Здоровье и долголетие. Исцеляющие методы В. В. Караваева

И в самом деле, теперь я понимаю — Саша был прав: «удовольствие», тем более острое, не имеет никакого отношения к «удовлетворению», тем более глубокому.

Чем удовольствие отличается от удовлетворения

И в самом деле, если, абстрагируясь от прозы жизни, задаться вопросом: чем же все-таки удовольствие отличается от удовлетворения?

«Философ» Саша пояснил мне это так: «Мы получаем удовольствие от вкусной еды, от прочитанной книги, от секса, наконец. А вот удовлетворение у нас рождается во глубине нашей души, от жизни нашей. Если нет удовлетворения — хоть под поезд, как Анна Каренина».

«А может человек получать острое удовольствие от наркотиков?» — спрашиваю я доморощенного философа.

«Может! Подсаживается он на это. Может подсаживаться на что угодно — это вопрос правильного воспитания, поскольку детей никто сейчас особо не воспитывает в аскетизме, то они в раннем возрасте получают удовольствие от чего только можно: нюхают, к примеру, клей. Удовольствие сомнительное, но тоже кайф. Дети вообще по своей природе экспериментаторы. Экспериментируют они и с удовольствиями».

Я говорю Саше-философу: «Однако проблема возникла не вчера и не сегодня. Можно, наступив на горло своим чувствам, отказаться от удовольствий, посчитав их проделками дьявола, и уйти в монастырь. Можно избрать иной путь — “начать воспитывать свои и чужие чувства”».

«Вот-вот, — радостно подхватывает он. — В принципе этим самым у нас в стране советской и занимались: свои и чужие чувства воспитывали. Однако на деле чувства не воспитывали, а просто отказывались от них как от ненужного буржуазного пережитка — старого хлама, наследия проклятого прошлого. Такие «правильные» люди, как правило, и болеют чаще. Понятное дело почему — на поверку они совсем не правильные, а зомбированные. Хочется собаке Павлова кусочек мясца, а нет — экспериментаторы все не дают, держат у собаки перед носом, ждут пока нужное количество слюны выделится. То же самое и с нами проделывали. Хочешь сладко спать и вкусно есть — стань сначала «настоящим человеком». А зачем «настоящему человеку» такие излишества? Он забудется сном, поглотает вонючую жижу и опять за свое — работать, работать, работать и все на благо Советской Родины».

«Но подожди, — говорю я Саше, — я уже понял, что такое удовольствие и с чем его едят. Ты мне объясни другое — что такое “удовлетворение глубокое”, которым Брежнев, по твоим словам удовлетворялся?»

«Удовлетворение — это и не чувство вовсе, а состояние души. Когда нет удовлетворения от жизни, то ты можешь человека развлекать всячески. Можешь вывалить ему гору всяких удовольствий. А ему все как не в коня корм. Он будет делать вид, что получает наслаждение от удовольствий всяческих. А у самого будут кошки в душе скрести».

«Откуда ты это знаешь? На собственном опыте обжегся?» — это я так, для проформы, Саше возражаю, а сам, конечно, понимаю, что прав философ.

Саша же чувствует, что я внутренне соглашаюсь, и распускает хвост: «Когда же у тебя удовлетворение в душе, тебе никакие трудности нипочем. Плевать тебе на них с высокой колокольни. Тебе и удовольствий не надо. Когда в душе цветут цветы, тогда и жизнь иная».

Империя чувств на караваевской кухне

Но вернемся к Караваеву и его системе. Думается, Караваев и в самом деле получал «глубокое удовлетворение» от того, что испытывал себя и мог переломить патовую ситуацию в свою пользу. И в самом деле, в душе Караваева, наверное, пели райские птицы, когда он, встретившись с трудностями, преодолевал их. А может Караваев и вовсе не замечал этих трудностей, как святой подвижник. Кто теперь скажет?

Но Караваев вовсе не чурался удовольствий и жизненных благ. По крайней мере не отвергал их сразу как стойкий коммунист. Помнится, чтобы вытащить одного художника-наркомана он долго выспрашивал у него, лежащего в полубессознательном состоянии на полу в своей мастерской, что он любит больше всего на свете. И добился-таки ответа: французский фруктовый шоколад с коньяком и апельсины. Караваев срочно послал одного своего ученика, второго, чтобы они во чтобы то ни стало достали ему плитку фруктового французского шоколада с коньяком и апельсины. Был тогда не сезон, да и вообще в стране нашей поди достань деликатес, когда надо. Когда же принесли ему искомое, он при помощи этих фетишей вытащил нашего наркомана. Дал ему сначала понюхать шоколад, потом разломил его и дал попробовать, и жизнь вернулась в тело художника. Прожил художник-наркоман много лет после этого. Талантливый мужик был. Много разных картин нарисовал; и скульптор был талантливый. Однако осталось у него нечто эмоциональное и несдержанное в душе. Как мог справлялся он с этим, уже сам после смерти Караваева. Да вот совсем недавно угодил под машину. Выбежал ни с того ни с сего на пустую проезжую часть и, надо же, под единственный грузовик попал, невесть откуда взявшийся. Шофер увидел, что сбил человека, и дал газу. Провалялся художник у обочины часа два. Мимо машины проезжали, объезжали, но никто не остановился. Помер на дороге художник… Шофера грузовика потом уж нашли.

Караваев уделял большое значение и тому, как выглядит пища, какой она имеет вкус и запах. Караваевская кухня была не похожа ни на что. Кто хоть раз отведал его блюда, приготовленные по его рецептам, а лучше — приготовленные им самим, свидетельствовал, что ничего подобного он не едал. Караваев словно играл со вкусом, умело обыгрывая вкусовые комбинации. Откуда у него такое умение? Вкус порой получался совершенно неземной. Я думаю, что и при помощи своих необычных блюд он вытащил с того света не одного человека.

