет утопиться.Не топись, охранный воин, —Воля улыбнется!Полицейский! Будь покоен —Старый гнет вернется…<16 февраля 1906>

«Пьяный» вопрос[14]

Мужичок, оставьте водку,Пейте чай и шоколад.Дума сделала находку:Водка – гибель, водка – яд.Мужичок, оставьте водку,Водка портит Божий лик,И уродует походку,И коверкает язык.Мужичок, оставьте водку,Хлеба Боженька подастПосле дождичка в субботку…Или «ближний» вам продаст.Мужичок, оставьте водку,Может быть (хотя навряд),Дума сделает находку,Что и голод тоже яд.А пройдут еще два года —Дума вспомнит: так и быть,Для спасения народаНадо тьму искоренить…Засияет мир унылый —Будет хлеб и свет для всех!Мужичок, не смейся, милый,Скептицизм – великий грех.Сам префект винокурений[15]В Думе высказал: «Друзья,Без культурных насажденийС пьянством справиться нельзя…»Значит… Что ж, однако, значит?Что-то сбились мы слегка, —Кто культуру в погреб прячет?Не народ же… А пока —Мужичок, глушите водку,Как и все ее глушат,В Думе просто драло глоткуСтадо правых жеребят.Ах, я сделал сам находку:Вы культурней их во всем —Пусть вы пьете только водку,А они коньяк и ром.Начало 1908

Слишком много

Слишком много резонерстваИ дешевого фразерства,Что фонтаном бьет в гостиныхВ монологах скучно-длинных, —Слишком много…Слишком много безразличных,Опустившихся, безличных,С отупевшими сердцами,С деревянными мозгами, —Слишком много…Слишком много паразитов,Изуверов, иезуитов,Патриотов-волкодавов,Исполнителей-удавов, —Слишком много…Слишком много терпеливых,Растерявшихся, трусливых,Полувзглядов, полумнений,Бесконечных точек зрений, —Слишком много…Слишком много слуг лукавых,Крайних правых, жертв кровавых,И растет в душе тревога,Что терпения у БогаСлишком много!<1908>

Читатели газет

Дороден. Блестящее темя.В чинах. К подчиненным суров.Читает он «Новое время»,Не любит армян и жидов.Асессор[16], сгибающий выю,Фантом канцелярских бумаг,Смиренно читает «Россию»[17] —Инако не мыслит. И благ.Пенсне на носу деловые.На чреве цепочка-массив.Он держит в руках «Биржевые»[18],А в мыслях – «актив» и «пассив».Кто между Харибдой и Сциллой[19]Умеет свой челн уберечьИ болен крамольной бациллой —Читает коварную «Речь»[20].Но кто он – простак, обыватель(Его очернить не берусь!),Кто конкурсных премий искатель,Читающий «Новую Русь»[21]?!Лишенный особой приметыКупец, дворянин иль плебей —В листах «Петербургской газеты»[22]Находит богатство идей.Приказчик, швейцар, полицейский,Трактир, живорыбный садок,Ремесленник, писарь армейский, —Для них – «Петербургский листок»[23].Смазные ботфорты, рубахаИ волос, подстриженный в круг.В смятенье понятного страхаВы зрите «союзника»[24] вдруг.Он дико вращает глазами,Вздуваются жилы на лбу…И, комкая «Русское знамя»[25],Рычит он: «Жиды!.. Расшибу!..»<1909>

На Елагином[26]

Не справляясь с желаньем начальства,Лезут почки из сморщенных палок,Под кустами – какое нахальство! —Незаконное скопище галок.Ручейков нелегальные шайкиВозмутительно действуют скопомИ, бурля, заливают лужайкиЛиловатым, веселым потопом.Бесцензурно чирикают птицы,Мчатся стаи беспаспортных рыбок,И Нева контрабандно струитсяВ лоно моря для бешеных сшибок…А вверху, за откосом, моторыЗавели трескотню-перестрелкуИ, воняя бензином в просторы,Бюрократов уносят на Стрелку[27].Отлетают испуганно птицы,Рог визжит, как зарезанный боров,И брезгливо-обрюзгшие лицаХмуро смотрят в затылки шоферов.<1912>

* * *

Это не было сходство, допустимое даже в лесу, – это было тождество, это было безумное превращение одного в двоих.

Л. Андреев.«Проклятие зверя»[28]Все в штанах, скроённых одинаково,При усах, в пальто и в котелках.Я похож на улице на всякогоИ совсем теряюсь на углах…Как бы мне не обменяться личностью:Он войдет в меня, а я в него, —Я охвачен полной безразличностьюИ боюсь решительно всего…Проклинаю культуру! Срываю подтяжки!Растопчу котелок! Растерзаю пиджак!!Я завидую каждой отдельной букашке,Я живу, как последний дурак!..В лес! К озерам и девственным елям!Буду лазить, как рысь, по шершавым стволам.Надоело ходить по шаблонным панелямИ смотреть на подкрашенных дам!Принесет мне ворона швейцарского сыра,У заблудшей козы надою молока.Если к вечеру станет прохладно и сыро,Обложу себе мохом бока.Там не будет газетных статей и отчетов.Можно лечь под сосной и немножко повыть,Иль украсть из дупла вкусно пахнущих сотов,Или землю от скуки порыть…А настанет зима – упираться не стану:Буду голоден, сир, малокровен и гол —И пойду к лейтенанту, к приятелю Глану[29]:У него даровая квартира и стол.И скажу: «Лейтенант! Я – российский писатель,Я без паспорта в лес из столицы ушел,Я устал как собака и – веришь, приятель, —Как семьсот аллигаторов зол!Люди в городе гибнут, как жалкие слизни,Я хотел свою старую шкуру спасти.Лейтенант! Я бежал от бессмысленной жизниИ к тебе захожу по пути…»Мудрый Глан ничего мне на это не скажет,Принесет мне дичины, вина, творогу…Только пусть меня Глан основательно свяжет,А иначе – я в город сбегу.<1908>

Опять…

Опять опадают кусты и деревья,Бронхитное небо слезится опять,И дачники, бросив сырые кочевья,Бегут, ошалевшие, вспять.Опять, перестроив и душу, и тело(Цветочки и летнее солнце – увы!),Творим городское, ненужное делоДо новой весенней травы.Начало сезона. Ни света, ни красок,Как призраки, носятся тени людей, —Опять одинаковость сереньких масокОт гения до лошадей.По улицам шляется смерть. ПроклинаетБезрадостный город и жизнь без надежд,С презреньем, зевая, на землю толкаетНесчастных, случайных невежд.А рядом духовная смерть свирепеетИ сослепу косит, пьяна и сильна.Всё мало и мало – коса не тупеет,И даль безнадежно черна.Что будет? Опять соберутся Гучковы[30]И мелочи будут, скучая, жевать,А мелочи будут сплетаться в оковы,И их никому не порвать.О, дом сумасшедших, огромный и грязный!К оконным глазницам припал человек:Он видит бесформенный мрак безобразный,И в страхе, что это навек,В мучительной жажде надежды и красокВыходит на улицу, ищет людей…Как страшно найти одинаковость масокОт гения до лошадей!<1908>

