Бледный

Он подождал, пока они ушли, и убедился, что успели сесть на автобус. Потом выключил люстру, возвращая в дом сумрак, закрыл дверь и прошагал к воротам.

В банке он понял, что ничего не может. Мир, прежде стройный, стал хаосом, и, выуживая деталь, он не мог отнести её ни к чему. Вещи, не сопрягаясь, плавали, как жуки в воде. Его охватило чувство, в которое он боялся вникнуть. Там таилась жуткого вида бездна. Сытину он отвечал кратко и невпопад. К обеду уже знал, что придется взять отпуск или отгул. Обед им привозили в банк. Но он вместе с Сытиным вышел в бар, и тот, втиснувшись за столик, спросил, в чём дело. Он не ответил и заказал еду, потом водку. Сытин взял кофе.

Выпив, Девяткин вдруг ощутил, как мрак в нём колыхнулся и рассеялся. Он закурил, закашлялся.

— Куришь?

Он лишь кивнул.

— И что с тобой?

— Так…

— Лена в порядке? — Сытин откинулся на спинку стула.

— Да, — произнёс Девяткин, налив себе ещё.

— Юбилей. Волнуется? Женщин волнуют события такого рода.

— Нет… не волнуется. — Он выпил. — Не волнуется.

— Ну, а сам ты как? Не отменишь праздник? Ты явно не в своей тарелке… Не спорь, я вижу.

— Да… — произнёс он и тут же поправился: — Нет, то есть.

— Что? Приезжать в субботу?

— Да… — сказал он и вдруг вскочил.

Показалось, что всё — сон.

Выйдя к стоянке, он сел в «Форд» и, услышав, что Сытин зовёт его, отмахнулся. Взял с места, вырулил и помчался, не обращая внимания на правила. Энергия в нём бушевала; туман, казалось, рассеялся. Пробок в этот час было мало. Он летел по Можайскому шоссе к Рублёвке, слушая по радио пошлую музыку — до того все упростилось в его душе. И всю дорогу попадал в струю, будто ему путь очищали. Улыбался, словно спешил на праздник. В Жуковке высматривал, не мокнет ли, как вчера, дева с плакатом. Но девы не было. Это знак, что не было ничего! Когда он подъедет, к нему выйдет Лена, выбежит дочь… да, дочь! Он радовался строительной суете близ дома — там как раз выгружали трубы. С ходу воткнул ключ в замочную скважину, отворил дверь, рассеял люстрой мрак, прыжками помчался вверх, открыл дверь в спальню… И увидел клоуна за стеклом, постель, послание Лены… Но Лена могла быть в ванной! Он ринулся туда… И вернулся трезвым. Хмель испарился. Жуть вновь пробила его холодным потом. Он побрёл к шкафу и, засунув в щель пальцы, коснулся детской ноги. Добрел через туман к машине, чтобы, постояв немного, пройти к яме, где сгнили трубы и сварщики что-то резали. Расслабил галстук.

— Живёте здесь? — спросил чисто одетый мужчина, видно прораб.

Он кивнул.

— Извините. Ко вторнику позабудете, что тут шумели и грохотали. Уйдём на север. — Он махнул планом, который держал в руках. — Несколько дней потерпеть.

— Вы говорили, — сказал Девяткин. — Или не вы… Работайте.

Он не помнил, как сел за руль, но помнил, что где-то до выезда на Рублёвку, затормозив, открыл багажник и выбросил в кювет бензокосилку Влада. Потом, взяв коробочку, переданную Владом для сестры, он и её швырнул туда же, подумав, что есть Бог законов, но нет божества, которое бы объяснило и разрешило ужасы непостижимые и невнятные. В его случае самым страшным было то, что он не по своей воле устроил эти ужасы, но теперь должен терпеть их — вовсе не «дни», как сказал прораб, но годы до смерти и, может, после, не зная, кому молиться, к кому взывать. Бог отпрянул в сторону — и оставил его над бездной.

Пробки не было и на обратном пути. В банке, лишь только он уселся на место, его позвали к Левитской. Глотнув из бутылки, купленной в баре, он явился к ней в кабинет. В сером пуловере и при галстучке, в бархатной юбке, с кольцом на пальце, модная с головы до пят, она писала, зная, что он вошёл. Но лишь подняла палец — мол, погодите. Потом отложила ручку долларов за пятьсот, сняла очки и с достоинством победителя предложила ему сесть. Он знал, что вызван, в общем-то, без причины — ей хотелось видеть его унижение. Она отпила кофе из маленькой чашки.