Пробовали ли вы варенье из огурцов? «Огурцы — совершенно неземные: когда их выудишь из банки, они словно персики, когда их пробуешь, то невольно закрываются глаза и хочется мурлыкать», — сказала одна девушка, впервые попробовав это караваевское лакомство.

А пробовали ли вы варенье из апельсинов с корицей и другими специями? Я думаю, стоит попробовать. Но где взять рецепт? Примерный рецепт можно восстановить, но точный скрыт под спудом времени, и до него так же тяжело добраться, как до секрета «верескового меда». Коронное блюдо Караваева — это компот из фруктов, заправленный расщепленным молоком, изюмом, орехами, финиковым повидлом и специями. Это густое лакомство можно намазывать на караваевские бездрожжевые хлебцы и на золотых блюдах подавать в лучших ресторанах Европы.

Караваев выпекал овсяное печенье, которое, я думаю, не едал ни один монарх. На газовой плите, на кухне у Караваева, стояли два крупных красных кирпича. Они, нагреваясь, давали «ровное» тепло, которое воспринимала особая чугунная сковородка. Караваев заливал прогретые овсяные хлопья особым сладким соусом. И, дождавшись пока стечет лишняя влага, бросал эту массу на сковородку, зачерпывая большой деревянной ложкой. Закрывал крышкой, и через семь минут печенье начинало слабо «постанывать» под крышкой и по всей кухне разливался ни с чем несравнимый пряный аромат гвоздики, кардамона, аниса и печеного хлеба. Печенье водружалось на изысканное блюдо и подавалось к столу. Гости удивленно таращили на него глаза, руки сами тянулись к неизвестному лакомству, рот открывался, не подчиняясь воле хозяина, и язык ощущал ни с чем несравнимое блаженство. Гости съедали все до последней крошки. После этого присутствующие, как по команде, устремляли свои огненно-сладострастные взоры в сторону сковородки и кирпичей и настойчиво просили, требовали, молили о добавке. Можно понять генерала, впервые отведавшего геркулесовой каши у Караваева и воскликнувшего, что она достойна Нобелевской премии!

О тех, кто подхватил «знамя» Караваева

Некоторые караваевцы изощрялись, особенно женщины. Они готовили всяческие изысканные кушанья по методу и рецептам Караваева и кормили ими своих удивленных мужчин: внутри запеченной в духовке картофелины неожиданно обнаруживался фруктовый или овощной шарик с пряной начинкой. Позиция самого Караваева была такой: пища должна быть изысканной, вкусной — это так, но на приготовление пищи не стоит тратить много времени. С пользой дела время можно потратить на другие вещи. Караваев любил зразы, но предпочитал их покупать в кулинарии на Арбате.

Да и сама жизнь не давала Караваеву ни продыху ни роздыху. Так, его переправил в Болгарию адмирал, без визы, на собственном корабле, где Караваев лечил крупных болгарских сановников… заодно демонстрируя им на пляжах Золотого песка йоговские асаны. Во время болгарского «визита» была достигнута договоренность, что, приехав в следующий раз, Караваев поможет больным членам семьи Георгия Димитрова — бывшему генсеку Болгарской Компартии. Уровень-то какой! Однако наши медицинские чиновники-партократы всполошились: «Не пустим! Это что за самодеятельность!»

Были уже куплены билеты, было приглашение, была виза оформлена, были штампики все нужные проставлены. Караваев пришел домой с новеньким, только что купленным ярко-красным чемоданом — по-советски дермантиновым, но не по-советски красным. Тут и узнал, что его вызывают за два дня до отъезда в отделение милиции — какая-то формальность, что-то там с паспортом. Пошел и не вернулся. А вскорости — умеют быстро делать, когда хотят — оказался подследственным и невыездным по статье «незаконное врачевание». Дальше читатель знает: суд и психушка, отравление и смерть.

Вы думаете, караваевцы перестали изощряться в кулинарных изысках после смерти Караваева? Если вы так думаете… то ошибаетесь. Я, правда, не знаю, получали ли они от этого только удовольствие или еще и удовлетворение. Последнее — вряд ли. После смерти Караваева все как-то сникли, думали, наверное, что он будет жить вечно.

Дело Караваева, вроде, подхватил Дерябин — его ученик. Нельзя лечить людей — так будем лечить коров. Коровы болеют маститом, гной сливают в общий бачок. Все это пьют граждане великой страны. Молоко должно быть действительно молоком, а не кладезем микробов и антибиотиков, которыми колют коровье вымя. Как ни парадоксально, но и такие «праздничные» идеи пробивали себе дорогу с большим трудом. В Дерябина стреляли, но не попали, резали ножом, но не зарезали.

Дерябин на заре перестройки стал создавать свою ферму. Это ему, вроде, бы с превеликим трудом удалось. Идея была простая: добыть у коров экологически чистое молоко. Маститы лечить караваевскими натирками, усовершенствованными для коров. Идея по-советски правильная: все для людей!

Однако колхозники и начальники колхозников смотрели на это «коровье» дело скептически: «Да кому это надо!», а Дерябину шептали доброжелатели: «Что, тебе больше всех надо?»

Местный святой Фома посоветовал парня лечить так же, как корову

Вот молодые люди: сыновья и дочки караваевцев, посмотрев на это все, посоветовавшись с Дерябиным, поехали было в Сибирь коров лечить — подальше от начальства. Поезд до Красноярска шел двенадцать дней. Ехали в обычном плацкартном вагоне. Лето. Баки с аммиаком от жары откупорились, и знакомый каждому караваевцу запах наружной натирки стал распространяться по вагону. Пассажиры взроптали, и энтузиастов выкинули из вагона на полпути от места назначения. Доводы, что это «лекарство», не помогли: «Знаем мы этих лекарей — потом ногами вперед из вагона вынесут».

