Бледный

— Сотрудничать?

— Это вам решать. Потому что когда я начну, будет поздно. Тогда вам вменят препятствие следствию…

Тут Девяткин слетел на пол, так как стул из-под него вышибли. Он, извиваясь, старался встать, чтоб не били лежачего.

— Стулья шаткие, — съязвил следователь и скривился. — Нет миллионов, чтобы купить новые. Может, ваш банк кредит даст на стулья, с которых не падают? Даст, не даст? Если мы им напишем, что их сотрудник падает тут со стула, может, дадут кредит? Ладно, сели… Скоро, бля, три часа. Продолжим… Мокрый вы, Пётр Игнатьевич, от чего? — спросил следователь, усаживая его.

— Адвоката… — бросил Девяткин, вновь оказавшись носом к носу с чехлом. — Я больше ни… Что у вас?

— То, что я собирался вас отпустить, но брюки… Описались, Пётр Игнатьевич? Обоссались? — заржал следователь, сев напротив. — Что значит, как нас учили, волнение и потерю контроля подозреваемого над телесными функциями — в результате чувства вины, тревоги и… всякой психики.

Следователь выглядел гнусно.

Это был типичный пример холерика, психически неустойчивого, обвиняющего других даже в собственных ошибках, срывающегося без причин, измышляющего нелепые версии, агрессивного, мнительного, злого. Это удерживало Девяткина от признания. Вероятно, будь вместо психа с пистолетом спокойный и без затей опер, который, раскрыв чехол, показал бы Лену или Катю, Девяткин сразу бы рассказал все, как есть. Может быть, и чехла не надо, но если б попросили спокойно и без надрыва, в рамках норм сыска — он бы всё открыл. Но объясняться с этим психом, который уже придумал собственный сценарий и требует лишь нужных доказательств, — значит, собственно, угробить себя.

— Я не волнуюсь… Я выпил пива, — сказал он. — Где адвокат?

— Пьют, знаете, неспроста, — гнул следователь. — Есть пиплы, пьют специально. Я вас бы, верите, отпустил. Что обоссались вы даже — пусть. Вот так. Я добрый… Если б вы вдруг не сунулись с адвокатом. Безвинный, он — как? Ничо, твердит, я не сделал. А чмо, как вы, начинает права качать… На фиг, по логике вещей, вам адвокат, если вы безвинны? Я вас, что, в чём-нибудь обвинил? Наркотик вам подложил в карман? Какую-нибудь улику? Бью вас? Зачем же вам адвокат? А, думаю, — адвокат?! Зачем? Стало быть, проболтаться, как вот в штаны нассал? Адвокат — значит, есть что скрыть? Прав я, Пётр Игнатьевич? Лучше — без адвокатов. Скажем, вы просто так про адвоката, от раздражения. Суд учитывает добровольность признания, вам это важно. Рассказать, что с маньяками в зоне делают? Режут… Кто тут, не скажете? — Следователь потянулся к молнии на чехле. — Посмотрим? Вам принести очки? Кто у нас тут? Марина, которую вы под джип? Или новяк? Вид мёртвых очень воздействует, прочищает ум. Иной, верите, ерепенится, а запрёшь его в морг с убитыми на ночь, он утром шёлковый. Кто у нас тут? Ваш кто?

Девяткин молчал, покрываясь потом.

— Нет, Пётр Игнатьевич, я не злой, — услышал он. — Я не буду вам до поры до времени устраивать ставки с жертвами. Я вам шанс дам. Нужно признание. И тогда вам не будут совать труп под нос. Просто скажете: как, кого и когда — и всё. Обещаю! Нам гуд — и вам. Нам гуд, так как получим премию и займёмся каким-нибудь новым чмо. Их масса — чмо, Пётр Игнатьевич. Как я понял, вы жуковский маньячок? А есть химкинский, битцевский, одинцовский… Что вы молчите? — Следователь вдруг вмазал ему пощёчину. — Оклемались? Жду. Бросим думать про адвоката и честно выложим все следствию. Хотя бы потому, что адвокат деньги слупит — и не поможет, ясно. Я куда лучше. Я вас разделаю под орех, сведу в КПЗ в кровянке… Вас знаете где нашли? — Он, подойдя к Девяткину, ткнул его в глаз, потом легонько в нос, чтоб кровь хлынула. — Пьяного подобрали вас, с кем-то дрались. Протокол писать?

