В последние годы жизни, несмотря на тяжелые условия существования, Курочкин создал ряд острых сатирических пьес «на манер простонародных марионеток, писанных простонародным размером стиха на различные общественные темы»[96]. К сожалению, до нас дошла лишь одна из них — «Принц Лутоня» (переделка «Le roi Babolein» М. Монье), но и она была напечатана уже после смерти поэта с цензурными искажениями.
Умер Курочкин еще не старым человеком, на сорок пятом году жизни, 15 августа 1875 г. от слишком большой дозы морфия, впрыснутой ему врачом. До конца своих дней Курочкин жил интересами литературы и продолжал мечтать о новом сатирическом журнале. Незадолго до своей смерти он развивал своим знакомым один из таких планов[97].
ОРИГИНАЛЬНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
1. «Мы рано стали жить, игривыми мечтами…»
Мы рано стали жить, игривыми мечтами Действительную жизнь наивно заменив; Наш вкус, взлелеянный волшебными плодами, Отбросил зрелые плоды, едва вкусив. Мы в ранней юности взлелеяли опасный Людей и общества тщеславный идеал; Мы сжились сердцем с ним, как с женщиной прекрасной; Он жажду подвигов и славы в нас вселял. Он выкинул вдали обманчивое знамя, Он ложным светом нам сулил счастливый день; Как мошки мелкие, мы бросились на пламя, Как дети глупые, свою ловили тень… Слезами и тоской мы жизни заплатили За светлые мечты, за вдохновенный взгляд, За всё, в чем прежде мы смысл жизни находили, В чем нынче видим мы сомнений грустный ряд… Жизнь сбросила для нас воскресные наряды, Мечты о счастии заботами сменя… Так блеск задумчивый и трепетный лампады Бледнеет перед светом дня. <1850> 2. НИ В МАТЬ, НИ В ОТЦА
Твой отец нажил честным трудом Сотни тысяч и каменный дом; Облачась в дорогой кашемир, Твоя мать презирает весь мир; Как же ты — это трудно понять — Ни в отца уродилась, ни в мать? Мать — охотница девок посечь, А отец — подчиненных распечь; Ты — со всеми на свете равна, С молодежью блестящей скучна, Не умеешь прельщать, занимать. Ни в отца уродилась, ни в мать! Из столицы отец ни ногой; Мать в Париж уезжает весной; А тебя от туманных небес Манит в горы, да в степи, да в лес… Целый день ты готова блуждать… Ни в отца уродилась, ни в мать! Мать готовит тебя богачу, А отцу крупный чин по плечу — Чтоб крестов было больше да лент; А с тобою — какой-то студент… Душу рада ему ты отдать… Ни в отца уродилась, ни в мать! Не сулит тебе брачный венец Шумной жизни, какую отец За любовь твоей матери дал. Разобьется и твой идеал… Эх! уж лучше, чтоб горя не знать, Уродиться в отца или в мать! 1853 3. РАССКАЗ НЯНИ
«Няня, любила ли ты?» — «Я, что ли, барышня? Что вам?» — «Как что?.. Страданья… мечты…» — «Не оскорбить бы вас словом. Нашей сестры разговор Всё из простых, значит, слов… Нам и любовь не в любовь, Нам и позор не в позор! Друг нужен по сердцу вам; Нам и друзей-то не надо: Барин обделает сам — Мы ведь послушное стадо. Наш был на это здоров… Тут был и мне приговор… Нам и любовь не в любовь, Нам и позор не в позор! После… племянник ли… сын… Это уж дело не наше — Только прямой господин — Верите ль: солнышка краше. Тоже господская кровь… Лют был до наших сестер… Нам и любовь не в любовь, Нам и позор не в позор! Раньше… да что вспоминать! Было как будто похоже, Вот как в романах читать Сами изволите тоже. Только уж много годов Парень в солдатах с тех пор… Нам и любовь не в любовь, Нам и позор не в позор! Там и пошла, и пошла… Всё и со мной, как с другими… Ноне спасаюсь от зла Только летами своими, Что у старухи и кровь Похолодела и взор… Нам и любовь не в любовь, Нам и позор не в позор! Барышня, скучен рассказ? Вот и теперь подрастает Девушка… девка для вас… А уж господ соблазняет… Черные косы да бровь Сгубят красавицу скоро… Господи! Дай ей любовь И огради от позора!» 1855 4. «Как в наши лучшие года…»
Как в наши лучшие года Мы пролетаем без участья Помимо истинного счастья! Мы молоды, душа горда… Как в нас заносчивости много! Пред нами светлая дорога… Проходят лучшие года! Проходят лучшие года — Мы всё идем дорогой ложной, Вслед за мечтою невозможной, Идем неведомо куда… Но вот овраг — вот мы споткнулись… Кругом стемнело… Оглянулись — Нигде ни звука, ни следа! Нигде ни звука, ни следа, Ни светлых дней, ни сожаленья, На сердце тяжесть оскорбленья И одиночество стыда. Для утомительной дороги Нет силы… Подкосились ноги… Погасла дальная звезда! Погасла дальная звезда! Пора, пора душой смириться! Над жизнью нечего глумиться, Вкусив от горького плода,— Или с бессильем старой девы Твердить упорно: где вы, где вы, Вотще минувшие года! Вотще минувшие года Не лучше ль справить честной тризной? Не оскверним же укоризной Господень мир — и никогда С бессильной злобой оскорбленных Не осмеем четы влюбленных, Влюбленных в лучшие года! <1856> 5. ОБЩИЙ ЗНАКОМЫЙ
Не высок, ни толст, ни тонок, Холост, средних лет, Взгляд приятен, голос звонок, Хорошо одет; Без запинки, где придется, Всюду порет дичь — И поэтому зовется: Милый Петр Ильич! Молодое поколенье С жаром говорит, Что брать взятки — преступленье, Совесть не велит; Он сейчас: «Уж как угодно, Взятки — сущий бич!» Ах! какой он благородный, Милый Петр Ильич! Старичков остаток злобный, Чуя зло везде, Образ мыслей неподобный Видит в бороде; Он сейчас: «На барабане Всех бы их остричь!» Старички-то и в тумане… Милый Петр Ильич! С дамами глядит амуром В цветнике из роз; Допотопным каламбуром Насмешит до слез; Губки сжав, в альбомы пишет Сладенькую дичь — И из уст прелестных слышит: Милый Петр Ильич! Там старушки о болонках Мелют, о дровах, Приживалках, компаньонках, Крепостных людях… Он и к этим разговорам Приплетает дичь; А старушки дружным хором: Милый Петр Ильич! С сановитыми тузами Мастер говорить И умильными глазами Случай уловить. Своему призванью верный, Ведь сумел достичь Аттестации: примерный, Милый Петр Ильич! Польки пляшет до упада, В картах черту брат; И хозяйка очень рада, И хозяин рад. Уж его не разбирают, Не хотят постичь, А до гроба величают: Милый Петр Ильич! <1856> 6. В РАЗЛУКЕ
Расстались гордо мы; ни словом, ни слезою Я грусти признака тебе не подала. Мы разошлись навек… но если бы с тобою Я встретиться могла! Без слез, без жалоб я склонилась пред судьбою. Не знаю: сделав мне так много в жизни зла, Любил ли ты меня… но если бы с тобою Я встретиться могла! <1856> 7. ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛ
Я нашел, друзья, нашел, Кто виновник бестолковый Наших бедствий, наших зол. Виноват во всем гербовый, Двуязычный, двуголовый, Всероссийский наш орел. Я сошлюсь на народное слово, На великую мудрость веков: Двуголовье — эмблема, основа Всех убийц, идиотов, воров. Не вступая и в споры с глупцами, При смущающих душу речах, Сколько раз говорили вы сами: «Да никак ты о двух головах!» Я нашел, друзья, нашел, Кто виновник бестолковый Наших бедствий, наших зол. Виноват во всем гербовый, Двуязычный, двуголовый, Всероссийский наш орел. Оттого мы несчастливы, братья, Оттого мы и горькую пьем, Что у нас каждый штоф за печатью Заклеймен двуголовым орлом. Наш брат русский — уж если напьется, Нет ни связи, ни смысла в речах; То целуется он, то дерется — Оттого что о двух головах. Я нашел, друзья, нашел, Кто виновник бестолковый Наших бедствий, наших зол. Виноват во всем гербовый, Двуязычный, двуголовый, Всероссийский наш орел. Взятки — свойство гражданского мира, Ведь у наших чиновных ребят На обоих бортах вицмундира По шести двуголовых орлят. Ну! и спит идиот безголовый Пред зерцалом, внушающим страх,— А уж грабит, так грабит здорово Наш чиновник о двух головах. Я нашел, друзья, нашел, Кто виновник бестолковый Наших бедствий, наших зол. Виноват во всем гербовый, Двуязычный, двуголовый, Всероссийский наш орел. Правды нет оттого в русском мире, Недосмотры везде оттого, Что всевидящих глаз в нем четыре, Да не видят они ничего; Оттого мы к шпионству привычны, Оттого мы храбры на словах, Что мы все, господа, двуязычны, Как орел наш о двух головах. Я нашел, друзья, нашел, Кто виновник бестолковый Наших бедствий, наших зол. Виноват во всем гербовый, Двуязычный, двуголовый, Всероссийский наш орел. <1857> 8. СЧАСТЛИВЕЦ
Розовый, свежий, дородный, Юный, веселый всегда, Разума даже следа Нет в голове благородной, Ходит там ветер сквозной… Экой счастливец какой! Долго не думая, смело, В доброе время и час, Вздумал — и сделал как раз Самое скверное дело, Не возмутившись душой… Экой счастливец какой! С голоду гибнут крестьяне… Пусть погибает весь свет! Вот он на званый обед Выехал: сани не сани! Конь, что за конь вороной! Экой счастливец какой! Женщину встретит — под шляпку Взглянет, тряхнет кошельком И, насладившись цветком, Бросит, как старую тряпку,— И уж подъехал к другой… Экой счастливец какой! Рыщет себе беззаботно, Не о чем, благо, тужить… В службу предложат вступить — Вступит и в службу охотно. Будет сановник большой… Экой счастливец какой! Розовый, свежий, дородный, Труд и несчастный расчет Подлым мещанством зовет… Враг всякой мысли свободной, Чувства и речи родной… Экой счастливец какой! <1857> 9. ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Годы пройдут, словно день, словно час; Много людей промелькнет мимо нас. Дети займут положение в свете, И старики поглупеют, как дети. Мы поглупеем, как все, в свой черед, А уж любовь не придет, не придет! Нет, уж любовь не придет! В зрелых умом, скудных чувствами летах Тьму новостей прочитаем в газетах: Про наводненья, пожары, войну, Про отнятую у горцев страну, Скотский падеж и осушку болот — А уж любовь не придет, не придет! Нет, уж любовь не придет! Будем, как все люди добрые, жить; Будем влюбляться, не будем любить — Ты продашь сердце для партии громкой, С горя и я заведусь экономкой… Та старика под венец поведет… А уж любовь не придет, не придет! Нет, уж любовь не придет! Первой любви не сотрется печать. Будем друг друга всю жизнь вспоминать; Общие сны будут сниться обоим; Разум обманем и сердце закроем — Но о прошедшем тоска не умрет, И уж любовь не придет, не придет — Нет, уж любовь не придет! <1857> 10. 18 ИЮЛЯ 1857 ГОДА
Зачем Париж в смятении опять? На площадях и улицах солдаты, Народных волн не может взор обнять… Кому спешат последний долг воздать? Чей это гроб и катафалк богатый? Тревожный слух в Париже пролетел: Угас поэт — народ осиротел. Великая скатилася звезда, Светившая полвека кротким светом Над алтарем страданья и труда; Простой народ простился навсегда С своим родным учителем-поэтом, Воспевшим блеск его великих дел. Угас поэт — народ осиротел. Зачем пальба и колокольный звон, Мундиры войск и ризы духовенства, Торжественность тщеславных похорон Тому, кто жил так искренно, как он, Певцом любви, свободы и раве́нства, Несчастным льстил, но с сильными был смел? Угас поэт — народ осиротел. Зачем певцу напрасный фимиам, Дым пороха в невыносимом громе — Дым, дорогой тщеславным богачам,— Зачем ему? Когда бог добрых сам, Благословив младенца на соломе, Не быть ничем поэту повелел? Угас поэт — народ осиротел. Народ всех стран — страдание, и труд, И сладких слез над песнями отрада Громчей пальбы к бессмертию зовут! И в них, поэт, тебе верховный суд — Великому великая награда, Когда поэт песнь лебедя пропел — И, внемля ей, народ осиротел[98]. 1857 11. СТАРАЯ ПЕСНЯ
Песни, что ли, вы хотите? Песня будет не нова… Но для музыки возьмите: В ней слова, слова, слова. Обвинять ли наше племя, Иль обычай так силен, Что поем мы в наше время Песню дедовских времен? Жил чиновник небогатый. Просто жил, как бог велел,— И, посты хранивши свято, Тысяч сто нажить умел. Но по злобному навету Вдруг от места отрешен… Да когда ж мы кончим эту Песню дедовских времен? Мой сосед в своем именьи Вздумал школы заводить; Сам вмешался в управленье, Думал бедных облегчить… И пошла молва по свету, Что приятель поврежден. Да когда ж мы кончим эту Песню дедовских времен? Сам не знаю — петь ли дальше… Я красавицу знавал: Захотелось в генеральши — И нашелся генерал. В этом смысла даже нету. Был другой в нее влюблен… Да когда ж мы кончим эту Песню дедовских времен? Песню старую от века, Как языческий кумир,— Где превыше человека Ставят шпоры и мундир, Где уму простора нету, Где бессмысленный силен… Да когда ж мы кончим эту Песню дедовских времен? Да когда ж споем другую? Разве нету голосов? И не стыдно ль дрянь такую Петь уж несколько веков? Или спать, сложивши руки, При движении племен, Богатырским сном под звуки Песни дедовских времен? <1858> 12. <В. В. ТОЛБИНУ> («Василий Васильевич, вот…»)
Василий Васильевич, вот Издания Генкеля томик, Бессонных ночей моих плод — Известности карточный домик. Здесь молодость, слава, любовь, Интрижки, Лизеты, Жаннеты, Которых так любят поэты, И Вакх, согревающий кровь; Намеки раве́нства, свободы, По коим ценсура прошла, Горячее чувство природы И — барышни тра-ла-ла-ла! Здесь ненависть к дряни мишурной И злоба без всяких прикрас На всё, что во Франции дурно И вчетверо хуже у нас; В борьбе с нищетою и ленью Здесь я, переводчик-поэт, Стою за великою тенью Лучом его славы согрет. 1858 13. НАПУТСТВИЕ (Н. С. К<УРОЧКИ>НУ)
Покоряясь пред судьбою, Поезжай — господь с тобою! — К чуждым берегам. Если счастье навернется — Оставайся; не найдется — Возвращайся к нам. Разъезжай себе покорно До Марсели, до Ливорно И иной страны; Покоряться воле неба Ради крова, ради хлеба Мы уж, брат, должны. Полны гордого сознанья, Скажем просто: до свиданья! — Как придется там… Обессмысленные звуки Час торжественной разлуки Не опошлят нам. Мы словами жизнь не мерим, Мы уж многому не верим, Как в былые дни; Но, исполнившись смиренья, Помним светлые мгновенья — Были же они! Если были — будут снова; Было б сердце к ним готово Да свободен ум. А тебе — и с полугоря — Их навеет воздух с моря, Моря вечный шум, Солнце, бури, климат знойный, Жизни трепет беспокойный, Неумолчный гам… Так чего ж? Махнув рукою, Поезжай — господь с тобою! — К чуждым берегам. 1858 14. <Н. В. МАКСИМОВУ> («Что? стихов ты хочешь, что ли?..»)