Что делать? Стали искать близлежащий коровник и хозяйство, которое согласилось бы провести эксперимент. Подозрительно отнесся к странным визитерам начальник колхоза: «Вот если вы Машку вылечите, тогда посмотрим». Чтобы корову часом не подменили, местный ветеринар намалевал масляной зеленой краской у нее на боку огромную цифру «1». Машка была доходягой: все вымя в маститных блямбах, ноги не гнутся, копыта гниют, из пасти течет. Мазали Машкино вымя руками, а она орала как проклятая, брыкалась. Еще бы — щипит же аммиак. Поили Машку караваевским травяным отваром. Давали мел пожевать. В общем, выхаживали, как дитя. На это дело, как на представление, приходили посмотреть местные: ребятня, бабы и пьянь.

Улучшений у Машки все нет. Она язвами от такого лечения покрылась, есть почти перестала и слегла. Зоотехник как-то и говорит ребятам: «Люди разное поговаривают. Шли бы вы отсюда, ребята. Вот если так напрямик через лес — километров двадцать. Выйдете на железку, а там по полотну до станции километров пять». Что и говорить, вошел мужик в положение — посоветовал как лучше. Однако Осипов, ученик Караваева, уперся рогом: «Не пойдем мы, пока эту корову не вылечим». Молиться он стал ночью от безысходности. А тут, как назло, один парень из караваевской команды заболел. Температура под сорок. Осипов молился сразу за двоих: за корову и за того парня. Как мне рассказывал потом сам Осипов, явился к нему в видении старец с белой бородой — местный святой, и говорит: «Зовут меня Фома. Все будет у вас хорошо. Корова завтра встанет, а парня своего натирай тем же самым, чем и корову лечишь».

Так и поступил Анатолий Иванович Осипов: парня к утру натер натиркой, для коровы предназначенной, а корова поутру действительно встала и жевать стала.

Тут они эту образцово-показательную корову натерли пуще прежнего. Попривыкла она к ним — уже не брыкается, только рожу скорчит и на них смотрит — понимает, что лечат ее, родимую. У парня, напротив, выброс пошел мощный из тела. Кожа покраснела, чешется, бородавки и прыщи появились. Осипов ему говорит: «Хорошо». «Как хорошо? Вы что, Анатолий Иванович, не видите, что со мной творится? Надо к доктору идти. Где его искать?» А Осипов свое: «Хорошо! Местный святой Фома сказал, чтоб я тебя натирал». И в самом деле, парню полегчало дней через пять. Вышла из тела всякая дрянь. От того парня и лекарствами воняло, и одеколоном, и еще бог знает чем. Потом все прошло. Кожа как будто очистилась.

Вылечили и корову, и своего парня караваевцы дней за двадцать. Пришли начальники местные смотреть на корову: «Не сдохла еще?» А та такая радостная стоит, хвостом от мух отмахивается, вся посвежела, и мастит прошел, и ходит сама, мыча: «му» да «му». Хмыкнули начальники. А председатель говорит такие слова: «Корову вы мне вылечили — факт, за работу получите триста рублей, но других коров я вам не дам, и не просите. Езжайте в город к начальству, вот если они разрешат, тогда…» Испугался, видно, что всех коров так вылечить можно. Поехали ребята в местный городишко. А там москвичей приезжих испугались пуще прежнего и на крупный город кивают: «Езжайте туда, если разрешат…» «Этак легче до Москвы доехать», — говорит Осипов ребятам. Так они в Москву и вернулись. Парень, который излечился от хронического чего-то страшного, основал потом фирму «Ольхон». И стал уже свои препараты, похожие на караваевские и дерябинские, выпускать. Для людей старался. «Раз сам излечился, не имею права это от людей скрывать», — говорит. Поначалу вместе с женой в стиральной машине «Белка» «варили» нужное «наружное» — центрифугой разгоняли. Дома разливали готовый «Ольхон» по бутылкам, а в гараже — упаковывали флаконы в картонные коробки. Потом обжились и купили настоящее оборудование. И пошли в гору… Чем это торговое дело окончилось — не знаю. Наверное, разорились, как множество мелких предпринимателей.

Что сказал мамаше нарколог и что показывает «черный» экран

Мне кажется, что в постсоветское время (сам термин отличается от «советского времени» всего-то четырьмя буквами) люди в погоне за удовольствиями забыли мать родную. Особенно отличилась молодежь. Она, несдержанная (или безбашенная, как говорят), колется, а деньги на наркоту — ворует у родителей или торгует своим еще детским телом. Вот вам истоки антиобщественного поведения. Понятное дело, что здоровья от такого времяпрепровождения у молодежи не прибавляется.

Вот типичный сюжет на эту тему по ТВ: «Нет, мы были не такими», — в сердцах вопит заплаканная мать, забирая сынишку из наркоприемника (обкололся, разбил витрину, в ней и заснул…). Ее вопль отчаяния непонятно к кому обращен — то ли к понурому сыну, стоящему рядом, то ли к самой себе, то ли к корреспонденту, берущему интервью.

Интересную мысль высказал мамаше при «передаче» сына нарколог: «В Европе таким деткам дают специальные леденцы. От них они получают кайф, а привыкания нет. Так деток отучают колоться. Клин клином». «А что же делать нам? Почему у нас нет леденцов?» — «А как раздашь? Придешь в школу и накормишь ими старших школьников? Проблема!» Да, проблема.

На самом деле то, о чем сетовал нарколог по ТВ, уже негласно давно присутствует и у нас в отдельных заведениях. Так, попав в больницу со своей вспухшей шеей, я обнаружил в ней массу наркоманов. Меня самого подвергли тесту: сестра, заводя на меня карту, спросила, как-то странно, искоса глянув на меня: «Как у вас отношения с наркотиками?» «Нет, ну что вы», — возмутился я от неожиданности. «Нет? Да, я сама вижу, что нет — вены — вон какие». Мне очень хотелось спросить: «Какие?», но я не спросил из природной деликатности.