Девяткин отводил лицо от ударов.

— А ну, сел прямо! — приказал следователь. — Играют в героев, не зная, что их дальше ждёт. А потом попадают в зону и пишут оттуда, что, если б знали, как тут будет, то рассказали б всё дяде следователю, чтоб скостить срок. Я вам попросту, как гуманист, объясняю, что будет… А будет хуже. Все вас там бить начнут. И почему же тогда нам, культурным, не пообщаться? У вас, знаю, высшее образование — и у меня тоже. Не думайте, что все здесь тупые качки. У нас люди с передовыми запросами. Фрейда знают… — Он вытянул из стола журнал. — Гляньте! Серьёзная пресса, название — «Психология», я выписываю. Я, вас встретив, кое-что перечитал. Интереснейшая картина! Точь-в-точь вы! — Он, пройдя с журналом к Девяткину, опустился на край стола. — Я сперва вам концепцию. Жалко, вы не психолог, но напрягитесь: и поучительно, и про вас… Был такой Зигмунд Фрейд в прошлом веке, и он сказал, что все действия вызваны сексуальной энергией. Всё — с секса. Прогресс вызван тем, что нормы и законы переводят секс в трудовую энергию, иначе все только б сношались… Много он умных вещей сказал. Главное, что у многих секс не переходит в трудовую энергию, не сублимирует. У этих всё только для удовольствия — ищут кайф, как вы. Девушек по дороге снимают, трахают, хотя есть жена, любовницы… То есть, одному на секс часа хватает, другие же в нём круглосуточно. Журнальчики покупают, видео смотрят, бродят ночами, чтоб найти женщину… ну, вы поняли. У вас ведь есть журнальчик? Есть? Работают лишь для виду — как вы в своём банке, чтоб главный свой интерес скрыть. Это всем известно, это обычно: много гормонов, парень идёт насиловать… Известно ли вам другое, Пётр Игнатьевич? Есть насильник — а есть маньяк. Здесь Фрейд. Теперь, прежде чем дальше… Смотри сюда! — Он врезал Девяткину в лоб журналом. — Что, говорить не хочешь? Брезгуешь? Что, богат очень? Знай, на следствии первое правило — отвечать. Хочешь, чтоб я учил тебя по мордам? Образованный — выбирай. Будем общаться или нет?

Девяткин, потупившись, закивал, чувствуя, как горит кожа.

— Я говорю, — вёл следователь, — что насильник — это насильник. А вот маньяк — другое. Маньяк — убийца.

Девяткин кивнул. Казалось, с ним идет игра в кошки-мышки, а сыр — в чехле с покойником.

— В Жуковке есть маньяк, — излагал следователь. — Завёлся недавно… Странно завёлся, Пётр Игнатьевич, после того, как погибла ваша попутчица и… Но нечего погонять коней, нечего… — он похлопывал по чехлу. — Здесь женщина, жуть красивая. Светленькая и стройная, грудь номер пять, блондиночка… Показать вам? Может, знакома?.. Ну, так знакома?! — гаркнул вдруг он.

— Воды… — произнёс Девяткин, чувствуя, что впадёт в истерику, если не сменит как-нибудь тему.

— Вы побледнели… — Следователь приподнял его за нос. — Отчего? Рассказать, где нашли? Представь, голую, чуть прикопанную, в леске нашли, вот недавно… свеженькая… Ты убил?

— Нет!!! — вскрикнул Девяткин, дёрнувшись, чтобы встать, и хотел уже объяснить про Лену, бросившуюся на шею, потом про нож и клоуна, и про бордюр, с которого неудачно слетел.

— Сядь! — толкнул его следователь. — Куришь?

— Да! — с готовностью ухватился он за повод к нормальному общению, хотя курить не хотел.

