Помоги проекту - поделись книгой:
Роман начинается с того, что посланник прусского короля при дворе Луи-Наполеона встречает в Биаррице русского князя Николая с очаровательной супругой Катей. Юная княгиня «так чувственно отдалась музыке» и кушала «с такой вызывающей чувственностью», что даже суровому германцу, железному с головы до пят, устоять невозможно: «фонтаны адреналина стали бурлить в его жилах».
Поняв, что «бешенство его мужских желаний угрожает исполнению им обязанностей королевского министра-президента», Бисмарк пытается забыть Кэтти, а нерастраченную энергию тратит на объединение Германии. Доктор Фрейд подмигивает из каждого абзаца: ах, если бы княгиня была свободна от брачных обязательств, ах, если бы роман Железного дровосека с радисткой Кэт почаще переходил рамки «ночных сно– и ясновидений» и милой переписки! Не было бы никакого Второго рейха, а значит и Третьего, и вообще карта мира оказалась бы сейчас совсем другой.
Книга представляет собой полуколлаж-полубеллетристику. Почти всю «политику» автор берет из воспоминаний современников Бисмарка и исторических трудов (которые может цитировать страницами), а антураж заимствует из писем канцлера и выпущенной в Германии еще в 1930-м книги Н. Орлова «Bismark und Katharina Orloff». Понятно, что три четверти авторского текста представляют собой общие места из среднебульварных романов про «огненные фонтаны страсти» («розовый закат дробился и сиял в ее льняных локонах», «ее прелестные голубые глазки вспыхнули обидой», «все ее тонкое тело так трепетало»), но вот откуда Тополю известно, что от взгляда Кати у железного канцлера «пересыхало во рту» и «холодело внизу живота»? Что «от запаха ее щекочущих волос у него пресекалось дыхание»? Что «она была так пронзительно эротична, что, ныряя за ней, Бисмарк и на глубине, в совершенно холодной воде чувствовал горячечное помутнение разума и напряжение всех своих членов»?
Оказывается, романист ничего не домыслил: все дело – в тесной мистической связи Эдуарда с Отто. Душа Бисмарка «все последние сто лет искала в нашем мире того, кто доскажет наконец то, что не хотят или не могут сказать его немецкие биографы». И вот нашла – Тополя, «скромного романиста». С его помощью Бисмарк смог «прокричать миру о самом, как он считает, главном в его знаменитой жизни – великой любви и неутоленной страсти». Как в голливудском фильме про настырных призраков, покойный канцлер не дает Тополю спать по ночам, «будит и терзает мозг» романиста «эротическими проказами двадцатидвухлетней красотки Орловой и горечью старого Бисмарка, недолюбившего и недоимевшего самую юную, самую вкусную и самую яркую любовницу в своей жизни». Автор признается, что роман рождался путем «прямого диалога с первоисточником, то бишь с духом Бисмарка», а на странице 107 он прямо пишет о «нашей общей с духом «железного канцлера» рукописи».
Опля! Попался! Переведя те фразы с русского на немецкий и заверив перевод у нотариуса, потомки Бисмарка могут вчинить иск автору. Когда-то сам Тополь отсудил у Фридриха Незнанского право на романы «Журналист для Брежнева» и «Красная площадь» (то есть на все гонорары от будущих переизданий) и добился, чтобы фамилия Незнанский исчезла с обложек тех романов. Сегодня у потомков канцлера отличные шансы, обратившись в суд, выиграть процесс против популярного русско-американского беллетриста. Они могут не только потребовать часть гонорара, но и пожелать, чтобы на обложке нового издания упомянутой книги значилось две фамилии: Э. Тополь и О. фон Бисмарк (дух). Ну а когда роман предсказуемо превратится в сценарий фильма, у покойного канцлера появится еще одна законная строчка в кинематографическом резюме.
Экстаз в киловаттах
Эдуард Тополь. Элианна, подарок Бога: Роман. М.: АСТ
Автор этого романа, русско-американский писатель Эдуард Тополь, стал жертвой преступления. Его обокрали. Цинично, средь бела дня, с применением технических средств и неоднократно…
К дерзким кражам мы вернемся чуть позже, а пока о самом романе. «Закатное солнце уже прятало в Атлантике свой злато-сонный лик и последние его лучи розовым протуберанцем восходили к небу», «с Гудзона, слепящего глаза слюдяными бликами заходящего солнца, веяло освежающим вечерним бризом», «пылающее солнце расплавленным серебром лежало на нежной ряби Гудзона». Можно спорить о том, в какой лавке, ювелирной или парфюмерной, взят напрокат авторский стиль, но действие точно происходит в Нью-Йорке. Сюда в конце 70-х годов прошлого века приезжает главный герой, alter ego автора Вадим Дворкин. Он живет в бедном районе, крутит любовь с американской студенткой Элей и служит в компании, которая обещает эмигрантам с плохим английским синхронно переводить на хороший русский лучшие передачи американского ТВ.
В родной стране Вадим был не последней культурной величиной, и об этом романист ненавязчиво намекает читателю в первых же строках: «автор семи художественных фильмов и двух театральных спектаклей». Месседж будет явлен и вторично – для тех, кто не недопонял: «член двух творческих союзов, автор семи фильмов». Дошло, наконец? Нет? Тогда еще разок, для совсем тупых: «Вы из элиты? – Да, я автор семи советских фильмов».