На самом деле, оказывается, в больнице наркоманам полулегально выдают таблеточки такие красные с синим. Это чтоб глотали, но не кололись. А то обколются, и все лечение насмарку. Целую кучу таких таблеточек скопил мой сосед по палате, которого ко мне подселили.

Новый сосед мне сразу заявил, что он наркоман. «Да?» — обрадовался я и с интересом взглянул на него другими глазами. Надо же, живой наркоман, один из тех, о ком нам все время говорили в советское время, показывая на гнилой Запад.

Сосед как сосед, по виду и не скажешь, что наркоман. Он меня ни с того ни с сего огорошил — стал выспрашивать про Нострадамуса. Мол, что тот предсказал на 2012 год? «Планетарные катаклизмы. Смена мировоззрения. Цивилизация сохранится, — бодро отрапортовал я. — А почему ты спрашиваешь?» — не скрою, меня задело, как это мой сосед угадал, что я владею нужной информацией. В свое время я готовил спецвыпуск «Оракула», посвященный Нострадамусу. Сосед мне путано стал объяснять, что с Нострадамусом у него давние связи, особые счеты: еще мальчишкой он без билета пробрался в кинотеатр, где показывали фильм о Нострадамусе, и смотрел его несколько раз, не выходя из зала целый день.

«Угадал, наверное», — подумал я и битый час рассказывал соседу о Нострадамусе и его пророчествах, пока не обнаружил, что сосед спит. Меж тем я вспомнил, что он, перед тем как слушать, глотнул одну красивую таблеточку, запив соком.

Когда сосед проснулся, я еще больше удивился — он мне стал рассказывать, что я спал, а в это время он смотрел «телевизор» — его экран проецировался прямо на стенку больничной палаты. Никакого телевизора в палате не было и в помине. Я никак не мог понять, какой телевизор он смотрел. «Как ты не поймешь, пока ты спал, я телевизор смотрел, фильмы разные». «Галлюцинации», — наконец дошло до меня. И это с таблеточек? Хм-м-м.

Сосед же мой унесся куда-то в своих мыслях, однако вскоре вернулся и поделился со мной воспоминаниями. «Знаешь, недавно я ехал в метро и увидел девушку. Ну, такая красивая — спасу нет. Благословен тот, кто ей будет владеть. Я так засмотрелся на нее — сверху вниз, греясь в ее лучах, а она вынимает из сумочки такой черный экран размером с эту упаковку сока (он указывает на сок, стоящий на столе). На экране — ни одной кнопочки. Она пальцем прикоснулась к нему, набрала что-то и стала смотреть фильм. Знаешь, когда я выйду из больницы, я куплю себе такой экран — ну ни одной кнопочки на нем не было, весь черный…»

Что знает настоящий наркоман, не знает больше никто

Парадоксальным может показаться мышление человека, подсевшего на наркоту. Но в нем, и это надо признать, есть своя какая-то странная домотканая правда.

Сосед глотонул еще пару таблеточек, запил соком, его «повело», но он не заснул, как в прошлый раз, а, понукаемый мной, стал рассказывать о своей жизни. В 16 лет он сбежал из дома, обворовав мать. Огромную сумму денег утащил и уехал жить в Анапу. Там девушки. Одна — супер. Она ему и говорит: «А уменя подружка есть — она скучает». Познакомила с подружкой. А у той — еще подружка. Стали жить вчетвером — супер. Деньги кончились. Вернулся к маме. Она зарабатывает неплохо…

«С тех пор как лето, каждый год на несколько месяцев уезжаю в Анапу».

Я слушаю его, слушаю, а сам пытаюсь понять логику наркомана, не отказывающего себе ни в чем. Осторожно спрашиваю его: «А что толкает на наркоту — хочется, да?»

Он, нисколько не удивившись вопросу, продолжает, вполне плавно: «Вот я тебе расскажу случай. Я взял дорогущую машину у друга, поехал с девушкой и друзьями в Крым. А Наташа моя подсела на сигареты «Кент с ментолом», заметь, не просто на «Кент», а с ментолом. Вот она последнюю сигарету выкуривает и буквально начинает с ума сходить — своими дорогущими туфлями о шины бьет в истерике. Все каблуки ободрала. А уж ночь — море, скалы. Где ей «Кент с ментолом» искать — не знаю. Ну, сажусь я в машину, оставляю Наташу с друзьями в палатке и еду один по шоссе. Прикинь, ночь, чужая дорогущая машина — вот, неровен час остановят трое, вытряхнут из машины — не расплатишься. Еду, еду — доехал до киосков, а там, только обычный «Кент». Тогда я машиной, в ночи, перегораживаю путь туристическому автобусу и у водилы и пассажиров спрашиваю: «Извиняюсь дико, граждане — срочно надо «Кент с ментолом». Может, у кого есть?»

Нет ни у кого. Мне водила говорит: «Ты туда езжай». Еду туда… там есть! И только часа через четыре назад возвращаюсь с «Кентом с ментолом». Она затягивается судорожно, и у нее такая блаженная улыбка появляется на губах… А ты говоришь. Если подсел на что — вынь да положь».

Меж тем соседу таскали каждый день передачки сестра и мать, по очереди. Полные сумки яств. «Да ты попробуй вот эти корзиночки с вареньем — не оторвешься», — напирает сосед. «Нет, нет», — отбиваюсь я, прочитав состав на этикетке, — они дрожжевые, я не ем такие. Мне сосед анекдот рассказывает: «Один узбек другого спрашивает: “Ты крем-брюле пробовал?” “Нет!” — “Пока не откусишь — не попробуешь!”» За этот анекдот я, так и быть, съедаю «корзиночку». И в самом деле, вроде, вкусно — внутри вишневое варенье с перцем.