Культурная работа

Утро. Мутные стекла как бельма,Самовар на столе замолчал.Прочел о визитах Вильгельма[31]И сразу смертельно устал.Шагал от дверей до окошка,Барабанил марш по стеклуИ следил, как хозяйская кошкаЛовила свой хвост на полу.Свистал. Рассматривал тупоКомод, «Остров мертвых»[32], кровать.Это было и скучно и глупо —И опять начинал я шагать.Взял Маркса. Поставил на полку.Взял Гёте – и тоже назад.Зевая, подглядывал в щелку,Как соседка пила шоколад.Напялил пиджак и пальтишкоИ вышел. Думал, курил…При мне какой-то мальчишкаНа мосту под трамвай угодил.Сбежались. Я тоже сбежался.Кричали. Я тоже кричал,Махал рукой, возмущалсяИ карточку приставу дал.Пошел на выставку. Злился.Ругал бездарность и ложь.Обедал. Со скуки напилсяИ качался, как спелая рожь.Поплелся к приятелю в гости,Говорил о холере, добре,Гучкове[33], Урьеле д’Акосте[34] —И домой пришел на заре.Утро… Мутные стекла как бельма.Кипит самовар. Рядом «Русь»[35]С речами того же Вильгельма.Встаю – и снова тружусь.<1908>

Желтый дом

Семья – ералаш, а знакомые – нытики,Смешной карнавал мелюзги,От службы, от дружбы, от прелой политикиБезмерно устали мозги.Возьмешь ли книжку – муть и мразь:Один кота хоронит,Другой слюнит, разводит грязьИ сладострастно стонет…Петр Великий, Петр Великий!Ты один виновней всех:Для чего на север дикийПонесло тебя на грех?Восемь месяцев зима, вместо фиников – морошка,Холод, слизь, дожди и тьма – так и тянет из окошкаБрякнуть вниз о мостовую одичалой головой…Негодую, негодую… Что же дальше, Боже мой?!Каждый день по ложке керосинаПьем отраву тусклых мелочей…Под разврат бессмысленных речейЧеловек тупеет, как скотина…Есть парламент, нет? Бог весть,[36]Я не знаю. Черти знают.Вот тоска – я знаю – есть,И бессилье гнева есть…Люди ноют, разлагаются, дичают,А постылых дней не счесть.Где наше – близкое, милое, кровное?Где наше – свое, бесконечно любовное?Гучковы[37], Дума, слякоть, тьма, морошка…Мой близкий! Вас не тянет из окошкаОб мостовую брякнуть шалой головой?Ведь тянет, правда?<1908>

Зеркало

Кто в трамвае, как акула,Отвратительно зевает?То зевает друг-читательНад скучнейшею газетой.Он жует ее в трамвае,Дома, в бане и на службе,В ресторанах, и в экспрессе,И в отдельном кабинете.Каждый день с утра он знает,С кем обедал Франц-Иосиф[38]И какую глупость в ДумеТолстый Бобринский[39] сморозил…Каждый день, впиваясь в строчки,Он глупеет и умнеет:Если автор глуп – глупеет,Если умница – умнеет.Но порою друг-читательГоловой мотает злобноИ ругает, как извозчик,Современные газеты.«К черту! То ли дело ЗападИ испанские газеты…»(Кстати – он силен в испанском,Как испанская корова.)Друг-читатель! Не ругайся,Вынь-ка зеркальце складное.Видишь – в нем зловеще меркнетКто-то хмурый и безликий?Кто-то хмурый и безликий,Не испанец, о, нисколько,Но скорее бык испанский,Обреченный на закланье.Прочитай: в глазах-гляделкахМного ль мыслей, смеха, сердца?Не брани же, друг-читатель.Современные газеты…<1908>

Споры

Каждый прав и каждый виноват.Все полны обидным снисхожденьемИ, мешая истину с глумленьем,До конца обидеться спешат.Эти споры – споры без исхода,С правдой, с тьмой, с людьми, с самим собой,Изнуряют тщетною борьбойИ пугают нищенством прихода.По домам бессильно разбираясь,Мы нашли ли собственный ответ?Что ж слепые наши «да» и «нет»Разбрелись, убого спотыкаясь?Или мысли наши – жернова?Или спор – особое искусство,Чтоб, калеча мысль и теша чувство,Без конца низать случайные слова?Если б были мы немного проще,Если б мы учились понимать,Мы могли бы в жизни не блуждать,Словно дети в незнакомой роще.Вновь забытый образ вырастает:Притаилась Истина в углу,И с тоской глядит в пустую мглу,И лицо руками закрывает…<1908>

Интеллигент

Повернувшись спиной к обманувшей надеждеИ беспомощно свесив усталый язык,Не раздевшись, он спит в европейской одеждеИ храпит, как больной паровик.Истомила Идея бесплодьем интрижек,По углам паутина ленивой тоски,На полу вороха неразрезанных книжекИ разбитых скрижалей[40] куски.За окном непогода лютеет и злится…Стены прочны, и мягок пружинный диван.Под осеннюю бурю так сладостно спитсяВсем, кто бледной усталостью пьян.Дорогой мой, шепни мне сквозь сон по секрету,Отчего ты так страшно и тупо устал?За несбыточным счастьем гонялся по светуИли, может быть, землю пахал?Дрогнул рот. Разомкнулись тяжелые вежды,Монотонные звуки уныло текут:«Брат! Одну за другой хоронил я надежды.Брат! От этого больше всего устают.Были яркие речи и смелые жестыИ неполных желаний шальной хоровод.Я жених непришедшей прекрасной невесты[41],Я больной, утомленный урод».Смолк. А буря всё громче стучалась в окошко.Билась мысль, разгораясь и снова таясь.И сказал я, краснея, тоскуя и злясь:«Брат! Подвинься немножко».1908

1909

Родился карлик Новый Год,Горбатый, сморщенный урод,Тоскливый шут и скептик,Мудрец и эпилептик.«Так вот он – милый Божий свет?А где же солнце? Солнца нет!А впрочем, я не первый,Не стоит портить нервы».И люди людям в этот часБросали: «С Новым Годом вас!»Кто честно заикаясь,Кто кисло ухмыляясь…Ну как же тут не поздравлять?Двенадцать месяцев опятьМы будем спать и хныкатьИ пальцем в небо тыкать.От мудрых, средних и ословРодятся реки старых слов,Но кто еще, как прежде,Пойдет кутить к надежде?Ах, милый, хилый Новый Год,Горбатый, сморщенный урод!Зажги среди туманаЦветной фонарь обмана.Зажги! Мы ждали много лет —Быть может, солнца вовсе нет?Дай чуда! Ведь бывалоЧудес в веках немало…Какой ты старый, Новый Год!Ведь мы равно наоборотСчитать могли бы годы,Не исказив природы.Да… Много мудрого у нас…А впрочем, с Новым Годом вас!Давайте спать и хныкатьИ пальцем в небо тыкать.1908

Два желания[42]

1

Жить на вершине голой,Писать простые сонеты…И брать от людей из долаХлеб, вино и котлеты.