Дело, конечно, не только в «Юнге Северного флота» и остальных шести судьбоносных картинах. Главный герой – вообще человек особенный. Он «бросил в СССР любимых русских женщин» и по доброй воле выпал из гнезда советской культурной элиты не ради колбасы на Брайтон-Бич, но ради высокой миссии: подарить миру роман-эпопею о судьбах русско-еврейской эмиграции в Америке. А поскольку студентка Эля обожает русскую литературу почти так же сильно, как секс, она отдается герою в обмен на чтение им очередной главы эпопеи. Таким образом, мы тоже имеем возможность заглянуть на творческую кухню Дворкина-Тополя и узнать,
Спасибо неутомимой Эле: благодаря ее секс-активности и любви к прекрасному вставные главы теснят основное повествование, занимая добрую половину романа. Нам поведают душераздирающие истории о последствиях крупнокалиберной страсти «крестного отца» итальянской мафии к танцовщице из ресторана «Распутин» Любови Гусь, о злоключениях американского летчика, влюбившегося в юную псковитянку и застреленного капитаном из СМЕРШа, а также о том, как скромная выпускница советской консерватории стала в США аферисткой – подельницей и любовницей здешнего ювелира-мачо. Не обойдена авторским вниманием наиболее заметная черта героинь: «телки с торпедными сиськами», «грудь, темными сосками распирающая линялую майку», «высокая грудь с призывно торчащими сосками», «большая грудь выпирала из бирюзовой майки огромными сосками» и пр. Описания, правда, слегка однообразные, но, согласитесь, очень и очень выпуклые…
А теперь пора вернуться к началу этих заметок, то есть к кражам – не уличным, но сетевым. Обида обворованного в Интернете романиста столь остра, что даже затмевает порой актуальную «тему сисек». Прервав вдруг повествование чуть ли не на полуслове, писатель обрушивается на пиратов: те «ежедневно и ежечасно отнимают у меня по три доллара без всякой бритвы, а просто скачивая в Интернете мои книги бесплатно». «За последние тридцать лет я написал тридцать романов – на каждый по году каторжного труда», – скорбит Тополь, – и «все тридцать моих романов можно скачать НА ХАЛЯВУ!». Ну не подлость?
Устыдив ворюг, автор дает им возможность исправиться. Прямо в тексте он приводит номер своего Яндекс-кошелька, а далее пишет: «Каждое мое слово, которое вы считываете с этой страницы, несет вам мою энергетику». Намек понимаете? Вы же, мол, платите за электричество, а тут напряжение и поболее 220 вольт: «словно лопнувшая почка, распахнулась ее зажатая в матке чувственность», «войти в нее целиком, на всю длину своего воспаленного и обжигающего Корня Жизни», «великое пиршество эротического возбуждения, дикое бешенство разгоряченной крови», «ее матка извергалась Ниагарой экстаза», «не выпуская из рук ее уже горячее тело, трепетно пульсирующее от моего бешеного бакинского темперамента», «она задыхалась от своих непрерывных оргазмов» и тому подобное. Эротокиловаттами не осветишь весь Манхэттен, но подзарядить мобильник можно запросто.
После очередного такого энергоэкстаза автор гордо замечает: «Даже если критики и обвинят меня в рекламе моих мужских достоинств, я вас уверяю, что никаких преувеличений в моем рассказе нет». Уж не знаю, как там другие критики, а я-то не сомневаюсь в правдивости Эдуарда Тополя. Ах, если бы в его прозе были хоть какие-то иные достоинства, кроме упомянутого!
Попки времен застоя
Анатолий Тосс. Магнолия. 12 дней: Роман. М.: Издательский дом «Компания Элиот»
Помнится, в свое время телереклама усиленно предлагала выгодную покупку – шампунь и бальзам-ополаскиватель в одном флаконе и за те же деньги. Автор романа «Магнолия. 12 дней» завлекает публику примерно тем же проверенным способом. В его новой книге не один главный герой, а сразу два – один молодой, другой зрелый.
Первый из двух, бедный студент и начинающий писатель Толик Тосс живет в брежневской Москве, прыгает из постели бывшей гимнастки Тани в объятия сексапильной кандидатши медицинских наук Милы и по-настоящему озабочен единственной проблемой: «Можно ли спать с двумя женщинами подряд и при этом сохранить душу незапятнанной?»
Второй герой, чья сюжетная линия для наглядности выделена в книге курсивом, живет в современной Америке, в уютном доме на берегу Атлантического океана. Анатолий – уже состоявшийся писатель. У него – «известность, зашкаливающие тиражи, деньги». Его главное занятие – сидеть за компьютером и «записывать переполняющие голову мысли». Он старательно заносит в реестр грешные откровения юного Толика (например, о «неестественном сочетании упругости и податливости, которым только и может обладать женская грудь») и кокетливо вопрошает: «Не слишком ли много исповедальности?»
Хотя автор книги покинул Россию уже четверть века назад, он не забывает об исторической родине. Аннотация к «Магнолии» обещает нам «по-настоящему реалистический, по-настоящему «российский» роман», и этот самый реализм достигается путем пристального наблюдения за выбранным объектом: «Как энтомолог разглядывает через увеличительное стекло не изученное доселе насекомое, так и я пытаюсь в своих книгах рассмотреть жизнь, тоже через лупу».
Жизнь бестолково жужжит, стрекочет, сучит лапками, пытаясь вырваться, но энтомолог-исследователь неумолим. Раз уж он настроился «описать юность, ее дерзания, ошибки, приобретения, описать полно, противоречиво, со всеми приметами времени», то уж будьте уверены – с дороги не свернет. Впрочем, романный Толик наделен чудесным даром предвидения или сумел сгонять на машине времени в наши дни и набраться впечатлений: хотя его юность приходится на эпоху глубокого застоя начала 80-х, Толик легко и между делом упоминает «Жизнь и судьбу» Василия Гроссмана, sci-fi фильмы про инопланетных пришельцев и «футуристических безмолвных зомби», мимоходом говорит о «гламуре», употребляет слово «пропиаренный» и вообще выражается, как тинейджер XXI столетия («ты на меня зря наехала», «ты попал» и пр.).
Первые страниц четыреста в романе вообще нет никакой динамики, зато на последней сотне страниц события так резво пускаются вскачь («время пуляет минутами, словно плотной автоматной очередью»), что сюжет о разоблачении преподавателя-антисемита выглядит наспех вставленный эпизодом – как если бы писатель вдруг сообразил, что его герой какой-никакой, но студент и что за пределами двух постелей в Москве тоже еще что-то происходит.