— Пётр Игнатьевич, где вы были? Пришлось за вас попотеть … Понимаю, что вы устали после проекта. Однако работы много. Отгул возможен лишь в сентябре. У вас ведь отпуск в сентябре? Прибавьте отгулы к отпуску. Это удобно. Но до этого нужно выложиться. Мы не можем дать повод сомневаться в нашей надёжности. Не следует расслабляться. Готовьте анализ крупных клиентов и… — Она отставила чашку: — Не отчаивайтесь. У вас хороший карьерный потенциал. По опыту знаю, все в конце концов добиваются своего. У нас замечательный тандем. Давайте работать, договорились? Ведь конкуренция — это корпоративный феномен не в меньшей степени, чем личностный. Важно не растеряться в мире меняющейся конъюнктуры… — Левитская откинулась на спинку кресла, показывая, что закончила монолог и он может идти.

Её кабинет всегда выглядел стильно. Едва появлялся новый дисплей, принтер, факс — они у неё уже стояли. Она по журналам следила за офисным дизайном и обновляла его, чтобы производить впечатление энергичного и продвинутого работника. Для того же и одевалась модно.

Но он давно знал: она паразит, ворующий идеи у других. Ещё он знал, что везде и всегда боссы — не столько специалисты, сколько краснобаи, полные самомнения. Разве она поставила его на место, предполагая, что он оценил её значимость? Теперь, на фоне трупов и разверстой у ног бездны, Девяткина только смешили все её хитрости. Он верил, что личный его крах глобален — бездна разверзлась не только для него, но и для всех.

— Вы замужем? — спросил он. — Муж респектабельный и доходный? Есть дети? Двое или меньше? Квартира в лучшем районе? Отпуск в лучше время, шопинги? Всё? И в этом жизнь? Вы когда-нибудь видели смерть? Не в кино, наяву? Нет, вы не видели. Потому что у вас есть ум, а мудрости нуль. Когда смерть приходит, тогда иначе… Тогда вы смешны с вашими ценностями, качеством жизни, карьерой. До чего же смешны! Бред какой — думать, что я чувствую то же, что и вы, что мне нужны деньги. Мне они не нужны. Понимаете?

Вернувшись от Левитской, он опять сел перед своим дисплеем, глядя на схемы, но делать ничего не мог. Столкнувшись со смертью, он понял, насколько схемы и жизнь — разное. Встал у окна, глядя на уличную толпу.. Толпы снуют — а зачем? Когда-то Египет и Вавилон тоже что-то строили — и исчезли. Исчезли Хеопсы с Навуходоносорами… От смерти не убежишь. Бегаешь-то не ради себя, но для какой-то вселенской схемы: общественной, политической или иной. А сам гол пришёл — гол ушел. Сам лишь стареешь и умираешь. Зачем весь этот якобы мировой прогресс Лене? И Кате — зачем? Ему теперь — зачем? Он плакал… Заглянула сотрудница и, не спросив его ни о чём, исчезла. Он опять приложился ко взятой в баре бутылке. День завершался. Он так и не пришёл в себя и не понимал, как быть. Последний час он провёл в кабинке, на унитазе, свесив голову, уперев локти в бёдра. Плеск струй его усыплял. Затем отправился к Сытину, упросил сходить с ним в бар снова. И снова молчал, только пил, но остаться с Сытиным не пожелал, а молча достал ключи от машины и показал, что едет. Странно, но он не опьянел. Сытин стоял рядом с «Фордом» и, когда тот завёлся, спросил:

— Был у тебя начальник отдела кадров?

Девяткин отрицательно покачал головой.

— Я слышал, — продолжал Сытин, стоя в плаще, высокий, толстый, — ему звонили по твоему поводу из милиции. Что конкретно, он не сказал. Загадочность есть суть кадровой службы. Но через день кадровик выболтает нам всё. Можно и Ксюшу — он к ней неравнодушен — попросить всё выведать. Если нужно. Ты-то знаешь, в чём дело?

— Убил, — сказал Девяткин, — и вот, копают.

Сытин курил.

— По крайней мере, если ты шутишь, всё не так плохо? — спросил он. — Жить будем? Я почему об этом? Что-то с тобой случилось. Ты совершенно не в своей тарелке. Ты первый раз за рулём пьяный, и в банке пил. А то пойдём ко мне? Я тебя отпускаю только потому, что пробка не даст набрать скорость. Лене привет, целуй от меня! — Он махнул рукой с сигаретой и зашагал прочь.