Роскошную коробку конфет сосед дарит медсестре, и та приносит ему отобранный при передаче блок сигарет — в больничке курить нельзя. Сосед курит по ночам сигарету за сигаретой, запивает их таблетками и ловит кайф. При этом он кладет телефон на тумбочку (нет бы надел наушники) и слушает молодежное радио. А там все крутят одну дурацкую песню: «Кто-то на балконе повис… прыгает вверх», — пропаганда суицида, однако. А я уже не знаю, куда деваться от этого дыма и этой «музыки». Сам виноват — пробовал корзиночку — заключил соглашение с дьяволом. Наконец, с соседом мы договариваемся: он будет курить в туалете и будет надевать наушники.

Было и хорошее в моем общении с «настоящим» наркоманом. Сосед научил меня правильно есть яблоки — оказывается, их надо разрезать ножом на четыре части и, удалив сердцевинку, начинать грызть изнутри, двигаясь от центра к кожуре. Кожуру выбрасывать. Да, вижу я теперь, что сосед мой действительно был дока в удовольствиях — по извлечению максимальных удовольствий из материальной действительности.

Есть у наших наркоманов правильная сердцевина

Меж тем я бы не стал мазать своего соседа черной краской. Он вовсе не являлся, как мне показалось вначале нашего общения, маменькиным сыночком. Я, к своему удивлению, узнал от него, что он успел и в тюряге побывать. «Когда это ты успел, вроде молодой еще?» На эту тему сосед не очень-то распространялся. Наверное, положительных эмоций в тюрьме, и в самом деле, маловато, неприятно вспоминать плохое, да еще в больнице, где положительных эмоций и так дефицит.

Однако, как выясняется, и в душе наркомана цветут цветы, и ему подвластно ощущение «глубокого удовлетворения». Не все же испытывать «острые удовольствия», от одного, другого, третьего.

Да и поехать ради девушки ночью незнамо куда, искать незнамо что, рисковать машиной и своим существованием — не каждый бы решился. Вероятно, движущим мотивом моего соседа по жизни является все-таки благородство помыслов. И это уже ни под какие удовольствия не спишешь.

Конечно, внешне его поступки направлены на иное — на поиск удовольствий… Не то что у дерябинцев-караваевцев, которые коров лечили, а вылечили себя.

Из сказанного я могу сделать один вывод — движет и «благородными» наркоманами, и «спасателями коров» одно глубинное чувство, которое можно было философски охарактеризовать как глубинное человеческое в человеке.

У тех и других прослеживается глубинный интерес к жизни. И этот интерес ведет их по жизни. Конечно, у каждого своя дорожка. Но, может быть, эта индивидуальная дорожка и приведет к общему знаменателю — Океану Разума; не сейчас, так когда-нибудь, не в этой, так в какой-нибудь другой жизни.

Среди прочего сосед рассказал мне, что он и свою «собаку съел», вернее даже не собаку, а волка, когда сидел. Погнали их в сопровождении конвойных окопы рыть на полигоне танковом. Рыли они, рыли, а полигон большой. Вот и потерялись, забыло о них начальство. Гроза прошла, рация вышла из строя. Все голодные: и конвоиры, и офицер, и зеки. Заночевали в лесу, а есть хочется. Выл недалеко волк, вот конвоир один и решил его подстрелить из автомата. Как-то прокрался к опушке леса и в самом деле подстрелил с благословения офицера. Разделали того волка; на костре зажарили и по-братски разделили между всеми: поровну досталось волчьего мяса и конвоирам, и зекам, и офицеру. Никто не был обделен. Казалось бы, небольшой такой эпизод, а весьма характерный: как до общей беды — все равны. Отыскали их к концу следующего дня. Всыпали всем по первое число: и конвоирам, и зекам, и офицеру. Но был у них в жизни, пусть и краткий, миг единения, когда они почувствовали, что все они, независимо от того, кто где, — люди.

И еще рассказывал мне сосед, как выезжал он на своем авто навороченном из супермаркета, отоварившись, как видит — мадам идет, руки в перстнях, за ней парень везет тележку с продуктами. На последней ступеньке тележка возьми да и перевернись. Апельсины разлетелись, яйца побились, колбаса и рыба под колеса автомобилей угодили. Мадам со всего размаха как своей сумочкой, железом отделанной, саданет по морде парня — раз, другой, третий — все лицо ему раскровила. Наш герой, увидев это, взял и заблокировал своей машиной выезд мадамы как бы в отместку — не надо быть такой злой. Села она в свое авто с парнем, а выехать не может. Двадцать минут сигналила, уговаривала, а этот правдолюбец решил наказать богатую леди за недостойное поведение. Дама позвонила куда-то, и через двадцать минут явился джип с тремя бандюгами. Берут нашего героя за шиворот: «Ты что хулиганишь?» А он им, правдолюбец, всю правду-матку рубит: так мол и так — мадама недостойно себя повела — парню рожу раскровила. Как ни странно, главный бандюган, выслушав это, к мадаме подходит и как саданет ее по лицу. Она только утерлась. Справедливость восторжествовала.

Я говорю соседу: «Ну, ты и экстремал, защитник праведных и обездоленных. Я бы никогда в чужую склоку не полез». Сосед со мной вроде и соглашается, вздыхает: «Все мне говорят, что я в каждой бочке затычка, а ничего не могу с собой сделать. Таким уродился. Из-за своей такой склонности и в тюрягу попал».

Да, есть все-таки и у наших наркоманов правильная «сердцевина», которая выведет их в люди не в этой, так следующей жизни.

Грех не выпить за компанию?

