Бледный

— Что? — спросил он, хотя знал, что.

— Мы договаривались спросить супругу, а? Договаривались? Мне, в общем, незачем. Я своё знаю. Алиби нужно вам. Поэтому, попрошу уж вас, не ленитесь… Что у вас тут в углу за ящики?

— Юбилей в субботу, десять лет брака. Это жена купила, всякие штуки…

— Праздник где, здесь будет?

— За домом есть место, аллея и… мы созвали гостей. Всякое барбекю, напитки… Хлопотно.

— Поэтому, верно, спит? Шумим, а? Странно. Если б меня ночью взяли в милицию, я б надеялся, что жена меня ждёт. А вы?

— Что?

— Ваша супруга не ждёт вас?

— Спит мёртвым сном… Особенность такая. Даже если я крикну, проснётся дочь, или кто угодно, но не жена.

— Без криков… — Следователь стряхнул с сигареты пепел. — Просто тихонечко поднимусь и…

Сотовый на ремне у него пискнул, и он стал слушать, изредка отвечая кратко и резко.

— Жаль, — сказал он, вешая трубку. — Вызов. Некогда ждать. Хорошо бы услышать алиби. А я мечтал хоть подозрение в изнасиловании с вас снять. Облом, не вышло… Ваша жена будет ведь краситься, прежде чем выйти? — Он взглянул на часы.

— Будет.

— Что же, вам хуже. Вы в результате проходите по двум делам: и по трупу, что видели, и по Неёловой… — Следователь пошёл к выходу, но остановился. — Сказать, куда я? Ни много, ни мало — певичка убила любовницу мужа недалеко от вас. Как бы мне ни хотелось выяснить про алиби, нужно ехать, я на дежурстве… Вы извините уж, Пётр Игнатьевич. Не покидайте нас. Ладно?

И он ушёл в туман.

Сникший Девяткин закрыл дверь с чувством, что заслоняется от беды. Он хотел принять душ, но понял, что сил не хватит. Последние кошки-мышки вымотали его напрочь. В кухне он рухнул в кресло и забылся, когда же пришёл в себя, за стеклом опять висел клоун. В бешенстве он вскочил и кинулся вон из дома, чтобы наконец покончить с ним. Стылый туман охватил его, и он понял, что за порог не выйдет, страшно. Попятился, как от призраков. Затворив дверь, привалился к ней и глядел теперь сквозь холл на дверь чёрного хода, откуда веяло ужасом… Створка за спиной будто бы дернулась. С бьющимся сердцем он прошмыгнул в кухню, кинулся в кресло, и сжался там. Он чувствовал, что только в кухне способен быть собой, — в другом месте он будет жалкой, скомканной целью. Даже в окно не смотрел, зная, что, если заметит клоуна, не могущего быть там, просто с ума сойдёт.

Потом он вдруг понял, что слышит звук.

Звук походил на шелест.

В мыслях мелькнули шлейфы…

Так шумел бы дождь…

Он скользнул к окну. Дождя не было, с кровли капало… Звук явно был внутри, и он выглянул в холл, вслушиваясь…

Шум сверху… Так мог бы шуметь душ.

В беспамятстве он помчался туда, веря, что найдёт Лену… но, когда рванул дверь в ванную, оказался в тьме.

Пусто…

И душ молчал…

Он щёлкнул выключателем. Ванна, раковины, шкафы, халаты, полотенца, душевая кабина… и всё.

Он закрыл дверь и шагнул прочь. Уже был на лестнице, когда услышал шум с кухни — будто моют тарелки. Спускался, держась за перила, чтоб не упасть. Он пополз бы, если бы не боялся, что, столкнувшись с ужасом, предстанет перед ним таким маленьким. Он крался спиной к стене, а шум рос. Явно включили чайник… Он напряжённо выставил из-за угла пол-лица.

Опять за стеклом висел клоун, в кухне же не было никого.

Девяткин, пройдя к креслу, нашарил среди пустых банок полную и выпил. Шум теперь слышался в холле, и, чтоб не смотреть туда, он смахнул со лба пот и снова припал к банке. Потом нашел в холодильнике водку и стал пить жадными глотками.

Четверг

Очнулся он от звонков и шума стройки. Вместо клоуна снаружи кто-то всматривался, припав к стеклу.

Он взглянул на кухонные часы. Восемь. В висках давило, лучше б и не вставать. Но факт оставался фактом: он продремал до утра, теперь явились горничные.