2

Сжечь корабли и впереди, и сзади,Лечь на кровать, не глядя ни на что,Уснуть без снов и, любопытства ради,Проснуться лет чрез сто.<1909>

Простые слова[43]

В наши дни трехмесячных успеховИ развязных гениев пераТы один, тревожно-мудрый Чехов,С каждым днем нам ближе, чем вчера…Сам не веришь, но зовешь и будишь,Разрываешь ямы до концаИ с беспомощной усмешкой тихо судишьОскорбивших землю и Отца.Вот ты жил меж нами, нежный, ясный,Бесконечно ясный и простой, —Видел мир наш хмурый и несчастный,Отравлялся нашей наготой.И ушел! Но нам больней и хуже:Много книг, о, слишком много книг!С каждым днем проклятый круг всё ужеИ не сбросить «чеховских» вериг…Ты хоть мог, вскрывая торопливоГнойники, – смеяться, плакать, мстить, —Но теперь всё вскрыто. Как тоскливоВидеть, знать, не ждать и молча гнить!<1910>

Бессмертие

Бессмертье? Вам, двуногие кроты,Не стоящие дня земного срока?Пожалуй, ящерицы, жабы и глистыТого же захотят, обидевшись глубоко…Мещане с крылышками! Пряники и рай!Полвека жрали – и в награду вечность…Торг не дурен. «Помилуй и подай!»Подай рабам патент на бесконечность.Тюремщики своей земной тюрьмы,Грызущие друг друга в каждой щели,Украли у пророков их псалмы,Чтоб бормотать их в храмах раз в неделю…Нам, зрячим, – бесконечная печаль,А им, слепым, – бенгальские надежды,Сусальная сияющая даль,Гарантиро́ванные брачные одежды!..Не клянчите! Господь и мудр, и строг, —Земные дни бездарны и убоги,Не пустит вас Господь и на порог,Сгниете все, как падаль, у дороги.<1922>

Утешение

Жизнь бесцветна? Надо, друг мой,Быть упорным и искать:Раза два в году ты можешь,Как король, торжествовать…Если где-нибудь случайно —В маскараде иль в гостях,На площадке ли вагона,Иль на палубных досках —Ты столкнешься с человекомБлагородным и простым,До конца во всем свободным,Сильным, умным и живым,Накупи бенгальских спичек,Закажи оркестру туш,Маслом розовым намажьсяИ прими ликерный душ!Десять дней ходи во фраке,Нищим сто рублей раздай,Смейся в горьком умиленьеИ от радости рыдай…Раза два в году – не шутка,А при счастье – три и пять.Надо только, друг мой бедный,Быть упорным и искать.<1922>

Диета

Каждый месяц к сроку надоПодписаться на газеты.В них подробные ответыНа любую немощь стада.Боговздорец[44] иль политик,Радикал иль черный рак[45],Гениальный иль дурак,Оптимист иль кислый нытик —На газетной простынеВсе найдут свое вполне.Получая аккуратноКаждый день листы газет,Я с улыбкой благодатной,Бандероли не вскрывая,Аккуратно, не читая,Их бросаю за буфет.Целый месяц эту пробуЯ проделал. Оживаю!Потерял слепую злобу,Сам себя не истязаю;Появился аппетит,Даже мысли появились…Снова щеки округлились, —И печенка не болит.В безвозмездное владеньеОтдаю я средство этоВсем, кто чахнет без просветаНад унылым отраженьемЖизни мерзкой и гнилой,Дикой, глупой, скучной, злой…Получая аккуратноКаждый день листы газет,Бандероли не вскрывая,Вы спокойно, не читая,Их бросайте за буфет.<1910>

Быт

Мясо

Шарж

Брандахлысты[46] в белых брючкахВ лаун-теннисном азартеНосят жирные зады.Вкруг площадки, в модных штучках,Крутобедрые Астарты[47],Как в торговые ряды,Зазывают кавалеровИ глазами, и боками,Обещая всё для всех.И гирлянды офицеров,Томно дрыгая ногами,«Сладкий празднуют успех».В лакированных копытахРжут пажи[48] и роют гравий,Изгибаясь, как лоза, —На раскормленных досытаСодержанок, в модной славе,Щуря сальные глаза.Щеки, шеи, подбородки,Водопадом в бюст свергаясь,Пропадают в животе,Колыхаются, как лодки,И, шелками выпираясь,Вопиют о красоте.Как ходячие шнель-клопсы[49],На коротких, пухлых ножках(Вот хозяек дубликат!)Грандиознейшие мопсыОтдыхают на дорожкахИ с достоинством хрипят.Шипр и пот, французский говор…Старый хрен в английском платьеГладит ляжку и мычит.Дипломат, шпион иль повар?Но без формы люди – братья, —Кто их, к черту, различит?..Как наполненные ведра,Растопыренные бюстыПроплывают без конца —И опять зады и бедра…Но над ними – будь им пусто! —Ни единого лица!Июль 1909Гунгербург

Всероссийское горе

Всем добрым знакомым с отчаянием посвящаю

Итак – начинается утро.Чужой, как река Брахмапутра[50],В двенадцать влетает знакомый.«Вы дома?» К несчастью, я дома.В кармане послав ему фигу,Бросаю немецкую книгуИ слушаю, вял и суров,Набор из ненужных мне слов.Вчера он торчал на концерте —Ему не терпелось до смертиОбрушить на нервы моиДешевые чувства свои.Обрушил! Ах, в два пополудниМозги мои были как студни…Но, дверь запирая за нимИ жаждой работы томим,Услышал я новый звонок:Пришел первокурсник-щенок.Несчастный влюбился в кого-то…С багровым лицом идиотаКричал он о «ней», о богине,А я ее толстой гусынейВ душе называл беспощадно…Не слушал! С улыбкою стаднойКивал головою сердечноИ мямлил: «Конечно, конечно».В четыре ушел он… В четыре!Как тигр я шагал по квартире,В пять ожил и, вытерев пот,За прерванный сел перевод.Звонок… С добродушием ведьмыВстречаю поэта в передней.Сегодня собрат именинникИ просит дать вза́ймы полтинник.«С восторгом!» Но он… остается!В столовую томно плетется,Извлек из-за пазухи кипуИ с хрипом, и сипом, и скрипомЧитает, читает, читает…А бес меня в сердце толкает:Ударь его лампою в ухо!Всади кочергу ему в брюхо!Квартира? Танцкласс ли? Харчевня?Прилезла рябая девица:Нечаянно «Месяц в деревне»[51]Прочла и пришла «поделиться»…Зачем она замуж не вышла?Зачем (под лопатки ей дышло!),Ко мне направляясь, сначалаОна под трамвай не попала?Звонок… Шаромыжник[52] бродячий,Случайный знакомый по даче,Разделся, подсел к фортепьяноИ лупит. Не правда ли, странно?Какие-то люди звонили.Какие-то люди входили.Боясь, что кого-нибудь плюхну,Я бегал тихонько на кухнюИ плакал за вьюшкою грязнойНад жизнью своей безобразной.<1910>

Обстановочка[53]

Ревет сынок. Побит за двойку с плюсом.Жена на локоны взяла последний рубль.Супруг, убитый лавочкой и флюсом,Подсчитывает месячную убыль.Кряхтят на счетах жалкие копейки:Покупка зонтика и дров пробила брешь,А розовый капот из бумазейкиБросает в пот склонившуюся плешь.Над самой головой насвистывает чижик(Хоть птичка Божия не кушала с утра).На блюдце киснет одинокий рыжик,Но водка выпита до капельки вчера.Дочурка под кроватью ставит кошке клизму,В наплыве счастия полуоткрывши рот,И кошка, мрачному предавшись пессимизму,Трагичным голосом взволнованно орет.Безбровая сестра в облезшей кацавейкеНасилует простуженный рояль,А за стеной жиличка-белошвейкаПоет романс: «Пойми мою печаль!»Как не понять?! В столовой тараканы,Оставя черствый хлеб, задумались слегка,В буфете дребезжат сочувственно стаканы,И сырость капает слезами с потолка.<1909>