Как в свое время уверял нас в университете маститый профессор, специалист по мозгу: страсти человеческие во многом запрограммированы и наследуются. Однако, как мы знаем, профессора во многом ошибаются. А во-вторых — что именно запрограммировано? Питье? Нейроморфолог приводил в доказательство своей правоты данные, что одна и та же извилина, ее характерный изгиб, может встречаться у деда, отца и внука. Мол, в науке есть такое понятие, как наследственный алкоголизм. Это как-то оправдывает алкоголиков и наркоманов. Мол, что с них возьмешь — их пристрастие и поведение запрограммировано генами.

Меж тем, если мы внимательно попытаемся разобраться с этим утверждением профессора, то поймем, что тот ведет речь о мозге, о его структурах, о генетическом аппарате — иными словами — о телесном. А душа? Такого термина в науке нет. Душу человеческую горе-ученые оставили за бортом и не рассматривают в качестве объективного показателя, влияющего на жизнь человека. А зря!

Караваев выступал категорически против такого подхода. Он говорил: «Наследственность существует, бесспорно; плохая или хорошая — это другой вопрос. Воспитание тоже существует, и это бесспорно; хорошее или плохое — другой вопрос. Но, помимо этого, существует и воля, и желание, и устремления индивида, которые мы можем обозначить как душевную потребность человека. Как же мы смеем сбрасывать со счетов это главное обстоятельство?»

Если человек решил бросить пить, и он тверд в своем решении, то удача на его стороне.

Большое значение здесь имеет и так называемое программирующее воздействие социальной среды. Если все вокруг пьют, то грех не попробовать. Вот недавно датчане провели исследование. Они якобы у 30 % людей обнаружили удивительный ген, который назвали «пить за компанию». Носители этого гена не могут отказать себе в выпивке, когда их собеседник, не побуждая их к тому сам, исполнился намерением выпить. Датские ученые провели серию экспериментов. Нанятый актер приглашал своего собеседника в бар и ненавязчиво спрашивал его, что он будет пить: сок или пиво. При этом он подчеркивал, что сам предпочитает пить пиво. Тех, кто не отставал от актера и тоже хотел выпить пива, объявляли носителями коварного гена «пить за компанию». Сцена снималась скрытой камерой. По сравнению с контрольной группой актеры раскрутили на пиво значительное количество народа.

Однако в Дании сильна питейная традиция. И это вряд ли учли экспериментаторы. Там и школьник простой не считает зазорным нажраться пару раз год, без боязни, что его кто-то осудит: друзья, родители, воспитатели. Молодые девушки шестнадцати лет пьют в Дании гораздо больше, чем их сверстницы из других стран. И ни у кого из них не возникает чувства вины. Свой эксперимент датчанам надо было проводить не у себя на родине, а, скажем, в России, где укоренилось чувство вины за питие. Какой процент носителей гена «пить за компанию» в России неизвестно, зато известно, что все поутру каются. Это появилось у россиян не сегодня. Об этом сообщают нам, в частности, писатели — представители дореволюционного критического реализма. То ли у Горького, то ли у Короленко есть рассказ о купце, который устраивал жуткие кутежи в «Яре», чуть ли насильно, созывая на них всех окрестных выпивох. Он кутил обычно дня три, а потом каялся: лежал целый день в церкви, распростершись перед иконами. Какой ген программирует такое поведение? Чем не подставной актер для провоцирования пьющей публики? Жалко только, во времена Короленко не было скрытых камер. Да и не нужны они, и так все ясно.

— Не желаете ли коки? — Спасибо, мы поколемся!

О программирующем значении социальной среды говорят и исторические факты: помнится, Петр, наш царь, велел батогами бить тех, кто не шел в кабак и отказывался от пития. Если так стоит вопрос, то в самом деле «грех не выпить».

А взять наркотики — «команды» их употреблять не было в советское время, а кололись и нюхали их кто? Правильно — диссиденты, которые желали показать, что они с этим строем не имеют ничего общего. Да и достать наркоту в советское-то время было проблематично. А теперь, когда налажен сбыт, то, естественно, предложение рождает спрос. А довершает дело пропаганда: ребята, вы ни в коем случае не ходите в ту черную комнату и не смотрите, что там; ни в коем случае… Из чувства противоречия молодежь и ломанулась.

Дело тут не столько даже в России, поотставшей за годы советской власти от употребления наркотиков по западному образцу. Дело в другом: в мировой наркополитике. Вот, к примеру, недавно и вовсе всплыли неприглядные факты.

Исследовательницей Конни Браам были «раскопаны» в архивах и опубликованы сенсационные данные. Вот о чем вещала она недавно на радио «Свобода». Оказывается, во время первой мировой войны в Амстердаме процветала фабрика, изготовляющая из привозных боливийских листочков коки кокаин. Фабрика была основана Колониальным банком и поначалу производила чай, кофе из привозного сырья, потом почти полностью переключилась на производство кокаина. Им снабжали все воюющие армии Германии и Антанты. Возникает вопрос: как в центре Европы такое могло быть? А вот так! Конечно, не без директивы высоколобых европейских сановников. Браам намекает, что к этому делу были причастны представители монарших домов Европы. Нидерланды тогда соблюдали нейтралитет и были идеальным местом для производства и распространения кокаина. Дела шли настолько успешно, что фабрика не без помощи чиновников разбила на Яве огромные плантации привозной боливийской коки. И вскорости яванская кока затмила боливийскую, и спрос на последнюю упал.

Кокаин идеологически подавался как средство, снимающее усталость, сонливость, боль, перебивающее аппетит и посему незаменимое для идеального солдата. Такой солдат легко поддается внушению, теряет страх перед противником. Так как вдыхать порошок через нос было не очень удобно в условиях фронта, компания переключилась на выпуск таблеток из кокаина. На баночках писали: «Для идеального солдата» и какой-нибудь патриотический лозунг в зависимости от той страны, в какую направлялась партия. Дело дошло до того, что и в фешенебельных отелях Великобритании продавали таблетки из кокаина для господ, ведущих богемный образ жизни. Формально фабрика обслуживала окулистов и дантистов. Однако фабрика отгружала несколько тонн в год готового продукта.