Чувствуя дурноту, он побрёл к двери и, отпирая, вспомнил: у него труп в шкафу, а сам он грязен. Он отшатнулся. Нужно прогнать их… Но он уже их прогонял вчера.

Не пускать в дом слуг? Такое упорство будет выглядеть подозрительным. Впрочем, они зашли втроём, и, увидев Тоню, он ожил.

— Входите.

— Мы убираться, к празднику.

— Хорошо… — Он провёл рукой по грязной рубашке. — Я тут с машиной… сломалась… выпачкался… Тоня, можно вас? — он позвал её и пошёл наверх, озабоченно говоря: — Тоня, вы приберитесь в спальнях, я покажу как… — Войдя в спальню, он прежде всего спрятал Ленино письмо в бюро, затем, встав у шкафа и доставая оттуда новый костюм, сказал: — Я очень рад, Тоня.

— Мне, Пётр Игнатьич, передали… Спасибо! — Девушка, сняв куртку, осталась в джинсах и в топе, не скрывавших приятных форм, и стала закалывать перед работой волосы. — Хоть плачь! Фёдор Иваныч прогнал без рекомендаций… Если б не вы… Может, Леночка Фёдоровна напишет, что я гожусь на что? Ой, как вдруг всё! Ни денег, ни перспектив!

— Ты… — с ходу решал Девяткин, думая, что сейчас ему верные слуги на пользу, — не опасайся. Если согласна, я нанимаю. Будешь у нас… Вот… — он вынул пачку и отсчитал деньги. — Вот, за два месяца вперёд.

— Бог мой! — обрадовалась Тоня. — Говорят, нет счастья! Я не спала ночь, маялась. Но кто знал, да?

— Я сожалею. — Девяткин мялся. — Фёдор Иванович был неправ… Ты всегда была добросовестной и надёжной… лучшие качества.

— Пётр Игнатьич. — Она взяла деньги и зашептала: — На вас сердятся. Вы уехали, а они говорили, что выгонят вас совсем. Им мешает, что вас якобы любит Леночка Фёдоровна, дай ей Бог. Я не то что… а вы просто всех их лучше. Очень Гордеевы боялись, что вы разозлитесь, что Катя не ваша, и побьёте их. Это ж надо, каким вас считают — можете дочь бить! Владислав, правда, Фёдорович за вас: пусть, мол, сам решит… Злятся, что Катя с Леночкой Фёдоровной пропали, не отвечают на звонки ни деду, ни Глусскому-господину. Это мне сегодня горничные говорили. Я в тот день сразу после вас собралась и больше там не была. Я вам, что слышала, то и… вот… — Она отошла, продолжая: — Значит, как вы прикажете, Пётр Игнатьич. С люстры пыль, со шкафов, с ковров… вымыть стёкла, пол, постель сменить… генеральная, в общем?

— Да, Тоня, раз юбилей… — Девяткин вырвал из её рук покрывало, которое она стягивала с кровати. — Это не надо… Я почему поручил тебе спальни? Не доверяю гордеевским. Они могут шпионить, рыться, искать… Никого не пускай сюда. Убралась — и закрыла дверь, а ключ — мне… Впрочем, я задержусь сегодня и сам прослежу. Лена с Катей в городе, у них шопинг… И не хотят они видеть пока никого, ни Гордеевых, ни Глусского. Ты молчи об этом.

— Пётр Игнатьич, — Тоня закрыла ладонью рот, — могила!

— Ладно… — кивнул Девяткин. — Здесь в спальне… то есть постель не трогать, Лена приедет и собирается застелить сама… особым бельём, красивым. Брачное ложе… — хмыкнул он театрально. — И внутри: в шкафы, в бюро, в ящики, — чтоб никто, следи! К юбилею там… вещи.

— Вы ж меня знаете! — Тоня перекрестилась.

— Тебя б в правительство, — бросил он, — когда Союз растаскивали.

— Шутник вы, Пётр Игнатьич!

— В душ… — закончил он, понимая, что должен вымыться, чтобы избавиться хоть от наружной грязи. — Машину чинил… облился…

— Чую, вонь! — засмеялась горничная, вынув из сумки резиновые перчатки. — Мойтесь, не беспокойтесь. Я их, если сунутся, — она подмигнула, — шваброй!

— Молодец! — в ответ подмигнул Девяткин и отправился мыться. Слышны были голоса горничных, шум стройки и мурлыканье передвигавшей что-то Тони.