Что? стихов ты хочешь, что ли? Услужить бы я готов; Написал бы я для Коли, Только вот беда: нет воли, А без воли нет стихов. В ваши будущие годы Высоко для вас взойдет Солнце красное свободы; А про наши про невзгоды, Про цензурные походы Даже память пропадет. Мы упали в рабской роли. Коля! вспомни наши дни В годы равенства и воли И хоть добрым словом, что ли, Старых братьев помяни. 1858 (?) 15. «Я не поэт — и, не связанный узами…»
Я не поэт — и, не связанный узами С музами, Не обольщаюсь ни лживой, ни правою Славою. Родине предан любовью безвестною, Честною, Не воспевая с певцами присяжными, Важными Злое и доброе, с равными шансами, Стансами, Я положил свое чувство сыновнее Всё в нее. Но не могу же я плакать от радости С гадости, Или искать красоту в безобразии Азии, Или курить в направлении заданном Ладаном, То есть — заигрывать с злом и невзгодами Одами. С рифмами лазить особого счастия К власти я Не нахожу — там какие бы ни были Прибыли. Рифмы мои ходят поступью твердою, Гордою, Располагаясь богатыми парами — Барами! Ну, не дадут мне за них в Академии Премии, Не приведут их в примерах пиитики Критики: «Нет ничего, мол, для „чтенья народного“ Годного, Нет возносящего душу парения Гения, Нету воинственной, храброй и в старости, Ярости И ни одной для Петрушки и Васеньки Басенки». Что ж? Мне сама мать-природа оставила Правила, Чувством простым одарив одинаково Всякого. Если найдут книжку с песнями разными Праздными Добрые люди внимания стоящей — Что еще? Если ж я рифмой свободной и смелою Сделаю, Кроме того, впечатленье известное, Честное,— В нем и поэзия будет обильная, Сильная Тем, что не связана даже и с музами Узами. <1859> 16. ЗНАКИ ПРЕПИНАНИЯ
Старый хапуга, отъявленный плут Отдан под суд; Дело его, по решении строгом, Пахнет острогом… Но у хапуги, во-первых: жена Очень умна; А во-вторых — еще несколько дочек …………………………………… (Несколько точек.) Дочек наставила, как поступать, Умная мать. (Как говорят языком и глазами — Знаете сами.) Плачет и молится каждую ночь Каждая дочь… Ну, и нашелся заступник сиятельный ! (Знак восклицательный.) Старый хапуга оправдан судом, Правда, с трудом; Но уж уселся он в полной надежде, Крепче, чем прежде. Свет, говорят, не без добрых людей — Правда, ей-ей! Так и покончим, махнув сокрушительный ? (Знак вопросительный.) <1859> 17. ЖАЛОБА ЧИНОВНИКА
Человек я хорошего нрава — Право! Но нельзя же служить, как известно, Честно. Я вполне соглашаюсь, что взятки Гадки; Но семейство, большое к тому же, Хуже. Точно: можно ходить и в веригах — В книгах… А чтоб эдак-то бегать по свету — Нету! Рассуждают, награбивши много, Строго: Капитал-де от предков имели! Все ли? И меня ведь господь не обидел: Видел, Как и те, что статейки писали,— Брали. Так за что ж распекать-то сверх штата Брата? Одного ведь отца мы на свете Дети! <1859> 18. ТОЛЬКО!
Нет на свете зла! Жить — легка наука; Зло изобрела Авторская скука. Вот весна, весна! Вся природа рада… Только — холодна… Согреваться надо. Нам от стужи дан Нектар ароматный; Вина южных стран Теплотой приятной Чувства усладят… Только — снова вздохи: Вина, говорят, Дороги и плохи. Нет — так всё равно! Что нам пить чужое? Есть у нас вино, Русскому родное: Чарка водки — в зной И в мороз — находка! Только — грех какой!— Дорога и водка. Пить взамен вина Просто воду будем; Трезвость нам нужна, Как рабочим людям: В ней — успех труда… Только — я не скрою — Чистая вода Дорога весною. А весна идет И, дразня свободой, Негой обдает… Поживем с природой Хоть один денек! Только — вот забота: Двери на замок Заперла работа. Так трудом живи, В светлые мгновенья Находя в любви От труда забвенье. С нею, в царстве грез, Бедных нет на свете! Только — вот вопрос: Ну, как будут дети?.. Так одним трудом, Без мечты нескромной, Как-нибудь дойдем До могилы темной. Труд — надежный друг Всех несчастных… только — Сколько в свете рук, Нет работы столько! Жить ли без труда С голодом да с жаждой! Только… как тогда Дорог угол каждый! А весна светла И поет лукаво: «Нет в природе зла! Счастье — ваше право». <1859> 19. БЫЛЬ
(ВОЛЬНОЕ ПРЕЛОЖЕНИЕ В СТИХИ ПРОЗАИЧЕСКОЙ «БЫЛИ»
Г-НА МИЛЛЕР-КРАСОВСКОГО — ПОДРАЖАНИЕ БАСНЯМ И СКАЗКАМ ПОЭТА БОРИСА ФЕДОРОВА)
В семье отец и мать детя́м своим давали Пример весьма дурной; Не то чтоб ссорились: нет, ссор они не знали,— Но чуть придет отец из должности домой, Сейчас пойдет ворчать На деток и на мать. Привыкли деточки отца весьма бояться, А посему Уж стали не к нему, А к нежной матери ласкаться. Отец исправно сек малюток каждый день. Хоть были тяжелы отцовские уроки, Но в детях всё росли ужасные пороки — И своеволие и лень. Скончался папенька, осиротели дети, И стала ласковая мать (Хоть было трудно ей) всем царством управлять, И слушались ее все дети, кроме Пети. Два года в классе он сидел, И, несмотря на все внушенья, Лентяй не знал — и знать как будто не хотел Таблицы умноженья!!! Тут было надобно учителя нанять, В котором долгий опыт Умел бы обуздать Греховной воли ропот. Учитель нанятый сначала ласков был И нежной кротостью малютку вразумил И с корнем вырывал в нем терние дурное. Прошел и месяц так; но новый наступил — Увы! Опять по-прежнему ленился сын вдовы И стал упрямей втрое. Однажды поутру (учитель был сердит) Сидят за кофием с родительницей дети. Учитель, вежливо раскланявшись, глядит — Нет Пети! Где Петя? Пети нет! Мать шлет к нему слугу и видимо хлопочет. И что ж? Слуга принес решительный ответ, Что Петя кофию не хочет!!! Тогда учителев раздался зычный глас: «Прокофий, Сходи к строптивому, и чтоб он шел сейчас Пить кофий!» От голоса сего Внезапно всё умолкло: Малютки все до одного Покрыты бледностью, дрожат в окошках стекла. Мать в страхе тянется к своим птенцам младым, Меж тем чело ее подернулося тучей!.. Необычайный случай! Как быть? Пример другим! Надеясь, что смирится Строптивое дитя, Пошел учитель сам, чтоб с ним распорядиться Хоть не хотя хотя[99]. Не тут-то было! «Зачем ты к кофию, мальчишка, не пришел?» — Учитель вопросил его с сугубой силой. «Я… я… я не хочу…» — «Не хочешь? Произвол!!!» — Учитель заревел, как вол, И мальчику, что было духу, Дал плюху, За нею две влепил, и — если то возможно — Предание гласит, что дал их осторожно. * * * Мальчишка присмирел и мягок стал, как шелк. Какой же в басне толк? Толк этой басни тот, что так же б не мешало Смирять пощечиной и взрослого нахала, Да не слегка (Особенно когда болван учить берется), А со всего плеча, уж как ни размахнется Здоровая рука. 1859 20. БЕДОВЫЙ КРИТИК
Уж он ослаб рассудком бедным, Уж он старик, сухой как жердь, Своим дыханием зловредным Небесную коптящий твердь. Уже, со старческою палкой, В приюте нравственных калек, В какой-нибудь газете жалкой Он жалкий доживает век. Вдруг, вспомнив прежнюю отвагу. Рукой дрожащею скорей Берется в корчах за бумагу — Чернит бумагу и людей. Старинный червь сосет и точит; Но уж в глазах темнеет свет: Портрет врага писать он хочет — И выставляет свой портрет. «Нахальство… мальчик…» — злость диктует; Но изменившая рука Строками черными рисует Нахальство злого старика. Досада пуще в грудь теснится, Бессилье сердце жмет тоской — И, с пеной у рта, старец злится, Покуда сам не отравится Своею бешеной слюной. 1859 21. ПОЛЕЗНОЕ ЧТЕНИЕ