Служба сборов

Начальник Акцептации[54] сердит:Нашел просчет в копейку у Орлова.Орлов уныло бровью шевелитИ про себя бранится: «Ишь, бандит!»Но из себя не выпустит ни слова.Вокруг сухой, костлявый, дробный треск —Как пальцы мертвецов, бряцают счеты.Начальнической плеши строгий блескС бычачьим лбом сливается в гротеск, —Но у Орлова любоваться нет охоты.Конторщик Кузькин бесконечно рад:Орлов на лестнице сказал его невесте,Что Кузькин как товарищ – хам и гад,А как мужчина – жаба и кастрат…Ах, может быть, Орлов лишится места!В соседнем отделении содом:Три таксировщика[55], увлекшись чехардою,Бодают пол. Четвертый же, с трудомСоблазн преодолев, с досадой и стыдомИм укоризненно кивает бородою.Но в коридоре тьма и тишина.Под вешалкой таинственная пара —Он руки растопырил, а онаЩемящим голосом взывает: «Я жена…И муж не вынесет подобного удара!»По лестницам красавицы снуют,Пышнее и вульгарнее гортензий.Их сослуживцы «фаворитками» зовут —Они не трудятся, не сеют – только жнут.Любимицы Начальника Претензий…В буфете чавкают, жуют, сосут, мычат.Берут пирожные в надежде на прибавку.Капуста и табак смесились в едкий чад.Конторщицы ругают шоколадИ бюст буфетчицы, дрожащий на прилавке…Второй этаж. Дубовый кабинет.Гигантский стол. Начальник Службы Сборов,Поймав двух мух, покуда дела нет,Пытается определить на свет,Какого пола жертвы острых взоров.Внизу в прихожей бывший гимназистСтоит перед швейцаром без фуражки.Швейцар откормлен, груб и неречист:«Ведь грамотный, поди, не трубочист!«Нет мест» – вон на стекле висит бумажка».<1909>

Окраина Петербурга

Время года неизвестно.Мгла клубится пеленой.С неба падает отвесноМелкий бисер водяной.Фонари горят как бельма,Липкий смрад навис кругом,За рубашку ветер-шельмаЛезет острым холодком.Пьяный чуйка[56] обнял нежноМокрый столб – и голосит.Бесконечно, безнадежноКислый дождик моросит…Поливает стены, крыши,Землю, дрожки, лошадей.Из ночной пивной всё лишеГраммофон хрипит, злодей.«Па-ца-луем дай забвенье!»Прямо за сердце берет.На панели тоже пенье:Проститутку дворник бьет.Брань и звуки заушений…И на них из всех дверейПобежали светотениЖадных к зрелищу зверей.Смех, советы, прибаутки,Хлипкий плач, свистки и войМчится к бедной проституткеПостовой городовой.Увели… Темно и тихо.Лишь в ночной пивной вдалиГраммофон выводит лихо:«Муки сердца утоли!»<1910>

На открытии выставки

Дамы в шляпках «кэк-уоках»[57].Холодок публичных глаз,Лица в складках и отеках,Трены[58], перья, ленты, газ.В незначительных намеках —Штемпеля готовых фраз.Кисло-сладкие мужчины,Знаменитости без лиц,Строят знающие мины,С видом слушающих птицШевелюры клонят ницИ исследуют причины.На стенах упорный труд —Вдохновенье и бездарность…Пусть же мудрый и верблюдСовершают строгий суд:Отрицанье, благодарностьИли звонкий словоблуд…Умирающий больной.Фиолетовые свиньи.Стая галок над копной.Блюдо раков. Пьяный Ной[59].Бюст молочницы Аксиньи,И кобыла под сосной.Вдохновенное Nocturno[60],Рядом рыжий пиджачок,Растопыренный над урной…Дама смотрит в кулачокИ рассеянным: «Недурно!» —Налепляет ярлычок.Да? Недурно? Что – Nocturno?Иль яичница-пиджак?Генерал вздыхает бурноИ уводит даму. Так…А сосед глядит в кулакИ ругается цензурно…<1908>

Жизнь

У двух проституток сидят гимназисты:Дудиленко, Барсов и Блок.На Маше – персидская шаль и монисто,На Даше – боа[61] и платок.Оплыли железнодорожные свечи.Увлекшись азартным банчком[62],Склоненные головы, шеи и плечиСледят за чужим пятачком.Играют без шулерства. Хочется лютоПорой игроку сплутовать.Да жутко! В миг с хохотом бедного плутаЗасунут силком под кровать.Лежи, как в берлоге, и с завистью остройСледи за игрой и вздыхай, —А там на заманчивой скатерти пестройБаранки, и карты, и чай…Темнеют уютными складками платья.Две девичьих русых косы.Как будто без взрослых здесь сестры и братьяВ тиши коротают часы.Да только по стенкам висят офицеры…Не много ли их для сестер?На смятой подушке бутылка мадеры,И страшно затоптан ковер.Стук в двери. «Ну, други, простите, к нам гости!»Дудиленко, Барсов и БлокВстают, торопясь, и без желчи и злостиУходят готовить урок.<1910>

На вербе[63]

Бородатые чуйки[64] с голодными глазамиХрипло предлагают «животрепещущих докторов»[65],Гимназисты поводят бумажными усами,Горничные стреляют в суконных юнкеров.Шаткие лари, сколоченные наскоро,Холерного вида пряники и халва,Грязь под ногами хлюпает так ласково,И на плечах болтается чужая голова.Червонные рыбки из стеклянной обителиГрустно-испуганно смотрят на толпу.«Вот замечательные американские жители[66] —Глотают камни и гвозди, как крупу!»Писаря выражаются вдохновенно-изысканно,Знакомятся с модистками и переходят на ты,Сгущенный воздух переполнился писками,Кричат бирюзовые бумажные цветы.Деревья вздрагивают черными ветками,Капли и бумажки падают в грязь.Чужие люди толкутся между клеткамиИ месят ногами пеструю мазь.<1909>

Пасхальный перезвон

Пан-пьян! Красные яички.Пьян-пан! Красные носы.Били-бьют! Радостные личики.Бьют-били! Груды колбасы.Дал-дам! Праздничные взятки.Дам-дал! И этим и тем.Пили-ели! Визиты в перчатках.Ели-пили! Водка и крем.Пан-пьян! Наливки и студни.Пьян-пан! Боль в животе.Били-бьют! И снова будни.Бьют-били! Конец мечте.<1909>