Будь что будет, решил он. Плевать, если ойа, ослушавшись, заглянет в шкаф. Он выдохся. Оставляя у себя Тоню, он вызывал кучу подозрений, пусть не связанных с дочерью и женой, но намекающих на особые между ними отношения, хотя для него она была просто прислугой, которой можно доверить чуть большее. Он знал, что, плати ей тесть, она б работала и на тестя. Деньги решают всё. Деньги — фактор, определяющий угол зрения на любой вопрос. Объективных зла и добра не бывает. Всё зависит от того, кто дает деньги. Сейчас он подкупил Тоню и мог ей верить — но только пока не появятся тесть и Глусский, намереваясь её перекупить.

В душе он сел на корточки под струю… Тоня возится в двух шагах от трупа и, если откроет шкаф, взвоет. Пусть… Ему вправду стало вдруг всё равно. Он понял, что ради этого, вырванного из страшной судьбы, сидения в тихом душе он и Тоню, вздумай она вопить, убил бы. Только б не мешали быть в одиночестве без проблем… В кармане его грязных брюк ныл сотовый.

Кто-то хочет его.

А он — не хочет.

Он был бы счастлив, если б душ растворил и смыл его, чтобы в старых заржавленных трубах на трехметровой глубине его не отыскали. Он слился бы с остальным дерьмом и транспортировался бы в отстойник (а после в речку) вместе со всякими Обски, Енкиными и прочими. Ему подумалось, что, если у людей единая канализация и твоя грязь сливается с грязью тех, с кем бы ты никогда не встал рядом, и тех, кто не встал бы рядом с тобой, — то люди ещё более едины в жизни, ведь жизнь создал более всемогущий, чем мы, творец. Подумалось, что человек, считающий себя высшим разумом и творящий машины, не видит, что его самого сотворил кто-то более сложный. При всём своём высшем разуме человек не может себя творить, может только подчиняться инстинкту — то есть тому, что вне разума, но сильней его. Смог бы лучший из разумов создать Катю? Нет. Он не создал бы и себя, признанного лучшим разумом. Значит, есть большее… Значит, именно это НЕЧТО заставило его убить… Для этого НЕЧТО он сам — ничто. НЕЧТО пользуется им как средством и, использовав, откидывает прочь… Раз так, то смерть Лены с Катей была кому-то нужна, а он, Девяткин, был просто средством? Выполнил и не нужен? Этому НЕЧТО плевать, что он в лучшем случае просидит до конца дней в камере, если тесть не убьёт его… НЕЧТО всех обрекает на смерть после того, как они выполнят свою задачу… Все смертны… И, раз он сделал то, что гарантирует ему последующее безделье в тюрьме, то он может надуть НЕЧТО, убив себя… Мысль принесла облегчение. Что бы ни случилось потом, он знал: есть выход.

Ведь умирать всё равно придётся.

Смерть он запомнил как гроб на стульях, где лежало что-то седовласое со сложенными руками, а рядом было много живых, ходящих туда-сюда. Ему защемили тогда дверью палец, смерть навсегда слилась в нём с болью.

НЕЧТО царит… Девяткин поставлен в ситуацию, когда в шкафу — труп, рядом — Тоня, а он прячется в душе и ждёт развития событий, зная, что в лучшем случае спрячет труп ночью, но не сейчас, не при людях. Почему обстоятельства одних прижимают, так что не пикнуть, а другим дают свободу: мол, гони свой мяч? Вот он сделал дело, но приз — Левитской. Кате вместо завидного будущего — смерть. Глусскому суждено богатеть, быть уважаемым. Владу теперь — наследство, что предназначалось сестре…

Некий порядок так непреклонен, что расставляет всех по местам.

Неужели то, что есть, — необходимо?

Неужели иного не может быть?

Удовольствия не на всех хватает? Но, если тяга к счастью у всех, то… кто не даёт этого счастья всем?!

ПОРЯДОК.

Этот порядок сейчас его топит. Этот порядок вынудит Тоню, если она обнаружит труп, завыть, как при апокалипсисе. Порядок заставит МВД поймать его. Порядок позволит ненавидеть его не только тестю, но и другим: Дашке, Сытину и Левитской. Этот порядок для всех — но не для него…

Он поднялся и вытерся. Превозмогая боль в висках, оделся и вышел.

Тоня трудилась в спальне: скребла, мыла стёкла — и улыбнулась, когда он, стоя в дверях, завязывал галстук и наблюдал за ней.