Идиллия
Надо мною мракобесия Тяготела суета, И блуждал, как в темном лесе, я До Успенского поста; Но во дни поста Успенского Я внимательно читал Господина Аскоченского Назидательный журнал. Чудо вочью совершилося: Стал я духом юн и смел; Пелена с очей свалилася — И внезапно я прозрел. Я провидел все опасности, Что грозят родной стране С водворением в ней гласности — Столь враждебной тишине. Погибает наша нация, Думал я, с тех пор, как в ней Поднялась цивилизация И брожение идей, И стремление гуманное — Это всё придумал бес — Наважденье окаянное! Окаянский ваш прогресс! За свое спасенье ратуя, В Летний сад я поспешил: Там, смотрю: нагая статуя! Камнем я в нее пустил. Вдруг хожалый очень явственно: «Ты мазурик!» — закричал. И за этот подвиг нравственный Потащил меня в квартал. И в квартале размышлениям Предавался я один. Думал: вот каким гонениям Здесь подвержен гражданин За боязнь соблазна женского! Ах, зачем же я читал Господина Аскоченского Назидательный журнал! 1859 22. ОПЫТЫ ГЛАСНОГО САМОВОСХВАЛЕНИЯ [100]
Привело меня в смущенье Это объявленье. Неужели только в Вятке Не берутся взятки? Нет! В столице есть подобный Некий муж незлобный; О себе он также внятно Возвестил печатно. Правда держится меж нами Оными мужами: Господином Вышнеградским С прокурором вятским. Мужи правды и совета! Вам зачтется это. Перед честностию вашей, Всплывшей солнца краше,— При хвалебном общем клике Ныне все язы́ки Благодарный России Преклоняют выи. 1859 23–24. ТУРНИР В ПАССАЖЕ
I. ОЖИДАНИЕ
Какое торжество Пассаж готовит нам? Почто текут народа шумны волны В его концертный зал, сияющий как храм, И все места в том зале полны? Почто в полдневный час пред зданьем проходным, С его туннелем позабытым, Движенье странное по стогнам городским, Водопроводами изрытым? Почто в движении Пассажа вовсе нет Обычного праздношатанья, И нет сих барышень, неуловимых лет И неразгаданного званья? Почто стекаются и воин, и купец, Фельетонист-импровизатор, Моряк, и инвалид, и акций продавец, И начинающий оратор, Акционеров друг с внимательным лицом, Изобразившим страх, чтоб ближних не надули, И рисовальщик наш с своим карандашом Из крепкого свинца, идущего на пули? Что значит этот шум, как вопль одной души Весь совместившийся в неразделимом звуке, От зала до кафе, где, чуя барыши, Буфетчик потирает руки? Какое торжество Пассаж готовит нам? Ужели выступит Матрешка И запоет под лад восторженным сердцам, Как на бревно ступила ножка; Ужель «Крамбамбули», «Антипка» и «Туман» Нам душу освежат преданьями былого? Ужели выступит на сцену хор цыган Под управлением Григорья Соколова? О! Если б этот хор! Увы! К чему мечты! Цыганки в Любеке[101] влачат свой век унылый — И в норы на зиму, как некие кроты, Попрятались цыганофилы. Науки ль чудеса раскроются для нас Ее публичными жрецами? Но нет! В Пассаже есть всему урочный час, Час, предначертанный в программе. Какое ж торжество Пассаж готовит нам? Почто текут народа шумны волны? Какими чувствами, подобными волнам, Сердца и головы их полны? Толпа спешит в Пассаж, имея цель одну: Упиться зрелищем ей новым — На рыцарский турнир, бескровную войну Господ Перозио с Смирновым… ……………………………… 2. ПРИГОВОР
Прочь от нас, Катон, Сенека, Прочь, угрюмый Эпиктет! Пирогов, Щедрин, Громека — Обличительного века Беспокойный факультет! Господа, «мы не созрели!..» Вот какой принес нам плод За стремленье к доброй цели — В две последние недели Пятьдесят девятый год! Как мальчишкам нужны сказки, Так нам всем, в родном краю, Нужны помочи, указки. Так уснем, закрывши глазки, Баю-баюшки-баю! Обличительных погромов Уничтожив самый след, Будем спать, как спал Обломов В продолжение двух томов,— В продолжение ста лет. Бросив гласности химеры, Неприличные детя́м, Да пребудут полны веры Господа акционеры К господам директорам. И так далее… и выше, И в судах, и в остальном, С каждым днем всё тише, тише, Благодатный мир под крыши Заберется в каждый дом. И, неведеньем хранима, Злом невидимым сильна, В крепком сне непобедима, Безглагольна, недвижима Будет Русская страна! 1859 25. СОН НА НОВЫЙ ГОД
В чертогах, взысканных богами, В сияньи солнечных лучей, Разлитых Кумберга шарами По оживленной панораме Дерев тропических, дверей, Тяжелым бархатом висящих, Ковров, стату́й, лакеев, зал, Картин, портретов, рам блестящих И на три улицы глядящих, Атласом убранных зеркал; В волнах невнятных разговоров, Алмазов, лент, живых цветов, Тончайших кружев, ясных взоров, Почтенных лысин, важных споров, Мирозиждительных голов, Прелестных дев, хранимых свято, Старушек, чуждых суеты, Умов, талантов чище злата — В слияньи света, аромата, Тепла, простора, красоты,— Как нуль, примкнутый к единицам Для округленья единиц, Внимая скромно важным лицам И удивляясь львам и львицам, Я всей душой склонялся ниц, Как вдруг — раздался туш громовый, Холодный подан мне бокал, И бой часов густой, суровый Провозвестил, что ныне новый, Шестидесятый год настал. Отдавшись весь теплу и свету, В волненьях авторской тоски, Я встал, как следует поэту, Скользя по светлому паркету Ногой, обутой щегольски. По оживленной панораме Пронесся гул, как ропот вод: «Mesdames! М-r Знаменский… стихами… Messieurs!.. желает перед нами Сказать стихи на Новый год». Игра и вальс остановились; С участьем детским предо мной Головки нежные склонились, И все очки в меня вперились… Лакею сдав бокал пустой, Подкуплен ужином грядущим И белизной открытых плеч, Я возгорелся жаром пущим И с вдохновеньем, мне присущим, Провозгласил такую речь: Я говорил: «В наш век прогресса Девиз и знамя наших дней Не есть анархия идей, А примиренье интереса С святыми чувствами людей. Исполнясь гордого сознанья, Что мы кладем основы зданья, Неразрушимого в веках, Призванья нашего достойны, Пребудем мудры и спокойны, Как боги древних в небесах. Согласно требованьям века, Возвысим личность человека, Свободный труд его почтим И, поражая зла остатки, Единодушно: взятки гадки! На всю Россию прокричим. Вослед за криком обличенья, Без лихорадки увлеченья, Мы станем действовать в тиши; И, так как гласности мы верим, Благонамеренно умерим Порывы страстные души. Друзья мои, поэта лира Одни святые звуки мира На вещих струнах издает; И счастья всем — в убогих хатах И в раззолоченных палатах — Певец желает в Новый год. Тебе, Сорокин, — чтобы мог ты От Бугорков до Малой Охты Скупить дома до одного; И чтоб от звуков сладкой лиры Надбавка платы на квартиры Не тяготила никого. Чтоб чарка водки в воскресенье — Труда тяжелого забвенье — Была у бедных мужичков; И вместе с тем, чтоб паки, паки Разбогател Тармаламаки, Снимая пенки с откупов. Чтоб сметка русских не дремала, И чтоб торговля оживляла Все города родной земли, И чтобы немцы и французы Из Петербурга денег грузы В отчизну также увезли. Чтоб каждый думал с новым годом Соразмерять приход с расходом, Свой личный труд и труд чужой; И чтобы дамские наряды, Как здесь, пленяли наши взгляды Неравномерно с красотой. Чтобы везде, в углу, в подвале, В тюрьме, в нетопленной избе, Все также Новый год встречали, Как мы, в роскошной этой зале, Позабывая о себе!» Рукоплесканья заглушили Мой безыскусственный привет; Старушки тихо слезы лили, А старцы громко говорили, Что я — единственный поэт, Что Русь талантами богата!.. Все львы сошлись со мной на ты, В моем лице целуя брата,— В слияньи света, аромата, Тепла, простора, красоты. 1859 26. ЧЕЛОВЕК С ДУШОЙ