Пусть читателя не удивляет, если ему попадутся выражения типа: «находчиво нашелся наш водитель» или «забылся в счастливом забвении». Пусть читатель не запнется о «порыв пьянящего запаха» где-нибудь «в промасленной тишине». Так надо. Излагая свое творческое кредо, автор пишет: «Моя задача, как писателя, создать именно такую стилистику, которая, не удержавшись на страницах книги, выплескивается, заполняет все пределы, уводит читателя, внедряется в него, переводит процесс чтения с уровня логического восприятия действия на уровень ощущений». Вероятно, именно для полноты читательских ощущений в книге возникают то «выпуклый ветер», то «выпуклое кокетство», да и «уязвимость человеческого духа» тоже, оказывается, может быть «выпуклой». Понятно, что лишь «дополненное глазами, лицо приобрело законченную цельность». Без глаз, конечно, кое-чего бы в лице не хватало…
Даже если не знать о существовании в природе писателя А. Тосса, его можно вычислить. В жестко структурированном – и оттого весьма предсказуемом – издательском мире порядок раскрученных литературных персоналий похож на периодическую систему Д. И. Менделеева. Даже неспециалисту ясно, что место между элементами Ro (Олег Рой) и Top (Эдуард Тополь) не может оставаться вакантным: на полпути от пафоснослезливого феминизма мужской выделки к столь же утрированному новорусскому мачизму made in USA должно произрастать нечто промежуточное, спроектированное для несколько читательских аудиторий сразу. И действительно, один из критиков еще несколько лет назад поспешил объявить, что-де «Анатолий Тосс увлекает и скучающую домохозяйку, и высоколобого книжника-интеллектуала, и капризную студентку».
Что ж, в новом романе писателя всем сестрам досталось по серьгам. Интеллектуала-гетеросексуала соблазнили «аппетитной, беззастенчиво выставленной напоказ попкой», которая «привлекала внимание объемной округлостью», «шевелилась и перекатывалась половинками». Домохозяйку развлекли рассуждениями о том, что «каждый вздох – есть сублимированная, кристаллизированная, химически чистая искренность» и «истинное совершенствование неотделимо от мазохизма». Ну а студентке объяснили, что крылатое выражение «писатель – инженер человеческих душ» придумал Чехов. И поскольку высоколобый книжник был занят созерцанием похожей на «неведомого зверька» женской попки, никто не поправил автора: мол, вовсе не Антон Чехов это придумал, а Юрий Олеша, а крылатым сделал Иосиф Сталин.
Хотя, конечно, из уютного домика на атлантическом берегу разница между Антоном Павловичем, Юрием Карловичем и Иосифом Виссарионовичем не очень-то видна.
Кладбищенское беспокойство
Маша Трауб. Я никому ничего не должна: Роман. М.: Эксмо
Главная героиня книги, учительница Александра Ивановна, вот-вот умрет: она весит 45 килограммов, ест через силу, почти ничего не видит, с трудом ходит и, кстати, одна нога у нее короче другой на два сантиметра. За героиней ухаживает, преодолевая отвращение, ее бывшая ученица Лена – неопрятная, тусклая, «обабившаяся раньше времени», махнувшая на себя рукой тетка с «тягучим до омерзения» голосом. Ученица гордится своим моральным подвигом, а Александра Ивановна благодетельницу презирает, уподобляя ее «мухе, которую невозможно прихлопнуть». Учительница все еще отлично помнит, как однажды девочка Леночка накатала на нее анонимный донос…
Экс-журналистка Мария Киселева, взявшая псевдоним Маша Трауб, сочинила уже несколько романов, но по степени мрачности рецензируемая книга оставляет все предыдущие далеко позади. Здесь у Маши едва ли не все персонажи, – люди с червоточинкой, трагической судьбой или хотя бы с многотомным анамнезом. Вот бывшая школьная математичка Галина Викторовна, похожая на покойницу, – «невероятно худая, с впалыми щеками и пустыми глазницами», вот медсестра – «алкоголичка», «некрасивая, больная, бледная, затюканная», вот мальчик Стас – родился недоношенным, страдал шизофренией и покончил с собой, бросившись с балкона, а это слабоумный Сережа с диагнозами «энцефалопатия» и «энурез». По ходу сюжета подхалим Женя («глаза масленые, улыбочка мерзкая»), любимый ученик знаменитого хирурга, прирежет своего учителя на операционном столе. Правда, не до смерти: профессора окончательно отправит на тот свет уже упомянутая медсестра – «пьяная, мятая, дурная и отвратительная». И вокруг гроба будут толпиться «незнакомые, дурно пахнущие и уже нетрезвые люди».
Эпиграфом к роману могла бы стать цитата из него же: «Люди плохие. Злые и завистливые. На грамм хорошего отвесят килограмм дерьма». С чего, например, начинается знакомство читателя с учителем Андреем Сергеевичем, возлюбленным Александры Ивановны? С того, что он «никогда не мог нормально слить воду в унитазе». Будьте уверены, это неспроста: душою персонаж так же нечист, как и унитаз. Вскоре выяснится, что учитель – еще и вор, и альфонс, и предатель, и равнодушная скотина; и недаром один его ученик спился, «другой сел в тюрьму, третий покончил жизнь самоубийством».