Жизнь одна, думал он, — значит всё просто: сойти сейчас вниз, чтоб не мешали, и вызвать милицию. Неудобства будут — но разве не было их у множества поколений, у миллиардов, что умерли и на чьи муки теперешним наплевать? Чего стоят их боль и счастье? Да были ли вообще их боль и счастье? Как бы и не было… Точно так же всем плевать, что он сядет в тюрьму… Поэтому-то всё просто. Если его жизнь не ценится, как не ценится и ничья жизнь (жалкого, выродившегося сброда потомков мифических сверхлюдей), — зачем цепляться за эту жизнь?

Кто он?

Функция: банковская, мужа, зятя и — скоро — функция заключённого. Его путь просчитывался — тем более что скоро каждый день будет равен вчерашнему и завтрашнему. Он — как все. Он — заменяем. Лена, выбрав Глусского, отнимала у Девяткина функцию мужа и отца Кати. Если его уволят, он прекратит быть банковской функцией. Ничего в нём нет, чем бы он отличался, что стоило б сберегать…

Хотелось бы обмануться, верить Кастальской и Марине, увидевшим в нём тайну.

Но, к сожалению, в нём тайн нет.

Он — банален.

По сути, он, как и все остальные — лишь мостик от одних героев к прочим. Как со времён Прометея дошёл лишь его пример, так когда-нибудь в океане безликих функций будущего объявится тот, ради которого все рожали, жили своей жвачной жизнью и издыхали в склоках, в горестях и трудах… Ведь каждый мог пренебречь законом и совершить то, что выделилось бы из заурядных дел, стало подвигом… Он и сам, вместо того чтобы по правилам гнить в детдоме, мог бы уйти странствовать и искать свой нешаблонный путь. Есть всякие чудики: кто не ест, кто телепортирует, кто странствует. А он вот, мечтая о своём, делал как все — в конце концов его и обтесали в стандарт. А дай он себе волю — может, стал бы всемогущим героем! Но он втискивался в нормы и сжался до размеров гроба, который в своё время опустят в могилу наряду с остальными стандартными… тогда как у Прометеев могил нет, они — бессмертны!

Порядок… Он пожертвовал всем порядку.

И что дал порядок?

Он и сейчас боится быть не как все, хотя фактически — уже не как все, нужно только открыться…

Выйдя в грохочущий туман, он надавил в смартфоне 02. Гудки уже плыли, когда от ворот двинулись фигуры, нагруженные свёртками и мешками. Он в панике вернулся в дом. Вот так же, если б он дозвонился, шагали бы от ворот они…

Он понял, что ещё не готов, и притворился чаёвничающим, когда горничная спросила, можно ли запустить гостей. Качки складывали грузы в холле, а тесть командовал. Девяткин безучастно смотрел в окно, сознавая, что это в данный миг самое оптимальное. Если бы ничего не случилось, если бы Лена с Катей были наверху или действительно отправились бы в Москву на шопинг, он вел бы себя точно так же — как зять, который знает о нелюбви тестя, поэтому и не намерен изображать учтивость. Который не может отцу супруги и деду дочери запретить посещения, но сам не будет искать сближения. Он смотрел в кухонное окно и слушал.

— Вот что… — Тесть злился. — Я привёз все, что просили Катя и Лена… Где они?

— Не знаю.

— Ты обещал, что позвонят… Звонили?

Он не отвечал.

— Молчанка? Мне объявлять их в розыск?

Девяткин налил себе ещё чаю.

— Не люби я их, — начал тесть, — я б тебя вышвырнул… Вон!!! — крикнул он вошедшей горничной и продолжил, стоя в дверях: — Твоя карта бита. Был бы ты нормальный, не торчал бы здесь… Я б тебе денег дал снять квартиру. Видишь ведь, жены нет. Разве, если б любила, скрылась бы? Ясно, что это знак тебе. Она ласковая — Лена, ей тебя жалко, как женщине. А ты пользуешься… Ждёшь юбилея? Позора? Понять не хочешь, что лучше б отпраздновали помол-вкус Глусским… Если у женщины десять лет к нему чувство, это ведь значит, чувство серьёзное… Ладно, хрен с тобой. Хочешь, я тебе должность устрою: в каком-нибудь банке зампредседателя? Только сваливай, я прошу… Или ты… — Тесть шагнул в кухню. — …Что-нибудь знаешь? Ты не паясничай. Если Лена заявит, что будет жить с тобой, — ладно. Я замолчу. Но помни, что ты дерьмо, если не дашь ей шанса. Сгинь ты — и через месяц она б стала женой миллиардера. Вникни, кто ты — и кто Глусский. Что ты им дашь? Глусский — всё даст… Ладно, будь ты богат, так сказать, внутренне, будь актёр, академик, личность известная, то я знал бы, ты компенсируешь каким-нибудь интеллектом, славой, какой-нибудь там духовностью. Но ты просто… — Тесть подошёл вплотную. — …Просто ленивый гад. На тебя не хочется тратить денег. — Тесть стоял в дорогой рубашке с галстуком, от него пахло парфюмом.