Идиллия
Ах! человек он был с душой, Каких уж нынче нет! Носил он галстук голубой И клетчатый жилет. Он уважал отчизну, дом, Преданья старины; Сюртук просторный был на нем И узкие штаны. Не ведал он во всё житье, Что значит праздность, лень; Менял он через день белье, Рубашки каждый день. Он слишком предан был добру, Чтоб думать о дурном; Пил рюмку водки поутру И рюмку перед сном. Он не искал таких друзей, Чтоб льстили, как рабы; Любил в сметане карасей И белые грибы. В душе не помнил он обид; Был честный семьянин — И хоть женой был часто бит, Но спать не мог один. До поздней старости своей Был кроткий человек И провинившихся детей Он со слезами сек. Когда же час его настал — Положенный на стол, Он в белом галстуке лежал, Как будто в гости шел. В день похорон был дан большой Кухмистерский обед. Ах! человек он был с душой, Каких уж нынче нет! <1860> 27. ИДЕАЛЬНАЯ РЕВИЗИЯ
— Дороги у вас в околотке! Ухабы, озера, бугры! — Пожалуста, рюмочку водки; Пожалуста, свежей икры. — Выходит, что вы не по чину… За это достанется вам… — Пожалуста, кюммелю, джину; Пожалуста, рижский бальзам. — Пословица службы боярской: Бери, да по чину бери. — Пожалуста, честер, швейцарский; Пожалуста, стильтону, бри. — Дороги, положим, безделки; Но был я в остроге у вас… — Пожалуста, старой горелки, Галушек, грибочков, колбас. — Положим, что час адмиральский; Да вот и купцы говорят… — Угодно-с ветчинки вестфальской? Стерлядка-с, дичинка, салат… — Положим, что в вашу защиту Вы факт не один привели… — Угодно-с икемцу, лафиту? Угодно-с рейнвейну, шабли? — Положим, что вы увлекались… Сходило предместнику с рук… — Сигарочку вам-с: имперьялис, Регалия, упман, трабук. — Положим, я строг через меру, И как-нибудь дело сойдет… — Пожалуста… Эй! Редереру! Поставить две дюжины в лед! <1860> 28. ВЕСЕННЯЯ СКАЗКА
Здоровый ум дал бог ему, Горячую дал кровь, Да бедность гордую к уму, А к бедности любовь. А ей — подобью своему — Придав земную плоть, Любовь дал, так же как ему, И бедность дал господь. Обманом тайного сродства И лет увлечены, Хоть и бедны до воровства, Но были влюблены. Он видел в ней любви венец И ей сиял лучом, И — наших дней концов конец — Стояли под венцом. Он не согнулся от трудов, Но так упорно шел, Что стал, как истина, суров, Как добродетель, зол. Она — в мороз из теплых стран Заброшенный цветок — Осталась милой — как обман И доброй — как порок. Что сталось с ним, что с ней могло б Случиться в добрый час — Благополучно ранний гроб Закрыл навек от нас. <1860> 29. ПЕСЕНКА БЕДНЫХ АКЦИОНЕРОВ
(НА ГОЛОС: «МАЛЬБРУГ В ПОХОД ПОЕХАЛ»)
Осьмнадцать миллионов Минувший год унес! Схороним их без стонов, Без стонов и без слез. (bis) Зачем самоуправно Дела ревизовать? Не лучше ль благонравно Смириться и молчать? (bis) В ревизиях заметим Количество грешков И лишь рассердим этим Господ директоров. (bis) Запутаны и тяжки Директоров труды; Так вкусят пусть, бедняжки, Невинные плоды. (bis) Самой природой святы Законы нам даны: Немногие богаты, Все прочие бедны. (bis) Блюдя свои законы, Природа, по уму, Одним дает мильоны, Другим дает суму. (bis) Тому трудней, кто чаще Считает барыши,— Сердцам невинным слаще Спокойствие души. (bis) Лиется и сквозь злато Горючих слез поток. Зачем же жить богато — Ведь бедность не порок. (bis) Сочтем же недостойной Мечту о барыше. Ах! С совестью спокойной Тепло и в шалаше. (bis) Не станем же упорно Искать, откуда зло,— А вымолвим покорно: «И хуже быть могло!» (bis) Схороним же без стонов, Без стонов и без слез — Осьмнадцать миллионов, Что прошлый год унес. (bis) 1860 30. ЯВЛЕНИЕ ГЛАСНОСТИ
О гласности болея и тоскуя Почти пять лет, К прискорбию, ее не нахожу я В столбцах газет; Не нахожу в полемике журнальной, Хоть предо мной И обличен в печати Н. квартальный, М. становой. Я гласности, я гласности желаю В столбцах газет,— Но формулы, как в алгебре, встречаю: Икс, Игрек, Зет. Так думал я назад тому полгода (Пожалуй, год), Но уж во мне свершала мать-природа Переворот. Десяток фраз, печатных и словесных, Пустив умно Об истинах забытых, но известных Давным-давно, Я в обществе наделал шуму, крику И вот — за них Увенчанный, как раз причислен к лику Передовых. Уж я теперь не обличитель праздный! Уж для меня Открылась жизнь и все ее соблазны — И нету дня, Отбою нет от лестных приглашений. Как лен, как шелк, Я мягок, добр, но чувствую, что — гений! А гений — долг. И голос мой звучит по светлым залам: «Добро! Закон!» И падает в беседе с генералом На полутон. Я говорю, что предрассудки стары — Исчадья лжи,— И чувствую, как хороши омары, Когда свежи. Я признаю, топча ковры гостиных, Вкус старых вин И цену их — друзей добра старинных, Врагов рутин. Я слушал их, порок громивших смело, И понял вдруг, Где слово — мысль, предшественница дела, Где слово — звук. Не знаю, как я стал акционером И как потом Сошелся я на ты с миллионером, Былым врагом. Но было так всесильно искушенье, Что в светлом сне Значенье слов — уступки, увлеченье — Раскрылось мне. Сам деспотизм пришелся мне по нраву В улыбках дам — И продал я некупленную славу Златым тельцам. Мы купчую безмолвную свершили, И хитрый спич Я произнес, когда клико мы пили, Как магарыч. Но, всё еще за милое мне слово Стоя горой, Я гласности умеренной, здоровой Желал душой. И голосил в словесности банкетной, Что гласность — свет, Хоть на меня глядели уж приветно — Икс, Игрек, Зет. Но пробил час — и образ исполинский, Мой идеал, Как Истину когда-то Баратынский, Я увидал. В глухую ночь она ко мне явилась В сияньи дня — И кровь во мне с двух слов остановилась: «Ты звал меня!..» «Ты звал меня» — вонзилось в грудь, как жало, И в тот же миг Я в ужасе набросил покрывало На светлый лик. Почудилось неведомое что-то: Какой-то враг Из всех речей, из каждого отчета, Из всех бумаг Меня дразнил — и, как металл звенящий, Как трубный звук. Нестройный хор, о гласности болящий, Терзал мой слух. Я полетел со стула вверх ногами, Вниз головой, И завопил, ударясь в пол руками: «Нет! я не твой! Нет, я не твой! Я звал тебя с задором, Но этот зов Был, как десерт обеденный, набором Красивых слов. Оставь меня! Мы оба не созрели… Нет! Дай мне срок. Дай доползти к благополучной цели, Дай, чтоб я мог, Обзаведясь влияньем и мильоном, Не трепетать — Когда придешь, со свистом и трезвоном, Меня карать». 1860 31. ДИЛЕТАНТИЗМ В БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ
Не о едином хлебе жив будет человек.