После войны в Европе появилась масса кокаинозависимых людей — бывших солдат. В одной больнице в Берлине состояло на учете аж 10000 пациентов. Зигмунд Фрейд воспел кокаин в своем известном произведении «Ювет кока». Во время второй мировой войны фабрика переключилась на изготовление эфедрина, из растения эфедры; его синтетический аналог известен сегодня как амфетамин. Американцы хотели использовать продукцию фабрики для своих нужд, однако Голландию захватили немцы, и продукция фабрики пошла на обслуживание солдат Третьего Рейха…

Как ни крути, а наркотики кому-то выгодны. Только кому? Помнится, один российский чиновник сообщал гражданам по радио — уже по «Радио России», что в Сибири есть города, где чуть ли не половина мужского населения сидит на игле. «Даже расследовалось специально — уж не диверсия ли это, — доверительно сообщил чиновник гражданам России, — выяснили: нет, не диверсия, так получилось…»

Универсальная медицина Караваева

Вполне себе понятно, что человек — существо общественное (только, конечно, не животное). И без голландцев понятно, что у нас — у человеков в крови сидит подражательный инстинкт. Для этого не нужно проводить эксперименты. Мы не только пьем «за компанию», но и едим, совершаем разные поступки, мыслим, кстати, тоже «за компанию». Караваев, иллюстрируя это свойство человеческой психики, часто цитировал Пушкина: «Привычка свыше нам дана, замена счастия она». Красиво сказано. Однако Караваев хоть и цитировал, но был иного мнения — свои привычки мы можем перепрограммировать сами. Для этого, конечно, нам нужно вступить во внутренний конфликт с самим собой, с тем, что мы называем самим собой. И здесь окружение наше может нам помогать, а может, напротив, мешать.

Трудно удержаться от пития, когда все вокруг квасят. Или надо научиться жить вне социума, формально в этом социуме состоя.

Парадоксально, но сам Караваев и караваевцы «вывалились» из привычной среды обитания совков. Правда, в советском обществе был небольшой процент интеллигенции, который в основном интересовался всем необычным, новым, восточным. На него и опирался Караваев.

У Караваева была мощная идеологема коллективизма. Он как бы обращался к обществу, даже не к отдельному индивиду. Он словно бы говорил: «Давайте все вместе оздоравливаться, омолаживаться; давайте ставить перед собой масштабные цели: жить долго и даже стать бессмертными». Такой коллективистический подход резко отличает Караваева от всех других знахарей, целителей и пр., а также от врачей. Врач все время внушает пациенту, что его организм индивидуален, и что нужно подобрать индивидуальное лечение, которое стоит денег. Так сложилось исторически. Среди прочего здесь есть и корысть врача. Его желание сохранить за собой статус медицинского жреца, которому лишь одному ведомы тайны лечения от разнообразных недугов.

Караваев ставил вопрос иначе. Он говорил: «Не стоит особо вдаваться в детали, изучая недуги. Их может быть миллион. Нужно повышать защитные силы организма, внушать пациентам, что они могут справиться с болезнью сами. Лекарственные средства должны быть универсальными. Они должны работать «за» здоровье, а не против болезни». В этом смысле Караваев опирался на многовековой опыт народной медицины. Современная медицина растащила больного на куски: кто лечит ухо, горло, нос, кто ногу, а кто голову. Собираются вместе врачи, проводя свои консилиумы. Здесь они пытаются «собрать» больного воедино. Но это получается не всегда: такое впечатление, что глухой не слышит немого.

Караваев говорил, что в организме есть интегральный показатель здоровья — это кровь, ее свойства. Кровь омывает все органы и ткани, потому, оздоравливая кровь, мы неизбежно будем оздоравливать те или иные органы и ткани. Организм сам выберет для себя порядок лечения: что исцелить в начале, что исцелить затем, а что оставить «на закуску». Когда лечат врачи, то зачастую они не знают, с чего начать. Наобум начинают лечение, скажем, с головы и наобум кончают, скажем, ногой. А на вопрос больного, почему ему стало хуже от такого лечения, отвечают шуткой: «Забинтовали голову, приходит пациент наутро — повязка на ноге. “Почему?” — “Сползла”».

Подход Караваева подкупает своей универсальностью, простотой и углубленностью в народную медицину, а также результативностью. Конечно, острые состояния караваевская система снимает не так эффективно, как официальная медицина, например, когда нужны срочные операции. Однако профилактика самых разных болезней — это сильный конек системы Караваева.

Караваев — «медицинский» жрец. Коллективное исцеление от недугов

Врачам-специалистам не нравится, что существует универсальный метод лечения — никогда не нравилось, с того самого момента, когда медицину растащили на составные части. Потому на Караваева и накинулись.

Дефицит универсальности врачи покрывали как могли. Выходит «светило» в белом халате и начинает изрекать истины про здоровый образ жизни, в которые сам-то не очень верит. Поговорил-поговорил и пошел перекурить. От того идея здорового образа жизни и буксует, что «жрецы» не верят в ее существование. Врач-специалист свято верит в свой сегмент медицинской науки. Скажем, лечит он всю жизнь глаза, но понятия не имеет, отчего болезни вообще, в том числе и глазные, происходят. «Старость, — говорит, — что вы хотите в ваши-то годы на глаза не жаловаться?» Меж тем Караваев и на этот счет — насчет глаз и насчет всего другого, вполне объективно говорит: «Закупорка, сужение и деградация сосудов связаны с изменением свойств крови. Сдвиг кислотно-щелочного равновесия в сторону некомпенсированного ацидоза ведет к деградации кровеносных сосудов глаз. Вследствие этого ткани глаза недополучают питательные вещества и кислород, развиваются ишемия, дисфункция, старческая дальнозоркость, хрусталик мутнеет и т. д. Это — как один из возможных сценариев развития глазной болезни, но могут быть и другие сценарии.