Справедливости ради заметим, что с учениками не везет не только Андрею Сергеевичу, но и другим педагогам. Если, скажем, мальчик Вова был хотя бы «яркий, талантливый», но «гадкий внутри», то в прочих юных гадах нет ни яркости, ни таланта: Алеша «был ленивым наглым хамом», Паша «был бестолочью, лентяем и хамом». И т. д. В романе случится еще много скверного: девочка сожжет себе лицо, сорокалетняя дама нырнет с теплохода в набежавшую волну, бабушка потеряет смысл жизни, а Александра Ивановна спасет от спецшколы юного Сережу (того, с энурезом) себе же на беду: как только малютка подрастет, он попытается заграбастать квартиру спасительницы…
Стартовый пятнадцатитысячный тираж книги не столь велик, как у Дарьи Донцовой, но и не мал. В конце концов, программа-максимум «Эксмо» – подгрести
Ой, извините, ошибочка вышла: последняя цитата – не из Машиного романа, а из «Красной Пашечки» – знаменитой пародии Александра Иванова на душещипательные дамские сочинения ныне забытой Людмилы Уваровой. Однако не вина рецензента, если патопсихологическая проза Маши Трауб сама по себе тяготеет к пародии. Тем более что читатели, которым предназначена эта кладбищенская литература, едва ли заметят подвох.
Многотиражка
Татьяна Устинова. Неразрезанные страницы: Роман. М.: Эксмо
На недавней встрече писателей с премьер-министром России Татьяна Устинова назвала себя совестью нации. Дело, в общем, житейское: в свое время бухгалтер из романа Ильфа и Петрова называл себя вице-королем Индии, а еще раньше гоголевский титулярный советник провозглашал себя королем Испании. Правда, в момент всех этих судьбоносных заявлений Берлага активно косил под сумасшедшего, а Поприщин уже безвозвратно спятил. Устинова же Татьяна Витальевна, напротив, пребывает сегодня в здравом уме, трезвой памяти и даже, кажется, не замечена в употреблении легких курительных смесей.
Чуть позже писательница разъяснила журналистам смысл своей фразы. Все дело в «многомиллионной аудитории». То есть право пишущего человека именовать себя гордым словом на букву «с» прямо пропорционально количеству проданных экземпляров. Таким образом, у Андрея Платонова, например (тираж одного тома в новом собрании сочинений издательства «Время» – 3 тысячи), шансов стать совестью нации в 46,7 раза меньше, чем у самой Татьяны Витальевны: стартовый тираж ее романа «Неразрезанные страницы» – 140 тысяч.
В названном романе, где речь идет о писателях и издателях, вакансию alter ego Устиновой прочно занимает ее любимая героиня – автор популярных женских детективов Маня Поливанова (она же Марина Покровская). Манины тома, выставленные на полках книжных супермаркетов между Стивеном Кингом и Марселем Прустом, приносят читательницам радость, издателям счастье, книгопродавцам доход. Маня не истощена фитнесом и не считает калорий, зато она «добрая, славная и преданная». Гонорары тратит на ближних, дает в долг без отдачи, выручает попавших в беду, спонсирует больных, а сама порой еле-еле наскребает себе на гамбургер (где уж там уж слетать на уик-энд в Париж!). Именно героини, подобные Мане и по мироощущению, и по габаритам, в финале романов Устиновой обычно обретают приз – прекрасного принца, перевязанного ленточкой. А тощим смазливым стервозам, не вылезающим из спортзалов и плетущим интриги, в итоге достанется шиш без масла, презрение народа и суровое: «Пройдемте!» Ведь каждая вторая худющая гадина тут причастна к уголовщине, без которой детектив – не детектив.
Новый роман начинается с трупа, а среди мотивов преступления опять лидирует зависть к тому, кто популярен и успешен. В предыдущей книге о Мане, «С небес на землю», злодеями оказывались блогерша-неудачница, которая тщетно пыталась раскрутиться в качестве романистки, бездарный редактор, который безуспешно продвигал блогершу, и бездарный же литагент, который, обобрав до нитки подопечного писателя, продолжал ему подло мстить. В новом романе жертвой заговора становится знаменитый телеведущий Сергей Балашов. По подозрению в убийстве арестован невинный человек, но к финалу героиня его обязательно спасет. История смахивает не на шахматную партию, а на игру в поддавки: главный сыщик, полковник Никоненко, с самого начала на Маниной стороне…
«Я только и делаю, что ставлю перед обществом вопросы, несмотря на то что пишу детективы», – поведала Устинова в уже упомянутом интервью. Что ж, перечислим несколько вопросов, обнаруженных в ее романе: «Оль, чего с этими котлетами?», «Кто хочет компоту?», «Я что, когда-нибудь отказывал тебе в деньгах?», «Она бросает меня?», «Вы худеете к лету?», «Девушка, вы что, больны?», «У вас с мозгом что-то?».
На все те вопросы даны четкие ответы, однако этого мало. Если предположить, что у романов Устиновой есть сильные стороны, то детективная интрига к ним точно не принадлежит. Писательница может закрутить сюжет, но когда настает черед его раскручивать, она отделывается какой-то обидной для законов жанра скороговоркой. Концы с концами упорно не сходятся, из кустов величественно выплывают рояли, с небес спускаются роковые совпадения, заказчицей злодейства оказывается эпизодическая идиотка (да, молодая, да, тощая), а исполнителем – чуть ли не дворник. Зато в личной и творческой жизни любимой героини все хорошо. Ее новый роман наверняка разойдется огромным тиражом, и, значит, Маню тоже можно будет причислить к совести нации…
Впрочем, стоп: раз главный критерий – количество потребителей товара, то совестью придется считать все-таки не сочинительниц женских детективов, а производителей дешевой водки. У нее-то, к великому сожалению, и впрямь самый большой в России тираж.
Увезу себя я в тундру
Татьяна Устинова. Где-то на краю света: Роман. М.: Эксмо
Остановите на улице прохожего и попросите продолжить фразу: «Губернатор Чукотки Роман…» Вам наверняка ответят: «…Абрамович!» Между тем администрацию Чукотского автономного округа последние шесть лет возглавляет хоть и Роман, но Копин – юрист, который на восемь лет моложе знаменитого предшественника. Его лицо не отмечено печатью гламурной небритости, как у хозяина «Челси», зато он постоянно носит очки в модной оправе.