— Фёдор Иванович. — Девяткин отпил чаю. — Умирать страшно? Ответьте, мне крайне важно, я вас серьёзно спрашиваю: вам далеко за семьдесят… Страшно? Прошу, ответьте.

Тесть выдавил, багровея:

— Мразь…

— Я без сарказма и без намёков, — бросил Девяткин. — Но… Неужели вы, чувствующий рядом смерть, как все старики, не видите ничего иного, кроме того, что есть? Не видите ничего за гранью? Не видите, что ценности этого мира ничего не стоят, если есть смерть? Смерть сметает их — оттого и не стоят. Мы должны жить иначе, раз жизнь кончается смертью. Богатый на смертном одре знает, что ничего уже не нужно, голым пришёл он — голым уйдёт? Да тут мысль объективная, что вот копил я, строил, активничал — а смерти это не нужно. Вот если бы все богатства за мёртвым шли — дело другое… Может, ваша дочь мается, потому что в ней чувство — чувство чего-то высшего борется с внушаемым вами чувством, что главное в жизни — деньги? Вы думаете, ей на пользу ваши слова, что лучше б ты, дочь, вышла за Глусского? Вы не думали, что ей полезнее был бы диалог со смертью? В принципе, Лены с Катей и нас, Фёдор Иванович, уже нет; мы знаем, что время не остановишь и мы умрём, оставив все, что накопили. В две тысячи сорок пятом… нет, через восемь лет вас не будет, а через сорок лет — всех… всех нас. Не задумывались?

— Ты не мразь — ты хуже… — пробормотал тесть. — Ты, гад, опасен… и я волнуюсь. Где Лена с Катей, ты, ненормальный?!

— Нормы хотите? — продолжал Девяткин. — Норма когда-нибудь исчезает. Смерть, Фёдор Иванович, тоже норма. Главная норма. Богатым быть — норма, но не для всех. Бедным быть — норма не стопроцентная. И талантливым быть — не норма. Даже дебилом быть и больным — не норма. Но абсолютная норма — смерть. Все мрут. Скольких вы знаете бессмертных? И я не знаю… — Девяткин уставился за окно. — Скажите же, почему вы, любящий норму и злой, оттого что я ненормален, пугаетесь абсолютной нормы? Глупо. Смерть — норма норм. Зачем её избегать? Ко всем нормам, Фёдор Иванович, вы активны, а к норме норм пассивны. О смерти стоило б помнить в первую очередь.

Жизнь — окольный путь к смерти, давно сказано. Смерть — последний штрих в человеке. На кладбище, если даты кончины нет, страшно; но, если написано, что, мол, родился в тысяча девятьсот тридцатом, а умер в две тысячи каком-то, то человек — законченный с головы до пят, в душе тишь… Ведь, — заключил Девяткин, — норма норм породила всю иерархию прочих норм. Это система с низшими уровнями и с высшими. Я хочу сказать: если жизнь есть путь к смерти, то наша цель — правильно пройти его. Мёртвый всё оставляет, чем занимался, — и церковь святых отцов нам об этом же говорит… Значит, Фёдор Иванович, не мешайте вы Лене выбрать то, что она хочет. Может, её выбор лучше вашего, как вы думаете?

Тесть стоял, не находя слов, прежде чем выдавить:

— Идиот… Я все сделаю, чтобы дочь развелась с тобой. Надо будет, я тебя…

— Во имя нормы? — хмыкнул Девяткин. — Ради порядка? Вы и пытались. Я ведь под следствием. Меня вызовут вновь. Откуда они узнали? Кто, как не вы, донёс, что я подвёз сбитую? Но, знаете, с точки зрения смерти, всё — ерунда. Я понял. Вы тоже… при смерти вы забудете суету… И… вдруг ещё при вас, Федор Иванович, ваш порядок и ваши ценности рухнут? Все, до мельчайших? Были — и нет?

Тесть сказал, выходя в холл:

— Объявлю их в розыск. Завтра… если ты мне не скажешь, где они, я с тобой по-другому… больно.

— Вы присылайте всё, что нужно к юбилею, Фёдор Иванович, — закончил Девяткин. — Будет всё классно.