Девяткин следил за ним в зеркало заднего вида. Сытин мудрый, с ним славно. А мудрый — потому что видел смерть. Он пережил два инфаркта и вдобавок был диабетиком. Он вряд ли смог бы работать, если б не его сверхспособности — норму недели делал за день. Девяткину хотелось пойти к нему и заснуть в холостяцкой квартире под звуки Моцарта, как бывало раньше, когда они вдруг засиживались. Хотелось… Но смерть накладывала табу. Смерть требовала разбираться с ней. Катя начнёт попахивать там, в шкафу, а он не решил, что делать… Вообще-то он понял: вряд ли домой поедет. Он должен явиться туда с решимостью, — но пока её нет… Что, неужели из милиции был звонок? Следователь из Жуковки? А зачем? Зачем звонить в банк? Зачем эта спешка, словно пытались его разыскать? Ну, нашли, спросили: у вас Девяткин? Дальше что? Ничего не сказали. Так бывает, когда хотят взять преступника неожиданно…

Вдруг следователь шастал по его дому? Вдруг к нему идут уже из соседнего ОВД? Он вынул ключ из замка зажигания, вылез из «Форда» и зашагал в проулок. Не озираясь и глядя в землю, шёл, пока не свернул в другой. Значит, у него есть время до СИЗО, пусть ищут… Но если всё-таки он ошибся и не нашли, а следователь звонил по поводу сбитой девушки? Девяткин вспомнил о номере, который погибшая записала в его смартфон. Он позвонил.

— Салон Кастальской, — услышал он пение.

— К Римме Павловне.

— Вы записаны? Надо вам записаться, — пел невидимый голос. — Запись — пятьсо-от, и-и вам назначат.

— Срочно.

— Срочно — пять ты-ысяч.

— Я от Марины! — крикнул Девяткин.

— Ладно, — сказал голос без декламаций. — Секунду… Так, Римма Павловна ждёт вас. Адрес таков: Малый Власьевский, три. Там вывеска.

Он шёл по старой Москве, надеясь, что Римма Павловна — та, с кем он поговорит свободно и без последствий. Он даже с Сытиным напрягался, чтоб вдруг не раскрыться. К кому ещё он понёс бы свой страшный груз? Кастальская знала сбитую, но его не знала. То есть, с Кастальской он мог в одностороннем порядке облегчить душу, это дало бы ему стратегическую информацию для встречи со следователем.

Потому что, если он когда-то признается, а иного пути нет, Марину тоже сочтут неслучайной жертвой. Он понял, что и сам вряд ли поверил бы человеку, если с ним связаны сразу три смерти, а он уверяет, что не причастен ни к одной.

Дом был старым — в нём когда-то жили знаменитые актеры и прочая культурная элита середины века, о чём говорили мемориальные доски. Вывеска на подъезде зазывала в салон «Гнозис». Охранник открыл ему, и Девяткин сразу погрузился в магию многочисленных мелких лампочек, длинных лент, колышущихся висюлек, блёсток, шаров, талисманов, символов, фолиантов на полках, кресел, девичьих хитонов и музыки. Захотелось спать. Он сидел, дожидаясь вызова, и читал на тумбе текст, набранный модерновым шрифтом, но одновременно с претензией на старину:

В БУДУЩЕЕ БЕЗ СТРАХА

Кастальская Римма Павловна

Ясновидящая. Высшая категория магии.

Предсказательница. Целительница.

100% гарантии в сложнейших делах.

Профессионально и без обмана.

Любовная магия: приворот, сохранение брака, избавление от измен. Уникальная защита на союз. Устранение негативов: избавление от депрессии, сглаза, порчи, проклятий.

Бизнес: успех, везение, привлечение денег.

Авторская методика. Результат 1 день.

Письменная гарантия.

Рекламой магии были заполнены все СМИ. Казалось, ужас и боль в мире существуют лишь потому, что есть люди, которые не удосужились сходить к магам и прозорливцам. Девяткин относил этот бизнес к разряду психологических, считая, что на некоторых граждан больше действуют магический антураж и колдовские заклинания, чем фармацевтика и классическая медицина. Он не ждал от магов ничего сверхчеловеческого — будь в них сила, они бы устроили своё счастье по-другому, не принимали бы весь день несчастных и не выкачивали деньги из клиентуры. А если их цель — помогать людям, как они любят говорить, они могли бы улучшить мир каким-нибудь другим способом. Он знал, что ни один колдун не исправит случившегося лично с ним: трупы в его доме будут трупами до Второго Пришествия… Один лишь охранник — опровержение притязаний на сверхъестественную мощь тех, кто, обещая спасти других, не может спасти себя.

— Как там? — спросил он деву и, услышав, что у Риммы Павловны посетитель, сказал, что явился не на сеанс.

Дева ушла и скоро вернулась, чтоб проводить его. Он попал в сумрачный кабинет, забитый символами, спиритическими и оккультными штучками, магическими шарами. Слышался звук ситаров, пахло ладаном. В массивном кожаном кресле медитировала дама лет сорока; другая, молодая, в хитоне, с цепью на шее и с диадемой на лбу, занималась каким-то камланием, но сбилась при его появлении. Руки её застыли, выпал и покатился шарик, поблёскивая в свечах. Она шмыгнула мимо Девяткина в дверь.

— Вы Римма Павловна? — попытался он остановить её.

— Не могу вас принять, — бросила она на ходу.

— Стойте! — закричал он. — Знали ли вы Марину?

— Знала, — ответила колдунья, открывая другую дверь.

Он втиснулся в офис типа бухгалтерского: дисплей, шкаф с папками, телефон, факс, принтер, стол, кресла — всё современное. Магией здесь и не пахло — здесь пахло бизнесом. Она пятилась в ярком свете, блеск её диадемы слепил глаза.

— Что с вами?

— Не подходите!

— Я враг вам?

— Охранник!

День назад он посмеялся бы. Теперь испугался, даже вспотел.

— Не надо, — попросил он.

— Да. — Она уперлась задом в стол, отводя назад руку.

— Не понимаю… — сказал он.

— Вам ведь гадали… — напомнила Римма Павловна. Отчество ей явно не шло - из-за молодости.

— Мне гадали… Помню, что нагадали: я неудачник, в тридцать пять лет пик успехов, далее спад — до самой смерти.

— И… что вы сделали?

— А ничего… Боитесь? — Он усмехнулся ей и вдруг почувствовал на плечах чью-то тяжесть. Он инстинктивно дёрнулся — охранник сполз по стене, откинутый, словно молотом.

— Я его едва тронул… — объяснил Девяткин и отлепил пальцы Риммы от кнопки. — Но зачем вы его вызвали??! Что я сделал?!

— Вы знали о вашей силе?

— Силе? — Он удивлённо сжал ей локоть.

— Не надо! — вырывалась она, но смотрела не в его лицо, а под ноги.

— Я что, чумной? Не разыгрывайте, чёрт, пьес! Я пришел не на магический сеанс, не надо тайн и недомолвок, я за них денег не платил! — Но, увидев своё лицо в зеркале на стене, отчаянно злое и бледное, он сказал: — Простите.

— Вы, — она сделала от стола шаг, — уходите?

— Нет. Но скажите, что именно вас пугает… — Заметив, как шевельнулся охранник, он связал ему за спиной руки скотчем, скотчем же залепил рот. — Скажите… Хоть… я не за тем пришёл.

— А то, что вы потом меня обвините, — отозвалась она, — в ваших бедах… Мне сказать нечего, у вас всё… прекрасно.

— Врёте!

— Вам ведь гадали. Всё так и есть.

— А как «так»?! Смотрите в глаза! — прикрикнул он.

Она рассматривала пол.

— Издеваетесь? — произнёс он. — Или же набиваете цену?

— Всё началось, — бормотала она, — то, что вам гадали.

— То есть моя судьба летит под откос?

— Весь мир, — сообщила она. — Весь мир.

— Вы это видите?

— Вижу… Это многие видят, это не новость, об этом уже пишут.

— А что со мной? — скривился он. — Сглаз? И я буду должен ходить к вам, каждый визит полета долларов?

— Я не смогу вас вылечить…

Девяткин, приблизившись, схватил её за плечи.

— Что со мной? Что? Какая-нибудь не та структура?

— Если честно, — она дрожала, и он чувствовал эту дрожь, — в вас нет структуры.

— Глупость какая, — сказал Девяткин. — Я ведь имею форму, а любая форма поддерживается структурой. И если формой я человек, — я и структурно человек… Вы лжёте, чтобы запугать меня? — Его голос звучал все тише, лоб покрывался потом. — Знаете… нет, вы не видите ничего, ваш промысел — только гипноз; вы внушаете все, что вам нужно, лишь бы обращать клиентов в дойных коров.

— Я вас боюсь, поверьте! Вас бы все боялись, знай они…

— О чём?!

Ведунья, побледнев, ослабла в его руках, и он чувствовал, что страх этот неподделен.

— В вас нет… структуры… — повторила она. — Поэтому и детей нет.

— А что есть?

— Нечто. Вы эмуляция человека… мистификация.