Вы спросите, при чем здесь очередной детективный роман Татьяны Устиновой? Терпение, читатель. Сочинительница книги «Где-то на краю света» – женщина практичная. В отличие от коллеги Дарьи Донцовой, разбавляющей произведения product placement, то есть скрытой рекламой, в умеренных пропорциях (в среднем на один труп – один сорт макарон), Татьяна Витальевна не мелочится. По сути,
Итак, брошенная любовником-начальником московская барышня Лиля Молчанова («длинные ноги и выдающийся во всех отношениях бюст») в слезах и соплях отправляется в командировку на Чукотку. Девушка наивна, полна предубеждений и уверена: этот край торосов и белых медведей – жуткая дыра. Но, сойдя с самолета, Лиля попадает в край чудес. Здесь и «свет вокруг другой, лазоревый, чистый», и «никто ничего не ворует», и даже начальник погранотряда не ругается матом.
О том, что «губернатор у нас правильный мужик», героиня слышит сразу после прилета. Этот Роман «та-а-акой интересный! В очках», он «не болтун какой-нибудь, а человек дела». Конечно, он пока не бог и не может улучшить климат, но все прочее совершенствует. «Он как пришел сюда, на Чукотку, так сразу стал зимники строить, ну дороги, жилье ремонтировать, много всякого!» Губернатор добавил Анадырю красок, чтобы глаза не уставали, и поставил всюду ретрансляторы, чтобы донести до каждого стойбища музыку и новости. Он носит джинсы, катается на сноуборде и обладает чувством юмора. Лиля могла бы влюбиться в главу региона, если бы уже не успела влюбиться в его брата – принца с радио «Пурга». С ним она и останется на Чукотке, наплевав на Москву.
Вы скажете, что любовь – это прекрасно, но хотелось бы детектива. Ладно, будет вам труп, дождитесь страницы 66. Но только помните: штамп – не сноуборд, он вывезет и без креплений. Эпизодического чукчу-охотника зовут Коля Вуквукай? Значит, ожидайте встречи со словом «однако». Другого эпизодического героя зовут Лева Кремер и он местный еврей? Значит, читателю не избежать словечка «таки». Ну а если Кремер через двадцать страниц после кончины Вуквукая скажет, что это не самоубийство, а убийство, в финале таки оно и будет. Конечно, преступление окажется нетипичным, не вполне даже местным, имидж Чукотки не пострадает. Писательница верна заветам тов. Саахова: если преступник, то «не из нашего района!»
Штамп – еще и отличный стройматериал в условиях мерзлоты; можно использовать готовые блоки. Девушка «уставилась Преображенцеву в лицо, как будто впервые его увидела». Уже было? О, неоднократно! «Степан уставился на него, как будто впервые увидел» («Большое зло и мелкие пакости»). «Тереза Васильевна поджала губы и взглянула на Женьку, как будто впервые увидела» («Сразу после сотворения мира»). Еще примеры? Пожалуйста. «Лиля Молчанова потерлась щекой о его скулу». Было? Было! «Она шмыгнула носом и потерлась щекой о его плечо» («Жизнь, по слухам, одна»). «Она потерлась щекой о его свитер» («Седьмое небо»). «Он потерся щекой о ее волосы» («Отель последней надежды»). «Ольга потерлась щекой о его плечо, он сильнее прижaл ее к себе» («Всегда говори всегда-2»). И так далее. Статического электричества, возникшего при трении героев Устиновой, хватит на обогрев всего Анадыря.
В мире живых нет разнообразия, в мире мертвых и подавно. Читаем в новом романе: «Дядя Коля был абсолютно, окончательно, непоправимо мертв». Случалось такое? И не раз. «Поперек дорожки лежал человек… Человек был абсолютно, непоправимо мертв» («Неразрезанные страницы»). «Петр Борисович был абсолютно, непоправимо мертв… Окончательно и бесповоротно» («Подруга особого назначения»). «На полу, прямо посреди ковра, ничком лежал человек… Он был непоправимо, чудовищно, абсолютно мертв» («Саквояж со светлым будущим»). «Человек был мертв. Так безнадежно, так ужасающе мертв» («Близкие люди»). И др., и пр.
Будь романы Устиновой не детективами, а фантастикой, можно было бы подумать, что один и тот же труп кочует – на манер зомби – из одной книги в другую: то здесь безнадежно приляжет, то там бесповоротно прикорнет. Кстати, это и неплохой задел на будущее. Если новый контракт придет с острова Гаити, Устинова в следующем романе может без труда отрекламировать тамошний культ вуду. Рука набита.
Сами посудите
Татьяна Устинова, Павел Астахов. Я – судья. Кредит доверчивости: Роман. М.: Эксмо
Будущие соавторы этой книги – писательница и штатный борец за права ребенка – неоднократно встречались в суде. Не подумайте чего дурного: Татьяна Устинова и Павел Астахов были на одной стороне. Да и суд вообще-то был игрушечным, поскольку слушания проходили в эфире канала «Рен ТВ». Приглашенные актеры рвали в клочья мексиканские страсти, изображая ответчиков и истцов, Павел Алексеевич в парике и мантии играл роль справедливого судьи, а Татьяна Витальевна по ходу программы делилась со зрителями разнообразными криминально-бытовыми случаями.
Этот жизненный телеопыт, надо думать, и подтолкнул Устинову с Астаховым к созданию совместной книжной серии «Я – судья». Первый роман, с подзаголовком «Божий дар», вышел четыре года назад. Во втором главные герои те же: судья Лена Кузнецова и прокурор Никита Говоров. Лене – тридцать пять, она мать-одиночка, воспитывает дочь Сашу и вечно улаживает проблемы младшей сестры-разведенки Наты, мамы юного Сеньки.
С жанровой точки зрения, роман двух соавторов особого интереса не представляет. Брачный аферист Владик, который для получения банковских кредитов использует паспорта потенциальных жен, сразу весь как на ладони. И если он арестован не на 20-й странице, а на 306-й, то лишь потому, что у романов фиксированный объем. Ради него приходится оглуплять даже положительных персонажей. К примеру, симпатичный авторам опер Таганцев только после долгих мучительных раздумий соображает, что подпись под вызвавшим споры кредитным договором может быть, пожалуй, и поддельной!