Городская сказка

Профиль тоньше камеи,Глаза как спелые сливы,Шея белее лилеиИ стан как у леди Годивы[67].Деву с душою бездонной,Как первая скрипка оркестра,Недаром прозвали мадоннойМедички шестого семестра.Пришел к мадонне филолог,Фаддей Симеонович Смяткин.Рассказ мой будет недолог:Филолог влюбился по пятки.Влюбился жестоко и сразуВ глаза ее, губы и уши,Цедил за фразою фразу,Томился, как рыба на суше.Хотелось быть ее чашкой,Братом ее или теткой,Ее эмалевой пряжкойИ даже зубной ее щеткой!..«Устали, Варвара Петровна?О, как дрожат ваши ручки!» —Шепнул филолог любовно,А в сердце вонзились колючки.«Устала. Вскрывала студента:Труп был жирный и дряблый.Холод… Сталь инструмента. —Руки, конечно, иззябли.Потом у Калинкина моста[68]Смотрела своих венеричек.Устала: их было до ста.Что с вами? Вы ищете спичек?Спички лежат на окошке.Ну, вот. Вернулась обратно,Вынула почки у кошкиИ зашила ее аккуратно.Затем мне с подругой досталисьПрепараты гнилой пуповины.Потом… был скучный анализ:Выделенье в моче мочевины…Ах, я! Прошу извиненья:Я роль хозяйки забыла, —Коллега! Возьмите варенья —Сама сегодня варила».Фаддей Симеонович СмяткинСказал беззвучно: «Спасибо!»А в горле ком кисло-сладкийБился, как в неводе рыба.Не хотелось быть ее чашкой,Ни братом ее и ни теткой,Ни ее эмалевой пряжкой,Ни зубной ее щеткой!<1909>

В гостях

(Петербург)

Холостой стаканчик чаю(Хоть бы капля коньяку),На стене босой Толстой[69].Добросовестно скучаюИ зеленую тоскуЗаедаю колбасой.Адвокат ведет с коллегойСпециальный разговор.Разорвись – а не поймешь!А хозяйка с томной негой,Устремив на лампу взор,Поправляет бюст и брошь.«Прочитали Метерлинка[70]?»– «Да. Спасибо, прочитал…»– «О, какая красота!»И хозяйкина ботинкаВзволновалась, словно в шквал.Лжет ботинка, лгут уста…У рояля дочь в реформе,Взяв рассеянно аккорд,Стилизованно молчит.Старичок в военной формеПрежде всех побил рекорд —За экран залез и спит.Толстый доктор по ошибкеЖмет мне ногу под столом.Я страдаю и терплю.Инженер зудит на скрипке.Примирясь и с этим злом,Я и бодрствую, и сплю.Что бы вслух сказать такое?Ну-ка, опыт, выручай!«Попрошу… еще стакан…»Ем вчерашнее жаркое,Кротко пью холодный чайИ молчу, как истукан.<1908>

Европеец

В трамвае, набитом битком,Средь двух гимназисток, бочком,Сижу в настроенье прекрасном.Панама сползает на лоб.Я – адски пленительный сноб,В накидке и в галстуке красном.Пассаж[71] не спеша осмотрев,Вхожу к «Доминику»[72], как лев,Пью портер, малагу и виски.По карте, с достоинством емСосиски в томате и крем,Пулярдку и снова сосиски.Раздуло утробу копной…Сановный швейцар предо мнойТолкает бесшумные двери.Умаявшись, сыт и сонлив,И руки в штаны заложив,Сижу в Александровском сквере[73].Где б вечер сегодня убить?В «Аквариум»[74], что ли, сходить?Иль, может быть, к Мери слетаю?В раздумье на мамок смотрю,Вздыхаю, зеваю, курюИ «Новое время»[75] читаю…Шварц[76], Персия, Турция… Чушь!Разносчик! Десяточек груш…Какие прекрасные грушки!А завтра в двенадцать часовНа службу явиться готов,Чертить на листах завитушки.Однако: без четверти шесть.Пойду-ка к «Медведю»[77] поесть,А после – за галстуком к Кнопу[78].Ну как в Петербурге не жить?Ну как Петербург не любитьКак русский намек на Европу?<1910>

Мухи

На дачной скрипучей верандеВесь вечер царит оживленье.К глазастой художнице ВандеСлучайно сползлись в воскресеньеПровизор, курсистка, певица,Писатель, дантист и девица.«Хотите вина иль печенья?» —Спросила писателя Ванда,Подумав в жестоком смущенье:«Налезла огромная банда!Пожалуй, на столько барановНе хватит ножей и стаканов».Курсистка упорно жевала.Косясь на остатки от торта,Решила спокойно и вяло:«Буржуйка последнего сорта».Девица с азартом макакиСмотрела писателю в баки.Писатель, за дверью на полкеНе видя своих сочинений,Подумал привычно и колко:«Отсталость!» И стал в отдаленье,Засунувши гордые рукиВ триковые стильные брюки.Провизор, влюбленный и потный,Исследовал шею хозяйки,Мечтая в истоме дремотной:«Ей-богу, совсем как из лайки!..О, если б немножко потрогать!»И вилкою чистил свой ноготь.Певица пускала руладыВсё реже, и реже, и реже.Потом, покраснев от досады,Замолкла: «Не просят! Невежи…Мещане без вкуса и чувства!Для них ли святое искусство?»Наелись. Спустились с верандыК измученной пыльной сирени.В глазах умирающей ВандыЛюбезность, тоска и презренье:«Свести их к пруду иль в беседку?Спустить ли с веревки Валетку?»Уселись под старой сосною.Писатель сказал: «Как в романе…»Девица вильнула спиною,Провизор порылся в карманеИ чиркнул над кислой певичкойБенгальскою красною спичкой.<1910>

«Смех сквозь слезы»[79]

(1809–1909)

Ах, милый Николай Васильич Гоголь!Когда б сейчас из гроба встать ты мог,Любой прыщавый декадентский щегольСказал бы: «Э, какой он, к черту, бог?Знал быт, владел пером, страдал. Какая редкость!А стиль, напевность, а прозрения печать,А темно-звонких слов изысканная меткость?..Нет, старичок… Ложитесь в гроб опять!»Есть между ними, правда, и такие,Что дерзко от тебя ведут свой тусклый родИ, лицемерно пред тобой согнувши выи,Мечтают сладенько: «Придет и мой черед!»Но от таких «своих», дешевых и развязных,Удрал бы ты, как Подколесин, чрез окно…[80]Царят! Бог их прости, больных, пустых и грязных,А нам они наскучили давно.Пусть их шумят… Но где твои герои?Все живы ли, иль, небо прокоптив,В углах медвежьих сгнили на покоеПод сенью благостной крестьянских тучных нив?Живут… И как живут! Ты, встав сейчас из гроба,Ни одного из них, наверно б, не узнал:Павлуша Чичиков – сановная особаИ в интендантстве патриотом стал, —На мертвых душ портянки поставляет(Живым они, пожалуй, ни к чему),Манилов в Третьей Думе[81] заседаетИ в председатели был избран… по уму[82].Петрушка сдуру сделался поэтомИ что-то мажет в «Золотом руне»[83],Ноздрев пошел в охранное[84] – и в этомНашел свое призвание вполне.Поручик Пирогов с успехом служит в Ялте[85]И сам сапожников по праздникам сечет,Чуб[86] стал союзником и об еврейском гвалтеС большою эрудицией поет.Жан Хлестаков работает в «России»[87],Затем – в «Осведомительном бюро»[88],Где чувствует себя совсем в родной стихии:Разжился, раздобрел, – вот борзое перо!..Одни лишь черти, Вий[89] да ведьмы и русалки.Попавши в плен к писателям modernes,Зачахли, выдохлись и стали страшно жалки,Истасканные блудом мелких скверн…Ах, милый Николай Васильич Гоголь!Как хорошо, что ты не можешь встать…Но мы живем! Боюсь – не слишком много льНам надо слышать, видеть и молчать?И в праздник твой, в твой праздник благородный,С глубокой горечью хочу тебе сказать:«Ты был для нас источник многоводный,И мы к тебе пришли теперь опять, —Но «смех сквозь слезы» радостью усталойНе зазвенит твоим струнам в ответ…Увы, увы… Слез более не стало,И смеха нет».1909