Следователь ткнул ему в рот сигарету и сам закурил. — Засиделись. Пора колоться… А что мы умные, докажу. Есть Эрос. Знаешь? Эрос — любовь. А знаешь про… — Он заглянул в журнал. — …Танатос? Он рядом. — И он похлопал вновь по чехлу. — Так смерть звать — Танатос. Теперь о том, почему ты убил, Девяткин… Фрейд пишет… или журнал пишет, но всё равно: «Стремление к удовольствию роковым образом является частью общего стремления живущего к возвращению в состояние покоя неорганической материи». Сложно? Я растолкую. Далее пишут: «Либидо втягивает в орбиту смерти… Эрос с Танатосом предстают как два инстинкта, чьим вездесущим присутствием характеризуется процесс жизни…» Понял? «Стремление к сохранению в покое, к прекращению внутреннего раздражающего напряжения находит своё выражение в сексуальном позыве, цель какового быстрей привести организм в состояние полной нирваны, то есть отсутствию всяких страстей и нужд». — Следователь мотнул журналом. — Наука! А по-простому, ты, когда хочешь секса, бесишься, а потом расслабляешься. Секс — расслабуха, да? Нет желаний, хоть подыхай. И спишь. Моя жена засыпает. Сон же, пишут в журнале, типа вид смерти… И тут начинается, Пётр Игнатьевич, главное… — Следователь склонился над ним. — Находится тот, кто, подобно вам, ловит кайф не только в том, чтобы трахнуть женщину, но и убить её — для нирваны. Себя — не убьёт, боится, а вот её — убьёт, чтоб, значит, её, как Будда, избавить от жизненных, дескать, мук. Нирвану ведь Будда выдумал. В смысле, что счастье — это не знать вообще нужд, как после секса.

В этом-то суть маньяка. Секс вообще — бой. Ну, а маньяк «логически завершает секс, добивая то, что без того насыщено». Женщину, успокоенную сексом, он убивает для полного и окончательного спокойствия. Ей на пользу. Чтоб хорошо ей было. Так маньяк думает. Это катарсис — очищение. Пишут, что возвышенное искусство очищает. Маньяка же очищает труп, который он считает итогом жизни, её венцом. Мы, с вами, Пётр Игнатьевич, что? Ищем удовлетворения — зная, что только трупы не знают нужд. Но мы боимся смерти. Своей боимся — а вид чужой на пользу. Было у вас ведь? Большое, пишут, блаженство и очищение в лике смерти! Возвышенное приходит на ум! Сдохла, мол, а я жив… И ревности нету. Убил — и знаешь, что ты у неё последний, так её трахнул, что ей никогда уже никого не захочется… — Следователь вплотную приблизил к нему лицо. — Какие ещё у маньяка чувства, Пётр Игнатьевич? А? Какие? Вы подскажите! Не дураки, поймём.

— Бейте… я не скажу… не знаю… — выплюнул сигарету Девяткин, поняв вдруг, что псих с ПМ под мышкой хочет, помимо Лены, взвалить на него все убийства на сексуальной почве в окрестностях Жуковки.

— Отказываетесь, что убили?

— Отказываюсь! — отрезал он.

— Где вы вчера, потому что уже, бля, четверг, а я всё тут с вами, были? И не трепаться!

— На работе.

— Ссаками пахнет! — Следователь, швырнув свою сигарету, прошёл за стол. — Из банка вы ушли в шесть.

— Я пил с другом… В баре.

— Какой бар?

— «Марс».

— Дальше!

— Я на такси…

Девяткин думал.

Допрос был о среде, о вечере. Он убил в среду утром. Стало быть, труп, который в чехле, найден тёплым? Закопанный же труп Лены или труп Кати в шкафу были бы к концу дня остывшими. Час «свежего» убийства установить просто. Следователь сказал: «свеженькая»… Здесь — не Лена! Девяткин вздохнул и выпрямился, как мог. Радость хлынула — он понял, что, если б нашли его близких, следователь давил бы жёстче.

Но, может, впрямь его хитро ловят и, пряча козырной факт, на него сваливают «висяки»? Мол, раз отрицал очевидное, так же будет лгать и в сомнительных случаях. Настораживало одно: если близких его не нашли, а следователь блефует, почему его бьют? Почему выволокли из дома, как пса? Так могли поступать с виновным, только с виновным…

Масла в огонь подливала гибель девушки, которую он подвозил. Если б не это, плюс вероятность, что Лену с Катей таят, как козырной ход, он сам повёл бы атаку, требуя адвоката. И всё же радовало, что в чехле не жена.

— После «Марса» вы сели в такси и… высадились гулять? Туман, а? Гуляется хорошо — с целями? Женщине рот зажал — и кайф. Туман, не надо даже в лесок волочь… Было, Пётр Игнатьевич? Где вы встретились? Что потом? Вы с ней до? после?

— К чёрту! — крикнул Девяткин, сопротивляясь тому, как упорно его топят.

Он думал: сказать ли о салоне? Кастальская многое вытрясла из него и многое предвидела — и могла всё открыть. Милиция к ней приедет. Вопрос: расскажет она им то, что чувствует, и поверят ли они ей? Но всё-таки салон — алиби. То, что он проторчал в салоне и даже там дрался, — алиби.

— Я был в салоне «Гнозис», — сказал он. — Малый Васильевский, три. Там вывеска. Гадалка. Кастальская Римма Павловна. Был у неё долго… А из Москвы уехал в одиннадцать. На такси. Номер не помню. О чем сожалею. Впредь буду запоминать приметы и номера автобусов… Виктор Игнатьевич, — поднял он голову, — если вы ей заплатите, она так увидит, что вы повесите на меня все российские убийства и, может быть, европейские. Она Фрейда знает.

Следователь шагнул к нему, чтоб ударить. Но он продолжал смотреть с усмешкой. Откуда-то взялась лёгкость — видимо, оттого, что в чехле не Лена или Катя, а кто-то чужой. Оттого, что поражение не состоялось, а он временно победил.

— Требую адвоката, — повторил он.

— Не рыпайся. — Следователь прошёл за стол и вынул лист. Девяткина опять охватил страх. Такой же лист, как оставила Лена. — Знаешь, что тут написано? Тут не Фрейд. Тут — за что таких сук, как ты, мочат…

— Требую адвоката, — твердил он.

— Понасмотрелись Америки, где про этих про адвокатов… — Следователь повёл плечом, поправляя ремни кобуры, и начал: — Тут заявление от гражданки Неёловой Александры Павловны. Ты её изнасиловал. К вам применили меру пресечения в виде задержания до выяснения обстоятельств. Словил? Адвоката по-прежнему звать? Будем колоться? Чистосердечное признание является смягчающим обстоятельством. В зоне будешь, бля, петухом.

— Бред, — твердил Девяткин потерявшим вдруг звучность голосом. — Я не знаю такую… Не знаю!

— Думаешь, ты один такой? Все врут, — следователь хмыкнул, — сперва… Понял, что я тебя здесь не просто так, а по факту, который пахнет серьёзнейшим уголовным делом? Как всё завязалось? Гибнет шлюха, ты её только что подвозил. Мы вызываем вас, вы открещиваетесь, ни при чём. Отпускаем. Вдруг этот труп, — кивнул он на стол, — и заява от пострадавшей. Не на меня, не на Сидорова — на вас…. Проблемное совпадение. Ещё в прошлый раз, Пётр Игнатьевич, стоило бы вас забрать в кутузку. Промашка… Сейчас бы и заявления не было, и убитой. Вам показать её?

Он мотнул головой.

— У вас доказательств нет. На этой… Неёловой… нет моих отпечатков… спермы нет.

— Нет. Потому что… — Следователь закурил. — …Пишет, что… Зачитать? Вы её, Пётр Игнатьевич, «в извращённой форме». Женщина в туалет сходила, рот сполоснула — и нет следов. Постирала одежду, чтобы отмыться. Думаете, будет с вашим дерьмом ходить? Я б вам руки не подал, не то что… Не любите вы, гад, женщин… Поправлюсь: любите, да не так… Адвокаты таких, как вы, защищать не рвутся! Женский вопрос — особенный. Вижу реакцию вашей жены, с ней тоже придётся общаться, как ни прискорбно. Дело серьёзное. Надо вызвать…

— Фото у вас есть? Истицы? — спросил Девяткин.

— Это другой расклад… — оживился следователь. — Опишете пострадавшую — следствие факт учтёт.

— Описываю. Лет тридцать, без макияжа, лошадиная внешность; может быть, бархатные штаны… Если и не штаны, то что-нибудь выходящее из ряда вон, что-нибудь простоватое, как у парня…

— Точно. — Следователь смотрел на фото. — Вы поумнели, будем работать. Вы мне напишете всё, как было. И вы пойдёте, Пётр Игнатьевич, в КПЗ с лёгким сердцем думать над жизнью.

— Когда я её насиловал?

— А ударение, Пётр Игнатьевич, на первом слове? Или на слове «её»? Ударение-то где? Если есть ещё жертвы, вы не стесняйтесь! Я ваш, поверьте мне, лучший друг! Как вас обрисую — так и пойдёте в суд.

— Пока эту… Неёлову… когда я насиловал? Не припомню… Чтоб сроки в заявлениях совпадали, — шептал Девяткин, поёживаясь. — Ведь разнобой, Виктор Игнатьевич, нам не нужен.

— Банковский спец! Любишь чёткость? Ты, Пётр Игнатьевич, — радовался следователь, — насиловал ночью, где-то под полночь в среду. Припоминаешь? Ай, как погано! Вышел ты от меня во вторник и, значит, день спустя опять за своё? Может, и эту узнаешь? — Следователь, рванув замок, так быстро открыл мёртвое выпачканное лицо с открытым синюшным ртом, что Девяткину почудилось, будто это Лена.

— Хоть ты трахал, — внушал следователь, — в темноте, может, и не видя её, но совет мой — признайся. Тут парадокс: чем больше признаешь — тем будет легче. Раньше тебе бы вышка. Сейчас же смертную отменили. Если пойдёшь случайным, пошлют в обычную зону, там тебя будут иметь. Представь: тебя, умного, который ходил в дорогом костюме и ездил на тачке в полета тысяч баксов, будут иметь в очко? Теперь дальше… — Он затянулся дымом сигареты, предвкушая сенсационное дело. — Другой случай, если рецидивист-маньяк. Таких ссылают в зону со спецрежимом, даже дают камеру на двоих-одного. К таким почёт от зэков и от начальства, как к ненормальным. Маньяки идут по другой шкале.

Девяткин думал.

Думал, что шквал, захлестнувший его, ширится. Всё, что вышло за рамки, чего он так старательно избегал, валится на него, подчиняясь безликой и непостижимой силе. Стоило случайно нарушить нормы — и на него накинулись беззаконие, анормальность, хаос. Его теперь видят под другим углом — как уголовника. Он сначала думал, что его задержали даже кстати — вдруг это шанс признаться? Все равно он признался бы завтра. Но факт оставался фактом: следователь его топит, сваливая на него все, что можно. На него обрушился кошмар, поскольку логика не свидетельствовала в его пользу. А в этом мире царит логика. Одно заявление от безумной, которая мстит за гибель подруги, вызывает версию о маньяке, версию укрепляют два трупа с его отпечатками в собственном доме… Значит, надо ждать момента, когда можно будет спокойно предоставить факты трезвому, обстоятельному уму, своему и сыщицкому. А это сложно. Сейчас и он не готов — и следователь пристрастен, необъективен… Плюс заявление истицы даёт повод к аресту, и ложь выяснится только завтра, когда их сведут тет-а-тет. До этого псих съездит к нему домой с обыском и найдёт всё…

— Я вас расстрою, — начал он. — Я не насиловал никого, увы! Есть алиби. Первое: нынче, когда её, вероятно, убили, эту вот на столе, — я был в «Гнозисе» у Кастальской, вдобавок я там подрался. Это плохо, но вот для алиби хорошо. Второе, когда, мол, насиловали Неёлову — а её не насиловали, она лесби, вы это поймёте, если проверите… — Да, она лесбиянка, и я уверен, если вы расспросите о ней, то убедитесь, чем она руководствовалась: она мстила мне…

В это время, когда я её, с ваших слов, извращённо, я был с женой… Жена подтвердит всё… Я её разбужу ради вас… — бросил Девяткин, боясь, что псих согласится. — Ещё я готов сдать кровь на анализ — но с чем сравнивать? Улик нет. Нет спермы, нет отпечатков… Вы можете силою наложить мои пальцы на труп и истицу — она будет рада! Можете взять мою сперму, можете мне подбросить наркотик… Делайте, что хотите. Мне всё равно. Плевать. Я даже не позвоню адвокату. Суд — любой суд — ваш бездоказательный и предвзятый материал не примет. Вы хотели, сломив меня хамством, выбить признания… И к тому же — я член семьи олигарха. В ход будут пущены все рычаги. Такие, что поломают все ваши версии вместе с вами, Виктор Игнатьевич.

— На семью вы зря надеетесь… — осклабился следователь. — Не спасёт она, зря верите. Наоборот. Не знаете…

— Знаю! — крикнул Девяткин. — Знаю, что кто-то просил вас — вас и ваше начальство — как-нибудь замарать меня. Может, просто был анонимный звонок, что, мол, «Форд» подвёз шлюху к тому месту, где её сбили. И я скажу вам, кто это сделал. Сделал мой тесть — Гордеев. Он думает, что я влез в семью без права… — Дальше Девяткин смотрел на стол, так как следователь начал расхаживать за его спиной. — Учтите, что тесть не молод, тестю за семьдесят. А раз я до сих пор в семье, значит, есть что-то, что сильнее тестя. Это мой шурин, влиятельный VIP, и жена моя, наследница половины того, чем старик владеет. Они не дадут меня утопить: жена от любви, поверьте, а брат её — защищая себя,своё реноме… — Девяткин чуть помолчал. — У вас нет улик, точно так же как у меня нет свидетелей, что вы били меня. Мы квиты. А в деле с Неёловой можно идти обычным порядком, без чрезвычайщины, не беря меня под следствие. Если я не вернусь домой, завтра влиятельный механизм спасения заработает, к вам примчатся адвокаты, вызовет прокурор… Что вы предъявите? Этот труп? Бред безумной?

Следователь мерил шагами комнату и молчал. Он мог ударить в любой момент и выбить факты, он мог рискнуть.

Стоило сунуть Девяткина в КПЗ — и завтра тайное стало бы явным.

— Однако, Пётр Игнатьевич, — сказал он, — пугаете? Никто меня не просил вас топить… Вы меня что, в коррупции обвиняете? Вас в нормальном, процессуальном порядке вызвали после гибели сбитой. После того, как вы — и не кто иной — подвезли её. Вызывали в связи с ней многих, а скандалите только вы. И на вас есть заявление, по которому я обязан вас задержать. Вы сами… у вас есть дочь? Представьте, она пишет, что её насилуют, пишет, кто, — а мы не чешемся. Да вы первый примчитесь к нам! А что мы вас так резко — это дух времени. Как иначе? На вежливости далеко не уедешь. В следовательской системе кризис, мы берём силой да интуицией… Мне тоже жить. По правилам я не должен вас отпускать до выяснения, то есть до завтра, пока я истицу не вызову и не устрою вам перекрёстный допрос… А у вас в банке что, не хамство? Со мною раз было: взял я кредит, а оплачивать — очередь, как в Союзе за мясом… и масса других крючков, за которые вы цепляете нас, заёмщиков. Я кредит закрыл, а оказывается, надо было вам заявление, что досрочно закрыл. Херня… Сняли тысячу, получается, чем честней — тем виновней, так? У вас, значит, что, заявления ценятся? Так и мы уважаем заявы потерпевших. Можно вас отпустить, ясно… Но дело сделано… Можно, впрочем, за деньги выделить комфортабельный КПЗ.