Среди соавторов первую скрипку играет Устинова, хотя ее однообразное дамское щебетанье («искорки вспыхнули в ее глазах», «его глаза потемнели от обиды», «не скрывая своих тайных желаний, рассматривал каждый изгиб» и пр.) все же иногда прерывается тяжелыми астаховскими пассажами, типа: «В случае если предоставление необходимых доказательств затруднительно для сторон и других участвующих в деле, суд по их ходатайству оказывает содействие в собирании и истребовании доказательств». Это, заметим, не судебная речь героини, а внутренний монолог повествователя.
Написание детектива было, похоже, не единственной целью авторов. И Устинова, и Астахов наверняка догадываются, что в нынешней России судей не любят даже больше, чем депутатов. По подсчетам социологов «Левада-центра», судебной власти не доверяют свыше 45 % граждан – причем скепсис в первую очередь распространяется на сотрудников райсудов. Верховный суд парит в заоблачных высях, зато работники первой инстанции с их, мягко говоря, малопопулярными решениями – у всех на виду. В последнее время некоторые из столичных судей могут посоперничать с поп-звездами и серийными маньяками по числу упоминаний в СМИ: Ольга Солопова из Басманного суда, Марина Сырова из Хамовнического, Ольга Боровкова из Тверского, Ирина Суменкова из Бабушкинского…
Как известно, у российского суда – женское лицо. Если в США женщины-судьи занимают менее трети вакансий, то у нас по стране – две трети. В Москве число женщин-судей превышает 70 % процентов, в Петербурге достигает 80 %. Не исключено, что книгами своей серии соавторы попытались, как могли, «очеловечить» русскую Фемиду. Вы, мол, думаете, что ее служительницы едят икру, носят часы за сто тысяч баксов и живут на Рублевке? А вот посмотрите на Лену! Она перебивается на одну зарплату, живет в казенной развалюхе (такие квартиры «показывают в сюжетах о неблагополучных семьях – тут подтек, там сломано, здесь ободрано»), ездит на бэушной «хонде» и ходит в чем попало («ситуация с обувью складывалась катастрофическая»). В райсуде «зимой обогревателей не допросишься, летом – кондиционеров», «ответственность – сумасшедшая, загруженность – бешеная». Нервные стрессы, бессонница, почти никакой личной жизни, но все это – ради высокой цели: «Как чудесно, как замечательно, что к восстановлению этой справедливости я могу приложить свои силы, свои знания, интуицию и жизненный опыт».
В конце XVIII века Николай Карамзин, написав «Бедную Лизу», произвел революцию в умах современников утверждением «и крестьянки любить умеют!». Авторы книги о «бедной Лене» в начале XXI столетия решили доказать, что и под черной судейской мантией может биться трепетное сердце женщины, которая хочет только хорошего. «Моя мантия, как белый халат врача, – чтобы спасать жизнь, – с гордостью размышляет судья Кузнецова в финале, мимоходом путая черное с белым. – Чтобы глаза становились счастливыми вот так, сразу после нескольких моих фраз – точных, выверенных и справедливых».
О том, что у каждого процесса бывает как минимум две стороны – и, стало быть, после оглашения приговора всегда остаются и другие люди, с несчастными глазами, – героиня как-то не подумала. Забыла, наверное. Столько дел!
Суррогат начинает и выигрывает
Антон Чиж. Безжалостный Орфей: Роман. М.: Эксмо
Петербург, конец XIX века. Молодой и уже гениальный сыщик Родион Ванзаров признан умершим и оплакан друзьями – криминалистом Аполлоном Лебедевым и юным полицейским Колей Гривцовым. Но три месяца спустя выясняется, что слухи о смерти героя преувеличены. Ванзаров возвращается целехонек и включается в расследование нескольких похожих убийств. Одна за другой погибают три молодые женщины, отравленные хлороформом, и нет гарантий, что душегуб уже не присмотрел себе жертву номер 4…
Книги Антона Чижа выходят в серии «Интересный детектив», название которой – такая же бессмысленная тавтология, как «сладкий сахар» или «мокрая вода»: всякое сочинение в названном жанре обязано быть интересным по определению – все прочее есть заведомый брак. Ныне существует множество жанровых подвидов (шпионский детектив, юмористический, политический, военный и пр.), и куда разумнее было бы не давать оценку романам, а просто маркировать их. Даже по краткому пересказу фабулы «Безжалостного Орфея» видно, что литпродукция Чижа попадает в разряд ретро-детективов, чья популярность у нас связана с «фандоринским» циклом Б. Акунина.
Собственно, каждому из трех упомянутых персонажей досталось по кусочку профессионализма Эраста Фандорина: Ванзарову – его наблюдательность и интуиция, Лебедеву – научный подход к уликам, а юноше Гривцову – пылкость и старательность молодого Эраста Петровича времен «Азазеля». Потому-то первые полтораста страниц, пока Ванзаров зачем-то притворяется трупом (смысл этой хитрости а-ля Шерлок Холмс или Джеймс Бонд в романе так и не раскрыт), расследование хромает на одну ногу. Но как только троица соединяется в единый полицейский организм, у душегуба не остается шансов избежать ареста.
Повествование соткано из литературных штампов. Тут и «непокорная челка», и «по щеке предательски скатилась слезинка», и «легкий холодок тронул бесстрашное сердце». Пытаясь хотя бы отчасти стилизовать текст «под XIX век», романист вынуждает персонажей выделывать кульбиты почище цирковых: «зацепили дальше некуда», «не удостоил напор и легким сомнением», «совершил в лице переворот к почтительности», «приняв строгое положение спины», «нашел себя свернувшимся калачиком» и т. п. Впрочем, среди акунинских клонов Чиж не худший. Он все же следит за исторической фактурой, делает познавательные сноски по ходу сюжета и обходится без явных анахронизмов. Другое дело, что персонажи почти лишены человеческих свойств, а потому трудноразличимы. Вот у Коли Гривцова «вспыхнула искорка надежды», через четыре страницы такая же «искорка надежды» мелькает в душе Лебедева, а еще сотню страниц спустя почти так же электрически заискрит в зрачках прекрасной авантюристки.