Хоть одной юмористической, Но любитель я словесности — И талант мой пиитический Должен гибнуть в неизвестности. Нет! Зачем пустая мнительность? Вдохновенья полный ясного, Воспою благотворительность — Отвернувшись от несчастного. Тщетны все благодеяния Без высокого смирения — Лотереи и гуляния, Сборы, лекции и чтения, Малонравственные повести, Пляски вовсе неприличные… Ах! Добро творят без совести Благодетели столичные! Где тщеславие неистово, Там добра не будет прочного, Медный грош от сердца чистого Больше ста рублей порочного. Что в ней, в помощи существенной, В хлебе братье голодающей, Если правдой невещественной Не украшен помогающий? Не пойду в концерты бурные. Не пойду в спектакли модные — Будь они литературные Или просто «благородные». Хоть сестру мою, жену мою Нищета постигнет в бедствиях, Я и тут сперва подумаю О причинах и последствиях. Где помочь нельзя по строгому Завещанию народному — Ни гроша не дам убогому, Ни крохи не дам голодному; Помогу словами звучными, Наставленьями житейскими, И речами ультраскучными, И стихами лжебиблейскими; Дам понятия полезные О предметах невещественных. Ах! Не всё же реки слезные Лить о бедствиях существенных. 1860 32. ДИЛЕТАНТИЗМ В ЛИТЕРАТУРЕ
МОНОЛОГИ
1 ВОЛЬНОЕ ПРЕЛОЖЕНИЕ ОТВЕТА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ОБЩЕСТВА ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ НА ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО Г-НА СЕЛИВАНОВА
Привет мой вам, сочлен новоизбранный! Любители Словесности Российской Высокой честью, сделанной вам ныне,— Принятьем в члены, признают законность Той отрасли словесности, которой Вы представителем являетесь меж нами. Да, в обличительной словесности я вижу Явление законное, сказал я, Необходимое, скажу, усугубляя, И, так сказать, отрадное явленье. Она не есть пустое раздраженье Отдельных лиц, но, я заметить смею: Скорбящее она самопознанье, Глубокий стон из сердца и — осмелюсь Произнести — народной подоплеки! Но, к сожаленью, должен я заметить, Что в обличительной словесности я вижу Еще одно печальное явленье. Хотя оно естественное тоже[102]. Таков закон, начертанный природой! Мы, например, всё зло от самохвальства Официального здесь признаем открыто И… продолжаем в наших заседаньях. Она — едва возделанная отрасль Словесности — выходит из границы И очень часто дерзость беззаконья Свободою законною считает! (Обращаясь к г-ну Селиванову.) Я вам упрек высказываю смело, Затем… что вы ему не подлежите[103]. Да, клеветы в журналах и газетах (Я говорю о «петербургских» только) Мы, государь мой, видим беспрестанно. Я привести пример себе позволю: Один весьма младой повествователь Изобразил в своем повествованьи Судебное и подлинное дело. Он романист — не следователь просто,— И в повести выводятся не только Откупщики, чиновники и судьи, Но жены их, и дети, и внучата. Какое он имел на это право, Писатель-клеветник, писатель-сплетник?[104] Пусть в повести имен нет настоящих, Пусть даже всей губернии известно, Что откупщик бездетен, что чиновник — Положим, N — женат ни разу не был И что судья — вдовец уже три года; Пусть будет так. Но все ли это знают? Но сказано[105], что все они женаты, Что все они детей имеют — ergo: В губерниях Иркутской, Енисейской, В Шпицбергене, на Ледовитом море, У полюса — за правду это примут! По-моему — нет клеветы гнуснее И отвратительней — сказать себе позволю. И что ж? Почет и знаки одобренья Писателя младого увенчали! Я сам читал — обед публичный в клубе Ему был дан торжественно — за оный Поступок, сто́ящий иного награжденья: Позорного столба общественного мненья! По чести, я судил поступок строго, Но пощажу хвалителей романа И автора к столбу не поведу… Хотя в душе мне и прискорбно очень: Так молод он и так уже порочен! Ах! нет у нас литературных нравов, Затем что мы весьма недавно пишем[106] И вместо дела споры только слышим О том, чей город краше и милее И чей язык пригоднее для фразы. Ах! нет у нас литературных нравов! А то б на все подобные явленья Я отвечал улыбкою презренья. Я указал, сочлен новоизбранный, На терния и вредные растенья, Которые недавно засорили Словесности Российской вертоград,— Вам, государь мой, смело указал я — Вы чужды их: вы деятель достойный… Они для вас как бы не существуют. Я остаюсь затем при убежденьи, Что только гласность может всё исправить. Помолимся Перуну и Даж-богу[107] И всем иным славянским божествам, Дабы они писателям внушили Порочных типов только очертанья, Без всякого прикосновенья к жизни, И я тогда, и все довольны будут, Не скажут нам, что меч словесный правды Мы в клеветы кинжал преобразили — И в отрасли словесности, которой Вы представителем являетесь меж нами, Мы добрые узрим плоды, конечно, Которые в руках достойных ваших Должны созреть, конечно, и созреют[108]. 1860 33. ДИЛЕТАНТИЗМ В НАУКЕ
Он был бравый молодец.
«Гамлет», перевод Н. Полевого Знали ль вы норманнов друга? Он был славен и учен: Тени Шлецера и Круга Из могилы вызвал он. Знаменитым словопреньем Целый город оживил… Ну, так знайте: убежденьем Он шутил, ведь он шутил! Знали ль вы норманнов друга? Он был славен и учен. От сомнения недуга Исцелил весь город он: Он сказал нам: «Вы созрели!» — И восторгом встречен был… Ну, так знайте же: на деле Он шутил, ведь он шутил! Как профессор и «любитель», Он хотел, чтоб целый зал, Как словесности обитель, Речи слушал и молчал. И чтоб он прилежным детям Слово правды возвестил… Ну, так знайте, что и этим Он шутил, ведь он шутил! Ты — ученый без призванья, Ты — любитель-журналист. Ты — поэт без дарованья, Ты — без мнений публицист. Ты — ходящий по канату,— Пусть бы каждый затвердил Эту дивную кантату: Он шутил, ведь он шутил! Поучайте нас, пишите И смелей! вперед, назад — Вплоть до старости пляшите, Если держит вас канат; Покачнется — и мгновенно Шест держать не хватит сил,— Пойте песню откровенно: Я шутил, ведь я шутил! 1860 34. ВОРЧУН ДОРОФЕЙ
Легенда
По нерушимому условию жизни, этого мудрого Дорофея (я называю так совесть, как воистину дар божий, — с греческого: дорос — дар, феу — божий) нет возможности ни выгнать из дому, ни заставить молчать.