— А можно за деньги поспать дома? — буркнул Девяткин. — Мне б выспаться и прийти в себя. Я дам вам паспорт, если хотите… и заграничный. Не убегу. Вы не верите, правда же, что я маньяк? Зачем же…

— Пётр Игнатьевич, чему я верю и чему не верю, об этом не вам судить. Я не лезу в ваши личные или банковские дела, я ловлю вас только со стороны УК. С вами, думаю, что-то нечисто. Нету дыма без огня. Нету. Но для жены вашей… и вы хоть что-то дали бы ребятам, которые вас пасли. Вместо того, чтобы пасти настоящего маньяка, который мог изнасиловать вашу дочь, они полдня просидели в машине зря. Они не поймут, обидятся. Вы банку своему вот принесли бы прибыль, а вам сказали бы: зря вы… Вот ситуация… Они же могут сболтнуть, что я отпустил задержанного. Плохо… Поняли?

— Заплачу. Не обвините в подкупе? — через силу рассмеялся Девяткин.

— Тогда я вас сам сейчас отвезу… — Следователь помог ему встать и расстегнул наручники. — Заодно уж, позвольте, спросить вашу жену насчет алиби… Что, четыре часа? Но раз любит, встанет? Вы, Пётр Игнатьевич, дополнительно убедитесь в любви супруги…

Девяткин вновь сел на стул, глядя в его осклабленное лицо.

— А? — спрашивало лицо.

— Спросим… — прохрипел он.

— А может, — давил следователь, — останемся? Ноги не держат? Вдруг выйдет, что нам Елену Фёдоровну зазря будить? Вдруг не добудимся? Я, знаете, по-джентльменски не позволю себе вламываться в спальню к женщине и будить её, а милиции женского пола в Жуковке ночью нет, а?

Вместо ответа Девяткин поднялся.

— Добудимся… — бормотал он.

Главное, он сейчас выберется.

С некоторых пор события захлестывают его так, что непрестанно требуется выбор. Как будто бы он влезает на дерево, а ветки тоньше и тоньше, и близок миг, когда следующая развилка будет трагедией уже при любом выборе… Да, следователь лишает его шансов этой уловкой. Пожелай он остаться — следователь молча запрёт его и поедет к нему домой. Пожелай он ехать — обнаружится отсутствие жены и детский труп впридачу. Ведь и не соврёшь — дескать, не знал, что жены дома нет, — его ведь схватили в спальне.

Следователь вёз его на «девятке», пропарывая туман. Не встретилось ни одной машины. Оба молчали. Вылезли у ворот. Девяткин молча шёл к дому дорожкой меж газонов и слышал сзади шаги психопата. Остроносые туфли следователя, казалось, подгоняют его. Во тьме оба спотыкались. Но в доме горел свет, дверь была распахнута. Девяткин сначала испугался, но вспомнил, что оперы выволакивали его в спешке. В холле под яркой люстрой Девяткин остановился, заметив, что наверху дверь в спальню открыта. Он ждал каких-нибудь слов от следователя, но тот молчал.

— Я вынесу паспорт… и деньги вашим, — сказал Девяткин.

— Решим вопрос. — Следователь взмахнул рукой с сигаретой.

Девяткин скованным шагом побрёл к лестнице и поднялся, но, заглянув в спальню, снова спустился в холл.

— Пиджак в кухне.

Следователь молчал.

Без света, чтобы не обнаруживать залежи пустых пивных банок, Девяткин пошарил в кухне и, отыскав пиджак, вернулся в холл. Вручая паспорт и деньги, спросил:

— Хватит?

— Нет, — следователь осклабился. — Дайте хотя б десять. Три — мало, Пётр Игнатьевич, мало!

Девяткин спешно вынул пачку из портмоне и выделил дюжину тысяч.

— Вот…

— Это лучше! — Следователь сунул деньги в карман своих брюк и теперь рассматривал фото в паспорте. — Вы забыли ещё что-то.

— Да… — Девяткин помчался наверх в спальню и стал рыться в бюро, прислушиваясь, не скрипит ли лестница под ногами гостя. Ему казалось, что если он знает про труп в шкафу, то любой, кто войдёт, тоже будет это знать. Выбегая из спальни, он сбил со столика на пол флакон духов и, сотрясая лестницу, сбежал вниз. — Заграничный… — отдал он документ и вытер потные руки о брюки.

Следователь глянул и в этот паспорт.

— Ну, Пётр Игнатьевич?