Караваев не только констатирует проблему, но и предлагает ее решение. И в этом его коренное отличие от медицинской диагностики, не очень-то коррелирующей с терапией.

Кроме того, основой караваевской системы является главный упор на силу самого организма — на способность организма к самовосстановлению и обновлению. Это касается не только морфологических структур, но и генома. По Караваеву, и геном с его программирующим действием можно обновить и даже перепрограммировать, была бы только воля и желание самого больного.

Что касается веры в коллективизм, в способность коллектива влить на человека в нужном направлении, то здесь Караваев вовсе не одинок. В разное время при разных обстоятельствах коллектив людей, общность, государство программировали и, что особенно важно, продолжают программировать здоровье или нездоровье своих членов. Здесь как раз велика роль традиций, культур и привычек, которые прививают с детства. Так, местечковая общность (популяция) кавказских долгожителей, несомненно, на уровне психики и на уровне генов влияет на будущих потенциальных долгожителей.

Помнится, я где-то читал, что в античные времена использовали общность больных для их же исцеления. Больных людей с самыми разными болезнями собирали вместе. После чего «медицинский» жрец, напоив больных лекарством, вводил их в определенное экстатическое состояние, в котором они провидели, что становятся здоровыми и сильными. Больные во время своей коллективной, так сказать, медитации индуцировали друг друга и внушали тем самым сами себе позитивный образ исцеления от недугов. Образ исцеления усиливался многократно от такого совместного времяпрепровождения больных. Иногда можно было видеть, что больные, немощные и страждущие, собравшись вместе, сами ходили по долам и весям и, воздев руки к небу, пели религиозные песнопения, обращенные к богам и просили исцелить их от немощи и недугов. Такой тип религиозного коллективного оздоровления у нас совершенно не используется. Единственное, больные, оказавшись вместе в лечебных учреждениях, начинают друг друга подбадривать, но больше они жалуются на судьбу. Это может быть расценено, как рудимент коллективного оздоровительного сеанса прошлого. Кашпировский, Чумак и прочие попытались было возродить нечто похожее, но им не очень-то это дело разрешали. К тому же отсутствовало грамотное научное обоснование происходящего. На имена исцеляющих богов прошлого было наложено табу нашей советской идеологией. Кашпировский и Чумак пытались исцелять от своего имени, а это не всегда правильно и оправданно при коллективном сеансе исцеления.

«Врач-общественник» лучше врача-индивидуалиста?

У Караваева была надежда, что власть предержащие поддержат его в коллективистских устремлениях, направленных на исцеление. В конце концов, дома отдыха тоже являются своеобразной формой коллективного профилактического поддержания граждан, «выложившихся» на работе. Власть готова была воспринимать Караваева как самобытного самородка-целителя, избавляющего болящих чиновников втихую, без огласки, от разных неприятностей типа рака. Но власть совершенно не готова была официально признавать Караваева с его идеологией медицинского коллективизма. У нас уже давно в стране отказались от понятия «врач-общественник», которое фигурировало в первые годы советской власти и противопоставлялось буржуазным врачам-специалистам. Это понятие высмеяли еще Ильф и Петров. Врачи с их идеологией индивидуализма в отношении здоровья прочно заняли все позиции. Да они этих позиций и не сдавали даже в эпоху революционных изменений.

Авторитет врача-индивидуалиста был подкреплен научными данными, которые якобы свидетельствуют об индивидуальности каждого человеческого тела. На самом деле тело человека в своих общих функциональных, анатомических, биофизических, биохимических, биоэлектрических и иных аспектах является своего рода универсальной биологической машиной. И параметры этой машины в целом совпадают у разных людей. Этот подход нашел свое выражение в науке и получил название гомеостаза. Вот именно изучению гомеостаза Караваев и посвятил свой многолетний труд и свою неизданную целиком книгу. Караваев был не одинок. В то же самое время, одновременно с Караваевым, жил и работал профессор Дильман, который подробно изучал гомеостаз. Это была своего рода философия здоровья. Атеросклероз, рак, диабет Дильман считал возрастными заболеваниями и предлагал рассматривать их в контексте нарушения гомеостаза. Старость Дильман также считал болезнью, от которой, если и нельзя было полностью излечиться, то можно было сгладить ее проявление и отодвинуть наступление этой болезни на более поздний срок жизни. Дильман предложил выдать каждому больному медицинский паспорт единого образца. Эта его идея не нашла поддержки у медиков, которые сами были для больных паспортом. Они ставили диагноз по своему уразумению и не нуждались в стандартизации процесса лечения. Часто при этом их диагнозы для одного больного не совпадали. А курсы лечения у разных специалистов-врачей мешали друг другу и приводили к общему угнетению функций организма. На это тогда вообще не обращали внимания. Главное — выполнить все инструкции, полученные в институте и во время врачебной практики. Практика, когда за конечный «продукт» никто не отвечает, распространилась и в медицине. «Продуктом» этим было человеческое тело.

Получалось как в миниатюре Райкина: «Кто сшил пиджак?» «У нас узкая спец-ц-циализация. Лично я пуговицы пришивал. К пуговицам претензии есть?» — «Нет, пришиты прочно, не оторвешь! Я спрашиваю, кто сшил пиджак: кто пришил к рукаву гульфик, кто сделал это?» Они стоят, как пуговицы, насмерть. Я им сказал: «Вы хорошо устроились, ребята!»