Стилизованный осел[90]

Ария для безголосых

Голова моя – темный фонарь с перебитымистеклами,С четырех сторон открытый враждебным ветрам.По ночам я шатаюсь с распутными пьянымиФеклами,По утрам я хожу к докторам.Тарарам.Я волдырь на сиденье прекрасной российскойсловесности,Разрази меня гром на четыреста восемь частей!Оголюсь и добьюсь скандалезно-всемирной известности,И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей.Я люблю апельсины и всё, что случайно рифмуется,У меня темперамент макаки и нервы как сталь.Пусть любой старомодник из зависти злится и дуетсяИ вопит: «Не поэзия – шваль!»Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии,Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ,Прыщ с головкой белее несказанно жженой магнезииИ галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ.Ах, словесные тонкие-звонкие фокусы-покусы!Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу.Кто не понял – невежда. К нечистому!Накося-выкуси.Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу…Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пятками,Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах,Зарифмую всё это для стиля яичными смяткамиИ пойду по панели, пойду на бесстыжих руках…<1908>

Недоразумение

Она была поэтесса,Поэтесса бальзаковских лет[91].А он был просто повеса,Курчавый и пылкий брюнет.Повеса пришел к поэтессе.В полумраке дышали духи,На софе, как в торжественной мессе[92],Поэтесса гнусила стихи:«О, сумей огнедышащей ласкойВсколыхнуть мою сонную страсть.К пене бедер за алой подвязкойТы не бойся устами припасть!Я свежа, как дыханье левкоя…О, сплетем же истомности тел!»Продолжение было такое,Что курчавый брюнет покраснел.Покраснел, но оправился быстроИ подумал: была не была!Здесь не думские речи министра,Не слова здесь нужны, а дела…С несдержанной силой кентавраПоэтессу повеса привлек,Но визгливо-вульгарное: «Мавра!!» —Охладило кипучий поток.«Простите… – вскочил он. – Вы сами…»Но в глазах ее холод и честь:«Вы смели к порядочной даме,Как дворник, с объятьями лезть?!»Вот чинная Мавра. И задомУходит испуганный гость.В передней растерянным взглядомОн долго искал свою трость…С лицом белее магнезииШел с лестницы пылкий брюнет:Не понял он новой поэзииПоэтессы бальзаковских лет.<1909>

Переутомление

Посв<ящается> исписавшимся «популярностям»

Я похож на родильницу,Я готов скрежетать…Проклинаю чернильницуИ чернильницы мать!Патлы дыбом взлохмачены,Отупел, как овца, —Ах, все рифмы истраченыДо конца, до конца!..Мне, правда, нечего сказать сегодня, как всегда,Но этим не был я смущен, поверьте, никогда —Рожал словечки и слова, и рифмы к ним рожал,И в жизнерадостных стихах, как жеребенок, ржал.Паралич спинного мозга!Врешь, не сдамся! Пень-мигрень,Бебель[93] – стебель, мозга-розга,Юбка-губка, тень-тюлень.Рифму, рифму! Иссякаю —К рифме тему сам найду…Ногти в бешенстве кусаюИ в бессильном трансе жду.Иссяк. Что будет с моей популярностью?Иссяк. Что будет с моим кошельком?Назовет меня Пильский[94] дешевой бездарностью,А Вакс Калошин[95] – разбитым горшком…Нет, не сдамся… Папа-мама,Дратва-жатва, кровь-любовь,Дама-рама-панорама,Бровь, свекровь, морковь… носки!<1908>

Два толка

Одни кричат: «Что форма? Пустяки!Когда в хрусталь налить навозной жижи —Не станет ли хрусталь безмерно ниже?»Другие возражают: «Дураки!И лучшего вина в ночном сосудеНе станут пить порядочные люди».Им спора не решить… А жаль!Ведь можно наливать… вино в хрусталь.<1909>

Недержание

У поэта умерла жена…Он ее любил сильнее гонорара!Скорбь его была безумна и страшна —Но поэт не умер от удара.После похорон сел дома у окна,Весь охвачен новым впечатленьем —И спеша родил стихотворенье:«У поэта умерла жена».<1909>

Сиропчик

Дамам, чирикающим в детских журналах

Дама, качаясь на ветке,Пикала: «Милые детки!Солнышко чмокнуло кустик…Птичка оправила бюстикИ, обнимая ромашку,Кушает манную кашку…»Дети, в оконные рамыХмуро уставясь глазами,Полны недетской печали.Даме в молчанье внимали.Вдруг зазвенел голосочек:«Сколько напикала строчек?..»<1910>

Корней белинский

Посвящается К. Чуковскому[96]

В экзотике заглавий – пол-успеха[97],Пусть в ноздри бьет за тысячу шагов:«Корявый буйвол», «Окуни без меха!»,«Семен Юшкевич[98] и охапка дров».Закрыв глаза и перышком играя,Впадая в деланный холодно-мутный транс,Седлает линию… Ее зовут – кривая,Она вывозит и блюдет баланс.Начало? Гм… Тарас убил АндреяНе за измену Сечи… Раз, два, три!Но потому, что ксендз и два евреяДержали с ним на сей предмет пари.Ведь ново! Что-с? Акробатично ново!Затем – смешок. Стежок. Опять смешок.И вот – плоды случайного улова —На белых нитках пляшет сотня строк.Что дальше? Гм… Приступит к данной книжке,Определит, что автор… мыловар,И так смешно раздует мелочишки,Что со страниц пойдет казанский пар.Страница третья. Пятая. Шестая…На сто шестнадцатой – «собака» через «ять»!Так можно летом на стекле, скучая,Мух двадцать, размахнувшись, в горсть поймать.Надравши «стружек» кстати и некстати,Потопчется еще с полсотни строк:То выедет на а́нглийской цитате,То с реверансом автору даст в бок.Кустарит парадокс из парадокса…Холодный пафос недомолвок – гол,А хитрый гнев критического боксаВсё рвется в истерический футбол…И наконец, когда мелькнет надежда,Что он сейчас поймает журавля,Он вдруг смущенно потупляет веждыИ торопливо… сходит с корабля.Post scriptum. Иногда Корней БелинскийСечет господ, цена которым грош[99], —Тогда гремит в нем гений исполинскийИ тогой с плеч спадает макинтош!<1911>

Читатель

Я знаком по последней версииС настроением Англии в Персии[100]И не менее точно знакомС настроеньем поэта Кубышкина,С каждой новой статьей КочерыжкинаИ с газетно-журнальным песком.Словом, чтенья всегда в изобилии —Недосуг прочитать лишь Вергилия[101],Говорят: здоровенный талант!Да еще не мешало б Горация[102] —Тоже был, говорят, не без грации…А Шекспир, а Сенека[103], а Дант[104]?Утешаюсь одним лишь – к приятелям(Чрезвычайно усердным читателям)Как-то в клубе на днях я пристал:«Кто читал Ювенала[105], Вергилия?»Но, увы (умолчу о фамилиях),Оказалось – никто не читал!Перебрал и иных для забавы я:Кто припомнил обложку, заглавие,Кто цитату, а кто анекдот,Имена переводчиков, критику…Перешли вообще на пиитику —И поехали. Пылкий народ!Разобрали детально Кубышкина,Том шестой и восьмой Кочерыжкина,Альманах «Обгорелый фитиль»,Поворот к реализму ПоплавкинаИ значенье статьи Бородавкина«О влиянье желудка на стиль»…Утешенье, конечно, большущее…Но в душе есть сознанье сосущее,Что я сам до кончины моей,Объедаясь трухой в изобилии,Ни строки не прочту из ВергилияВ суете моих пестреньких дней!<1911>