Главным героям книги Чижа не везет на индивидуальность. В сравнении с ними со всеми, вместе взятыми, Фандорин (не самый многогранный образ) кажется полифоническим героем русской классики. Ванзаров же, по воле романиста, выделяется среди прочих разве что пронзительно-голубыми глазами и воронеными усами, а Гривцов может похвалиться еще меньшим – лишь тонкими усиками. Лебедев назван «яркой до ослепления личностью», однако запоминается лишь яростным хрустом леденцов, которые носит с собой (дабы забыть о табаке). На протяжении двух третей книги читателя ежестранично преследует этот адский хруст, но едва криминалист возвращается к сигаретам и выкидывает жестянку с монпансье, он теряет единственную зримую черту: так уэллсовский Невидимка, размотав уродливые бинты, явил за ними зияющую пустоту.
«Безжалостный Орфей» балансирует на грани бульварщины, порой ее переступая. Автор, завязавший множество сюжетных узелков, в финале избавляется от них, не утруждая себя фантазией: подслушанные разговоры, роковые совпадения плюс потерянный и обретенный брат-безумец. Автор делает ставку в этом заезде на никогда не проигрывающую лошадку – на маньяка. Маньяк пренебрегает логикой, на него легко списать любой вывих сюжета (мозги маньяка, известное дело, потемки), а главное – маньяк хитер, и, значит, им может оказаться любой персонаж. Хоть Иван Иваныч, хоть Матильда Карловна, хоть лакей или брадобрей.
Казалось бы, поклонник ретро-детектива, привыкший к более тонкому сюжетному кружеву «фандорианы», должен с негодованием отвернуться от клона, а не обеспечивать ему тиражи. Но человек слаб. Между двумя последними романами про Эраста Петровича («Весь мир театр» и «Черный город») прошло более трех лет, и чем заполнить паузу? Приходится довольствоваться суррогатом. Читатель оказывается в положении героини «Разгрома» А. Фадеева: Варя влюблена в одного, но, когда он не приходит, она машинально отвечает на ухаживания другого, вовремя оказавшегося под боком. «Но ведь это же Чиж… – думает Варя, – да, но ведь это же Чиж… откуда он, почему он?.. Ах, не все ли равно…»
Борьба поганцев с венценосцами
Елена Чудинова. Декабрь без Рождества: Роман. М.: Вече
Осень 1825 года. К Таганрогу движется кортеж Александра I. Запутывая следы, государь хочет ускользнуть от заговорщиков, но тщетно: тайная дорога не спасет от слежки, а верная охрана не убережет от яда. И вот уже помазанник мертв, в столице мятеж, монархическая идея висит на волоске. Так начинается роман «Декабрь без Рождества» – финальная часть трилогии. Первые две книги, «Ларец» и «Лилея», выходили раньше, а третья, о восстании декабристов, доступна лишь теперь.
Декабристам не повезло дважды. При царе их подвергли репрессиям, а при большевиках посмертно реабилитировали и возвели на пьедестал, навязав высокородным бунтарям сомнительную роль волхвов, принесших первые дары революционности к яслям кудрявого младенца Ильича. Романтическая интеллигенция любила дворянских диссидентов за их жертвенность, стильные гусарские ментики и дружбу с Пушкиным, но и корила за неуклюжую стратегию, робость на допросах и пламя, которое возгорелось из искр 1825 года («Ах, декабристы! Не будите Герцена! / Нельзя в России никого будить»). Ну а граждане, чуждые романтики, относились к Пестелю или Каховскому примерно так же, как сейчас многие относятся к Прохорову или Ходорковскому, – с раздраженным недоумением: молодые, богатые, успешные… и какого черта им еще надо?!
Впрочем, Елена Чудинова убеждена, что декабристов и сегодня перехваливают, а достоинства их противников замалчивают. Пообещав развеять мифы и о благородных мятежниках, и о солдафоне Николае I, которого-де «очерняли весь девятнадцатый век», писательница сдержала слово: в ее книге Николай Павлович без единого пятнышка – прекрасный отец, любящий муж, мудрый государь, тонкий интеллектуал, покровитель муз (мог бы и Пушкина арестовать, но пожалел солнце русской поэзии). Именно император посвящает отчизне души прекрасные порывы, а его враги выглядят мелкими поганцами: Якубович хулиган, Поджио интриган, Каховский мародер, Пестель лицемер, Рылеев подлец, Якушкин глупец, а Трубецкой – слезливый уродец. И если бы, упаси боже, мятеж окончился удачей, над Россией взошла бы не звезда пленительного счастья, но масонская пентаграмма.
«Вольные каменщики» для Чудиновой – напасть пострашнее мора и глада. Ведь только с виду масоны – «безобидные книгочеи». А на самом деле «там, где они, рано или поздно вспыхивают революции. И льется кровь тех, кто помазан предстоять за свой народ пред престолом Всевышнего. Кровь Стюартов и кровь Бурбонов пролилась. Теперь им нужна кровь Романовых». Таким образом, проясняется, отчего в мятежном Петербурге оказался приезжий немец с секретным перстнем, «масон высочайших посвящений», и для чего, собственно, затеян бунт – «ради ритуального убийства» августейшей фамилии…
В пределах книги венценосную семью защитит лично автор – то есть придуманные ей чудо-богатыри Росков и Сабуров, неотличимые друг от друга, как двое из ларца. Но есть ли радикальное лекарство от масонской чумы? Есть. Стране нужен «православный орден теократов, тайный, не хуже иезуитского», способный «выпалывать революционные всходы». Контуры ордена тут обозначены, остается набрать добровольцев – и вперед.