А. Башуцкий. Письмо с Спас<ской> площ<ади>в Акад<емический> пер<еулок>. «Дом<ашняя> бес<еда>» 1860 г… № 29-й Наживая грехом Капитал, Иногда я тайком Размышлял: «Всё бы ладно: ж тье! Гладкий путь… Только совесть… ее Как надуть?» Мне Башуцкий помог. Млад и стар, Веселись — Фео — бог, Дорос — дар; Значит: совесть людей — Имя рек — Божий дар — Дорофей — Человек. Я сошелся с таким И верчу Дорофеем своим, Как хочу. Усмирил я врага Злых людей: В моем доме слуга — Дорофей. Совесть редко молчит; Господа, Дорофей мой ворчит; Но когда Дерзость сделает он (Мой лакей!) — Я сейчас: «Пошел вон, Дорофей!» Я украл адамант. «Стыдно вам! — Заворчал мой педант!.. — Это страм! Бог и кара людей Впереди…» — «Дорофей, Дорофей! Уходи!» Я для бедных сбирал… В свой карман; Зашумел, замычал Мой грубьян: «Жить нельзя!.. Ты злодей! Это сви…» — «Дорофей, Дорофей! Не живи». Умножая доход, Я пускать Стал книжонки в народ; Он опять: «Ты морочишь людей, Старый черт!» — «Дорофей, Дорофей! Вот паспо́рт». Местом он дорожит: Я плачу́. Он же выпить сердит — Закачу «Ерофеичу» штоф Похмельней, И — что хочешь — готов Дорофей! Будь покорен судьбе, Маловер, И бери — вот тебе — Мой пример! Станет стыдно подчас, Не робей! Знай, что совесть у нас — Дорофей. 1860 35. ДРУЗЬЯМ МАРТЫНОВА
Кружась бог знает для чего И для какой потехи, Мы все смешны до одного В своих слезах и смехе. Друзья мои, когда вам мил Смех, вызванный слезами, Почтим того, кто нас смешил, Смеясь над нами — с нами. Блуждая ощупью, впотьмах, От водевилей к драмам, Смешные в искренних слезах, Мы жалки в смехе са́мом. Средь мертвых душ, живых могил, Полуживые сами, Почтим того, кто нас смешил, Смеясь над нами — с нами. Когда друг друга мы смешим, Актеры против воли, И монологи говорим Пустые в жалкой роли,— Он откровенным смехом был Всесилен над сердцами. Почтим его: он нас смешил, Смеясь над нами — с нами. Почтим его! Сердечный смех, Веселость без предела Дарили жизнью даже тех, В ком сердце оскудело. Тот смех, как милостыня, был Сбираем богачами… Почтим его: он нас смешил, Смеясь над нами — с нами. Почтим его! Одним лицом, Менявшим очертанья, Он вызывал над сильным злом Смех честного страданья,— И смех на время уносил Нужду с ее бедами… Почтим его: он нас смешил, Смеясь над нами — с нами. Почтим его! Припомним зал, Где, от райка до кресел, Мужик последний хохотал, Последний фат был весел!.. Взрыв смеха общего дружил Ливреи с армяками… Почтим его: он нас смешил, Смеясь над нами — с нами. Почтим его! Нам много слез Оставлено судьбою, Но уж Мартынов в гроб унес Могучий смех с собою, Которым он один смешил, Смеясь над нами — с нами, Который с жизнью нас мирил И вызван был слезами. 1860 36. ВОЗРОЖДЕННЫЙ ПАНГЛОСС
(АНОНИМНОМУ РЕЦЕНЗЕНТУ-ОПТИМИСТУ «БИБЛИОТЕКИ ДЛЯ ЧТЕНИЯ»)
Откуда ты, эфира житель?
Жуковский Откуда ты, с твоей статьею, Вступивший с временем в борьбу, Панглосс, обиженный судьбою, Но слепо верящий в судьбу? Как ты сберег свои сужденья? Как ты не умер, о Панглосс! И в «Библиотеку для чтенья» Какой Вольтер тебя занес? Ну да, мы на́ смех стихотворцы! Да, мы смешим, затем что грех, Не вызывая общий смех, Смотреть, как вы, искусствоборцы, Надеть на русские умы Хотите, растлевая чувства, Халат «искусства для искусства» Из расписной тармаламы. Ну да! мы пишем на́ смех людям; Смешим, по милости небес, И до тех пор смешить их будем, Пока задерживать прогресс Стремятся мрака ассистенты, Глупцов озлобленная рать,— И на́ смех критики писать Дерзают горе-рецензенты. 1860 37. «Мы всё смешное косим, косим…»
Мы всё смешное косим, косим И каждый день и каждый час… И вот добычи новой просим У «Иллюстрации» и вас. Две параллельные дороги Пройти нам в жизни суждено: Мы снисходительны — вы строги; Вы пьете квас — мы пьем вино. Мы смехом грудь друзей колышем; Вы желчью льетесь на врагов. Мы с вами под диктовку пишем Несходных нравами богов; Мы — под диктовку доброй феи; Вы — гнома злобы и вражды; Для нас — евреи суть евреи; Для вас — евреи суть жиды. Мы к сердцу женскому, робея, С цветами, с песнями идем; Вам — их учить пришла идея Посредством плетки с букварем. Для нас — забавны ваши вздохи; Для вас — чувствителен наш смех. Увы! Мы с вами две эпохи Обозначаем вместо вех. Что ж спорить нам? Простимся кротко И станем по своим местам, Вы — с букварем своим и плеткой, А мы с запасом эпиграмм. 1860 38. ДРУЖЕСКИЙ СОВЕТ
(ПОСВЯЩАЕТСЯ РЕЦЕНЗЕНТУ, КОТОРЫЙ ПРИМЕТ ЭТУ ШУТКУ НА СВОЙ СЧЕТ)
Друг мой, вот тебе совет: Если хочешь жить на свете Сколь возможно больше лет В мире, здравьи и совете — Свежим воздухом дыши, Без особенных претензий; Если глуп — так не пиши, А особенно — рецензий. 1860 39. 1861 ГОД
Элегия
Семь тысяч триста шестьдесят Девятый год, Как человек ползет назад, Бежит вперед; Семь тысяч триста с лишком лет Тому назад Изображал весь белый свет Фруктовый сад. Мы, господа, ведем свой счет С того числа, Когда Адам отведал плод Добра и зла. Семь тысяч лет пошли ко дну С того утра, Как человек нашел жену, Лишась ребра; С тех пор счет ребрам у друзей Мужья ведут, Когда в наивности своей Их жены лгут. И всё обман и всё любовь — Добро и зло! Хоть время семьдесят веков Земле сочло. Потом мудрец на свете жил,— Гласит молва — За суп он брату уступил Свои права. Потом заспорил род людской, Забыв урок, За призрак власти, за дрянной Земли клочок; За око око, зуб за зуб Ведет войну — За тот же чечевичный суп, Как в старину. Прошли века; воюет мир, И льется кровь — Сегодня рухнулся кумир, А завтра вновь Встают неправда и порок Еще сильней — И служит порох и станок Страстям людей. И спорят гордые умы Родной земли: «Что нужно нам? Откуда мы? Куда пришли? Должны ли мы на общий суд Тащить всё зло Иль чтоб, по-старому, под спуд Оно легло? Крестьянам грамотность — вредна Или добро? В семействе женщина — жена Или ребро? Созрел ли к пище каждый рот? Бить или нет?» Так вопрошают Новый год Семь тысяч лет. 1860 или 1861 40. «Видеть, как зло торжествует державно…»
Видеть, как зло торжествует державно, Видеть, как гибнет что свято и славно, И ничего уж не видеть затем — Лучше не видеть совсем! Слышать с младенчества те же напевы: Слышать, как плачут и старцы и девы, Как неприютно и тягостно всем,— Лучше не слышать совсем! Жаждать любви и любить беспокойно, Чтоб испытать за горячкою знойной На́ сердце холод и холод в крови,— Лучше не ведать любви! Знать и молитвы и слез наслажденье, Да и молиться и плакать с рожденья — Так, чтобы опыт навеки унес Сладость молитвы и слез! Каждое утро вверяться надежде, Каждую ночь сокрушаться, как прежде, И возвращаться к надежде опять — Лучше надежды не знать! Знать, что грозит нам конец неизбежный, Знать всё земное, но в бездне безбрежной Спутать конец и начало всего — Лучше не знать ничего! Мудрый лишь счастлив; он смотрит спокойно, И над его головою достойной Свыше нисходит торжественный свет… Да мудрецов таких нет! <1861> 41. СТАРИЧОК В ОТСТАВКЕ
Литературой обличительной Я заклеймен: Я слышу говор, смех язвительный Со всех сторон. Еще добро б порода барская, А то ведь зря Смеется челядь канцелярская И писаря! А мне всего был дан родителем Один тулуп, И с ним совет — чтобы с просителем Я не был глуп, Что «благо всякое даяние» Да «спину гни» — Вот было наше воспитание В былые дни. В уездный суд судьбой заброшенный В шестнадцать лет, Я вицмундир купил поношенный — И белый свет С его соблазнами, приманками Мне не светил Между обложками и бланками, В струях чернил. Я не забыл отцовы правила, Был верен им: Меня всегда начальство ставило В пример другим. Сносив щелчки его почтительно, Как благодать, Я даже мысли возмутительной Не смел питать. Я в каждом старшем видел гения, Всю суть наук,— И взял жену без рассуждения Из старших рук. А как супруга с ребятишками Пилить пойдут, Так я ученого бы с книжками Поставил тут! Я им опорой был единою. Всё нужно в дом: И зашибешься — где полтиною, А где рублем. Дорога торная, известная: Брал — всё равно, Как птичка божия, небесная Клюет зерно. Клюют пернатые, от сокола До голубков, Клюют, клюют кругом и около: На то дан клёв. За что ж, когда так умилительно Мир сотворен, Литературой обличительной Я заклеймен? <1861> 42. СКАНДАЛ
Они сейчас: — Разбой! Пожар! И прослывешь у них мечтателем опасным! (Чацкий. «Горе от ума») «На что, скажите, нет стихов?» — Во время оно Мерзляков В старинной песне, всем знакомой, Себя торжественно спросил И добродушно угостил Своих читателей соломой. В былые дни для Мерзлякова Воспеть солому было ново… Для нас ни в чем новинки нет, Когда уже австрийский лагерь Воспел Конрад Лилиеншвагер, «Свистком» владеющий поэт. У нас жуки сшибались лбами, Перейра был воспет стихами, С березой нежничает дуб, И, наконец, король сардинский В стих Розенгейма исполинский Попался, как ворона в суп. Друзья мои, господь свидетель: Одну любовь и добродетель, Одни высокие мечты, Из лучших в наилучшем мире, Я б воспевал на скромной лире, Не тронув праха суеты; «Лизета чудо в белом свете!»[109] — Всю жизнь я пел бы в триолете; «Когда же злость ее узнал» (Не Лизы злость, а жизни злобу),— Прищелкнув языком по нёбу, Друзья мои, пою Скандал! Скандал, пугающий людей! Скандал, отрада наших дней! Скандал! «Как много в этом звуке Для сердца русского слилось!.. Как много лиц отозвалось»[110] В искусстве, в жизни и в науке! Хвала, хвала тебе, Скандал! За то, что ты перепугал Дремавших долго сном блаженным,— И тех, кто на руку нечист, И тех, кому полезен свист, Особам якобы почтенным. Хвала, хвала тебе, Скандал! За то, что на тебя восстал Люд по преимуществу скандальный: Восстал поборник откупов, Восстал владелец ста домов, Восстал Аско́ченский печальный; Восстали мрачные умы, Восстали грозно духи тьмы, Надев личины либералов, Страшась, что справедливый суд Над ними скоро изрекут «Литературою скандалов». Хвала, хвала тебе, Скандал! С тех пор как ты в печать попал, С чутьем добра, с змеиным жалом, Ты стал общественной грозой, Волной морской, мирской молвой И перестал уж быть Скандалом. Скандал остался по углам: Скандал гнездится здесь и там, Скандал с закрытыми дверями, Немой Скандал с платком во рту, Дурная сплетня на лету И клевета с ее друзьями. Хвала, хвала тебе, Скандал! Твоя волна — девятый вал — Пусть хлынет в мир литературы! Пусть суждено увидеть нам Скандал свободных эпиграмм И ясной всем карикатуры! 1861 43. Г-Н АСКОЧЕНСКИЙ И Г-Н ЛЕОТАР
(МАСЛЯНИЧНАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ)
О каком ваша речь Аскоче́нском? Вам Аско́ченский речь задает. Голос из «Домашней беседы». «Искра» 1861 г., № 1 В начале сырныя недели Я звал к Аско́ченскому так: «О ты, мой Ментор в каждом деле, Тебя зовет твой Телемак! О муж Аско́ченский, поведай, Как веселиться должно мне». И сел «Домашнею беседой» Питать свой дух наедине. К занятью этому привычный, Что нужно — тотчас я нашел: Прочел «Словарь иноязычный» И «Блестки с изгарью» прочел; Нашел статеечку «За чаем», Прочел внимательно сейчас И порешил: теперь мы знаем, Что позволительно для нас. «Не загрязнюсь в житейском море! — За чаем провещал сей муж.— И не пойду смотреть Ристори (Она уехала к тому ж). Она беснуется в Медее… А Майерони-Олоферн И остальные лицедеи Суть скверна хуже всяких скверн. Васильев, Щепкин и Садовский! Вас избегаю, как огня… Ваш этот Гоголь, ваш Островский Страшнее язвы для меня. Пусть весь театр в весельи диком Кричит и воет: Тамберли-и-к! — При встрече с вашим Тамберликом Стыдом зардеется мой лик. А эти нимфы… эти… эти… Розатти, Кошева… Но нет! Нет! Ни полслова о балете… Стыжусь… я сам люблю балет!» Артистов всех одним ударом При мне Аско́ченский сразил; Но пред красавцем Леотаром Свою нагайку опустил. Как бы в одном театре-цирке Найдя свой высший идеал, Для Леотара ни придирки, Ни резких слов он не сыскал. И понял я, что боги дали Обоим одинакий дар И что Аско́ченский в морали — То, что в искусстве Леотар. Как Леотар, спокойно-важен, Сперва качается, плывет… И сразу в два десятка сажен Отмерит в воздухе полет; Так и Аско́ченский смиренный Поет природу, свод небес И вдруг накинется, надменный, На человечность и прогресс. Как Леотар, в трико прозрачном, Один, свободней всех одет; Так наш Вельо, в изданьи мрачном, У нас один анахорет. Умея падать без увечья, Витают оба высоко: Тот в хитрых хриях красноречья — А этот в розовом трико. Кто б ни был ты, читатель, ведай, Что Леотар один — артист И что с «Домашнею беседой» Тебе не страшен общий свист. В дни девятнадцатого века — Разврат сердец, страстей пожар — Лишь два осталось человека: Аско́ченский и Леотар! 1861