Невольное признание

Гессен[106] сидел с Милюковым[107] в печали.Оба курили, и оба молчали.Гессен спросил его кротко, как Авель[108]:«Есть ли у нас конституция, Павел?»Встал Милюков. Запинаясь от злобы,Резко ответил: «Еще бы! Еще бы!»Долго сидели в партийной печали.Оба курили, и оба молчали.Гессен опять придвигается ближе:«Я никому не открою – скажи же!»Раненый демон в зрачках Милюкова:«Есть – для кадет! А о прочих ни слова…»Мнительный взгляд на соратника бросив,Вновь начинает прекрасный Иосиф[109]:«Есть ли…» Но слезы бегут по жилету —На ухо Павел шепнул ему: «Нету!»Обнялись нежно и в мирной печалиДолго курили и долго молчали.<1909>

Молитва[110]

Благодарю Тебя, Создатель,Что я в житейской кутерьмеНе депутат и не издательИ не сижу еще в тюрьме.Благодарю Тебя, Могучий,Что мне не вырвали язык,Что я, как нищий, верю в случайИ к всякой мерзости привык.Благодарю Тебя, Единый,Что в Третью Думу[111] я не взят, —От всей души, с блаженной минойБлагодарю Тебя стократ.Благодарю Тебя, мой Боже,Что смертный час, гроза глупцов,Из разлагающейся кожиИсторгнет дух в конце концов.И вот тогда, молю беззвучно,Дай мне исчезнуть в черной мгле, —В раю мне будет очень скучно,А ад я видел на земле.1908

Всё то же

В Государственном совете[112] одним из первых будет разбираться дело о том, признаются ли Бестужевские курсы[113] высшими. Спор этот ведется уже семь лет.

«Речь»В средневековье шум и гамСхоласты подняли в Париже:[114]Какого роста был Адам?И был брюнет он или рыжий?Где был Господь (каков Париж!)До первых дней земли и неба?И причащается ли мышь,Поевшая святого хлеба?..Возможно ль «высшими» иль нетПризнать Бестужевские курсы?Иль, может быть, решит СоветНазвать их корпусом иль бурсой[115]?Ведь курсы высшие – давно,И в самом высшем смысле слова,Ведь спорить с этим так смешно,Как называть реку коровой.Вставлять в колеса палки всем,Конечно, «высшее» призванье, —Но в данном случае совсемБессильно старое брюзжанье.А впрочем… средние векаУ нас гостят, как видно, цепко.Но ведь корова не река —И не в названье здесь зацепка…<1909>

Веселая наглость

Русский народ мало трудится.

Марков[116]. 2-й Съезд дворян[117]Ах, сквозь призмуКретинизмаГениально прост вопросец:Наш народ – не богоносец,А лентяйИ слюнтяй.В самом деле, —Еле-елеКовырять в земле сухойСтаромодною сохой —Не работа,А дремота.У француза —Кукуруза,Виноград да лесопилки,Паровые молотилки.А у нас —Лень да квас.ЛежебокамЗа урокомЧто бы съездить за границу —К шведам, к немцам или в Ниццу?Не хотят —Пьют да спят.Иль со скукиХоть наукиИзучали бы, вороны:Философию, законы…Не желают:Презирают!Ну, ленивы!Даже «Нивы»[118]Не хотят читать, обломы.С Мережковским[119] не знакомы!!Только б жрать,Только б спать.Но сквозь призмуКритицизмаВдруг вопрос родится яркий:Как у этаких, как Марков,Нет хвостовИ клыков?1909

Послания

Послание первое

Семь дней валяюсь на травеСредь бледных незабудок,Уснули мысли в голове,И чуть ворчит желудок.Песчаный пляж. Волна скулит,А чайки ловят рыбу.Вдали чиновный инвалидВедет супругу-глыбу.Друзья! Прошу вас написать —В развратном ПетербургеТакой же рай и благодать,Как в тихом Гунгербурге[120]?Семь дней газет я не читал…Скажите, дорогие,Кто в Думе выкинул скандал,Спасая честь России?Народу школа не дана льЗа этот срок недельный?Какая в моде этуаль?И как вопрос земельный?Ах, да – не вышли ль, наконец,Все левые из Думы?Не утомился ль Шварц[121] – делец?А турки?.. Не в Батуме?Лежу, как лошадь, на траве —Забыл о мире бренном,Но кто-то ноет в голове:Будь злым и современным…Пишите ж, милые, скорей!Условия суровы:Ведь правый думский брадобрейСкандал устроит новый…Тогда, увы, и я и выНе будем современны.Ах, горько мне вставать с травыДля злобы дня презренной!1908Гунгербург

Послание второе

Хорошо сидеть под черной смородиной,Дышать, как буйвол, полными легкими,Наслаждаться старой, истрепанной «Родиной»[122]И следить за тучками легкомысленно-легкими.Хорошо, объедаясь ледяной простоквашею,Смотреть с веранды глазами порочными,Как дворник Петер с кухаркой АгашеюУгощают друг друга поцелуями сочными.Хорошо быть Агашей и дворником Петером,Без драм, без принципов, без точек зрения,Начав с конца роман перед вечером,Окончить утром – дуэтом храпения.Бросаю тарелку, томлюсь и завидую,Надеваю шляпу и галстук сиреневыйИ иду в курзал на свидание с Лидою,Худосочной курсисткой с кожей шагреневой.Навстречу старухи, мордатые, злобные,Волочат в песке одеянья суконные,Отвратительно старые и отвисло-утробные,Ползут и ползут, словно оводы сонные.Где благородство и мудрость их старости?Отжившее мясо в богатой материиЗаводит сатиру в ущелие яростиИ ведьм вызывает из тьмы суеверия…А рядом юные, в прическах на валиках,В поддельных локонах, с собачьими лицами,Невинно шепчутся о местных скандаликахИ друг на друга косятся тигрицами.Курзальные барышни, и жены, и матери!Как вас нетрудно смешать с проститутками,Как мелко и тинисто в вашем фарватере,Набитом глупостью и предрассудками…Фальшивит музыка. С кровавой обидоюКатится солнце за море вечернее.Встречаюсь сумрачно с курсисткой Лидою —И власть уныния больней и безмернее…Опять о Думе, о жизни и родине,Опять о принципах и точках зрения…А я вздыхаю по черной смородинеИ полон желчи, и полон презрения…1908Гунгербург

Послание третье

Ветерок набегающийШаловлив, как влюбленный прелат.Адмирал отдыхающийПоливает из лейки салат.За зеленой оградою,Растянувшись на пляже, как краб,Полицмейстер с отрадоюИз песку лепит формочкой баб.Средь столбов с перекладинойПедагог на скрипучей доскеКормит мопса говядиной,С назиданьем при каждом куске.Бюрократ в отдаленииКрасит масляной краской балкон.Я смотрю в удивленииИ не знаю: где правда, где сон?Либеральную бородуВ глубочайшем раздумье щиплю…Кто, приученный к городу,В этот миг не сказал бы: «Я сплю»?Жгут сомненья унылые,Не дают развернуться мечте, —Эти дачники милыеВ городах совершенно не те!Полицмейстер крамольниковЛепит там из воды и песку.Вместо мопсов на школьниковПедагог нагоняет тоску.Бюрократ черной краскоюКрасит всю православную Русь…Но… знакомый с развязкою —За дальнейший рассказ не берусь.1908Гунгербург

Послание четвертое

Подводя итоги летомГрустным промахам зимы,Часто тешимся обетом,Что другими будем мы.Дух изношен, тело тоже,В паутине меч и щит,И в душе сильней и строжеГолос совести рычит.Сколько дней ушло впустую…В сердце лезли скорбь и злость,Как в открытую пивную,Где любой прохожий – гость.В результате: жизнь ублюдка,Одиноких мыслей яд,Несварение желудкаИ потухший, темный взгляд.Баста! Лето… В семь встаю я,В десять вечера ложусь,С ленью бешено воюя,Целый день, как вол, тружусь.Чищу сад, копаю грядки,Глажу старого кота(А вчера играл в лошадкиИ убил в лесу крота).Водку пью перед едою(Иногда – по вечерам)И холодною водоюОбтираюсь по утрам.Храбро зимние сомненьяНеврастеньей назвал вдруг,А фундамент обновленьяВсё не начат… Недосуг…Планы множатся, как блохи(Май, июнь уже прошли).Соберу ль от них хоть крохи?Совесть, совесть, не скули!Вам знакома повесть эта?После тусклых дней зимыЛюди верят в силу летаЛишь до новой зимней тьмы…Кто желает объясненьяЭтой странности земной,Пусть приедет в воскресеньеПобеседовать со мной.1908Гунгербург

Послание пятое

Вчера играло солнцеИ море голубело —И дух тянулся к солнцу,И радовалось тело.И люди были лучше,И мысли были сладки —Вчера шальное солнцеПекло во все лопатки.Сегодня дождь и сырость…Дрожат кусты от ветра,И дух мой вниз катитсяБыстрее бароме́тра.Сегодня люди – гады,Надежда спит сегодня —Усталая надежда,Накрашенная сводня.Из веры, книг и жизни,Из мрака и сомненьяМы строим год за годомСвое мировоззренье…Зачем вчера при солнцеЯ выгнал вон усталость,Заигрывал с надеждойИ верил в небывалость?..Горит закат сквозь тучиЧахоточным румянцем.Стою у злого моряЦиничным оборванцем.Всё тучи, тучи, тучи…Ругаться или плакать?О, если б чаще солнце?О, если б реже слякоть!1908Гунгербург

Провинция

Бульвары

Праздник. Франты гимназистыЗанимают все скамейки.Снова тополи душисты,Снова влюбчивы еврейки.Пусть экзамены вернулись…На тенистые бульвары,Как и прежде, потянулисьПары, пары, пары, пары…Господа семинаристыГолосисты и смешливы,Но бонтонны[123] гимназистыИ вдвойне красноречивы.Назначают час свиданья,Просят «веточку сирени»,Давят руки на прощаньеИ вздыхают, как тюлени.Адъютантик благовонныйУвлечен усатой дамой.Слышен голос заглушенный:«Ах, не будьте столь упрямой!»Обещает. О, конечно,Даже кошки и собачкиКое в чем небезупречныПосле долгой зимней спячки…Три акцизника[124] портнихеОтпускают комплименты.Та бежит и шепчет тихо:«А еще интеллигенты!»Губернатор едет к тете.Нежны кремовые[125] брюки.Пристяжная на отлетеВытанцовывает штуки.А в соседнем переулкеТишина, и лень, и дрема.Всё живое на прогулке,И одни старушки дома.Садик. Домик чуть заметен.На скамье у старой елкиВ упоенье новых сплетенДве седые балаболки.«Шмит к Серовой влез в окошко…А еще интеллигенты!Ночью, к девушке, как кошка…Современные… Студенты!»<1908>

Священная собственность

Беседка теснее скворешни.Темны запыленные листья.Блестят наливные черешни…Приходит дородная Христя,Приносит бутылку наливки,Грибы, и малину, и сливки.В поднос упираются дерзкоПреступно-прекрасные формы.Смущенно, и робко, и мерзкоУперлись глазами в забор мы…Забыли грибы и бутылку,И кровь приливает к затылку.«Садитесь, Христина Петровна!» —Потупясь, мы к ней обратились(Все трое в нее поголовноДавно уже насмерть влюбились),Но молча косится четвертый:Причины особого сорта…Хозяин беседки и Христи,Наливки, и сливок, и садаСжимает задумчиво кистиА в сердце вползает досада:«Ах, ешьте грибы и малинуИ только оставьте Христину!»<1908>

При лампе

Три экстерна болтают руками,А студент-оппонентНа диван завалился с ногамиИ, сверкая цветными носками,Говорит, говорит, говорит…Первый видит спасенье в природе,Но второй, потрясая икрой,Уверяет, что только в народе.Третий – в книгах и в личной свободе,А студент возражает всем трем.Лазарь Ро́зенберг, рыжий и гибкий,В стороне на окнеК Дине Блюм наклонился с улыбкой.В их сердцах ангел страсти на скрипкеВ первый раз вдохновенно играл.В окна первые звезды мигали.Лез жасмин из куртин.Дина нежилась в маминой шали,А у Лазаря зубы стучалиОт любви, от великой любви!..Звонко пробило четверть второго —И студент-оппонентПриступил, горячась до смешного,К разделению шара земного.Остальные устало молчали.Дым табачный и свежесть ночная…В стороне, на окне,Разметалась забытая шаль, как больная,И служанка внесла, на ходу засыпая,Шестой самовар…<1908>

Ранним утром[126]

Утро. В парке – песнь кукушкина.Заперт сельтерский киоск.Рядом – памятничек Пушкина,У подножья – пьяный в лоск:Поудобнее притулится,Посидит и упадет…За оградой вьется улица,А на улице народ:Две дворянки, мама с дочкою,Ковыляют на базар;Водовоз, привстав над бочкою,Мчится словно на пожар;Пристав с шашкою под мышкою,Две свиньи, ветеринар.Через час – «приготовишкою»[127]Оживляется бульвар.Сколько их, смешных и маленьких,И какой сановный вид!Вон толстяк в галошах-валенкахЕст свой завтрак и сопит.Два – друг дружку лупят ранцами,Третий книжки растерял,И за это «оборванцами»Встречный поп их обругал.Солнце рдеет над березами.Воздух чист, как серебро.Тарахтит за водовозамиБеспокойное ведро.На кентаврах раскоряченныхПрокатил архиерей,По ошибке, страхом схваченный,Низко шапку снял еврей.С визгом пес пронесся мнительный —«Гицель»[128] выехал на лов.Бочки. Запах подозрительныйОбъясняет всё без слов.Жизнь всё ярче разгорается:Двух старушек в часть ведут,В парке кто-то надрывается —Вероятно, морду бьют.Тьма, как будто в Полинезии…И отлично! Боже мой,Разве мало здесь поэзии,Самобытной и родной?!<1909>