К сожалению, автору не удается одновременно спасать Россию и писать прозу. Увлеченная своей миссией, писательница забывает о главном писательском инструменте – русском языке. «Вечно напуганные матери первою мыслью своих чад внушали недопустимость производить какой-либо шум», «вид полного довольства, особо заметного рядом с выбежавшим лакеем»… С какого языка перевод? С масонского? Временами кажется, что в активном лексиконе автора – всего пара-тройка однокоренных слов. «Две державы явственно копили силы», «явственно утратив к оным интерес», «Сабуров явственно ждал кого-то», «явственно пытаясь перебороть волнение», «в зале что-то явственно хрустнуло», «священник явственно развеселился», «явственно свидетельствовал о наличии ворвани», «Сабуров явился величавым красавцем», «кушанье явилось между тем с несказанною быстротой», «устрицы, наконец, явились», «из кармана явились исписанные мелким почерком листы», «вот уж явились глазу знакомые родные буквы», «гостиная являла собою баталию минувшей ночи», «покои настоятельницы и впрямь являли самый необычный вид», «граф Аракчеев являл собою страшное зрелище», «мягкий южный ноябрь явил солнечный полдень». И так далее, от начала до конца книги.
В одном из интервью Чудинова невысоко оценила нынешнюю русскую литературу: мол, произведениям, «не отвечающим вполне конкретным пораженческим установкам», трудно пробиться к успеху. «Создается безрадостное впечатление, – посетовала она, – что наш литературный процесс поощряется и премируется каким-нибудь ЦРУ». Будем надеяться, что новый роман Елены Петровны не будет ни поощрен, ни премирован. В ином случае ее ждет пренеприятнейший разговор на Лубянке.
Часть вторая
Куда уехал жрец
Когда в ходе разговора о современных писателях я в очередной раз слышу словосочетание «Большая Литература», то рука моя тянется… Нет, не за пистолетом, конечно, но уж за валидолом точно. Потому что литературоведение превращается в надувательство: граждане, которые присваивают себе право выстраивать нынешнюю словесность по ранжиру, чаще всего не имеют в своем распоряжении подходящего измерительного прибора. Большая – это какая конкретно? Очень умная? Наиболее духовная? Патриотично-гражданственная? Строго насупленная, чтоб ни-ни? Самая литературно изощренная? Та, которая под завязку – как наволочка пухом – набита Большими Идеями? Та, которая написана лауреатами премии «Большая книга»?
В предисловии к первому разделу мы вели речь о беллетристике – то бишь развлекательной литературе. Для наглядности выведем ее пока за скобки: пусть она считается прозой небольшой и даже мелкой. Отправляем карликов в свой отдельный загончик, чтобы их случайно не затоптали великаны. Бар-р-рабанная др-р-р-робь! Где же великаны? Эй, великанов не видели? А-а, вот эти унылые тома в похоронных переплетах и есть великаны: пусть порой они неказисты на вид, зато считается, что внутри они крупнее, чем снаружи, – удивительный и неповторимый феномен! Если верить релизам и аннотациям, перед нами именно та разновидность художественной прозы, которая гордо отправилась навстречу читателям по безупречной дорожке, неся на себе особую печать избранности.
Имущество, оставшееся от изначальной belles-lettres, таким образом поделено раз и навсегда. Младшей сестре достались легкомысленные вершки, а старшей, конечно, глубокие корешки. То есть, конечно, жанровые прибамбасы беллетристики старшая сестра время от времени использует (а временами и чрезмерно), но с таким показным отвращением к массовой литературе, что даже намек на развлекательность отовсюду улетучивается сам собой. Дескать, не подумайте чего: это вам не низкое развлечение, но высокое служение. Не кока-кола, а капустный сок. Не мармелад, а рыбий жир. Не шампанское, а касторовое масло. Не бутерброд с бужениной, а горькая пилюля. Вы желаете знать, зачем здоровому человеку принимать лекарство? На этот вопрос производители «Большой Литературы» научились отвечать встречным вопросом: помилуйте, да где же вы у нас видели абсолютно здоровых людей? И ведь, главное, не поспоришь: сами же держим в кармане валидольчик…
Невольно вспоминается одна известная в прошлом детская книга. Ее юный персонаж настолько был уверен, что вкусное никогда не может быть полезным, что однажды, случайно хлебнув водки, сделал логичный вывод: эта обжигающая гадость наверняка очень полезна. Слава российским литселекционерам! Среди их достижений – не только скучная беллетристика, о которой говорилось в предыдущей главе. Всего за пару десятков лет выведен еще и дивный сорт «высокой» прозы – и невкусной, и бесполезной одновременно. Не верите? Ладно, читайте второй раздел «Антипутеводителя» – и убеждайтесь сами.
Домик со скелетами
Юрий Буйда. Львы и лилии. М.: Эксмо
Книга «Львы и лилии», как и три предыдущих тома того же автора, вышла в именной серии «Большая литература. Проза Юрия Буйды». Вероятно, разработчики серии имели в виду качество прозы писателя, а не ее формат, поскольку тексты, включенные в новый сборник, компактны: пять, десять, максимум тридцать страниц – и всё, рассказ кончается, словно доска в стихотворении Агнии Барто про бычка.
Как замечал Юрий Буйда в недавнем интервью, роман похож на особняк со множеством комнат, с привидениями и скелетами (здесь «интересно пожить, побояться, порадоваться, выпить водки, закусить и поплакать»), а рассказ – эдакий домик-малютка, типа строительной времянки: гость «не успевает расслабиться, влетел – вылетел». Таким образом, читатель, избравший рассказ, должен обладать сноровкой биатлониста. Быстро влететь, опрокинуть стопку, на ходу закусить и всплакнуть, на бегу шарахнуться от привидения, на лету увернуться от скелета. А затем на той же скорости умчаться прочь – в ближайшее окно.
Поделиться книгой: