Воспляшем, воспоем! Се — чудо из чудес!
Конец третьего и последнего действия.
<1875>
Альфред де Виньи
152. СМЕРТЬ ВОЛКА
1 Как над пожарищем клубится дым летучий, Над раскаленною луною плыли тучи. Мы просекою шли. Недвижно мрачный лес, Чернея, достигал верхушками небес. Мы шли внимательно — и вдруг у старой ели Глубокие следы когтей мы разглядели; Переглянулись все, все затаили дух, И все, остановясь, мы навострили слух. — Всё замерло кругом. Деревья не дышали; Лишь с замка старого, из непроглядной дали, Звук резкий флюгера к нам ветер доносил, Но, не спускаясь вниз, листвой не шелестил,— И дубы дольние, как будто бы локтями На скалы опершись, дремали перед нами. На свежие следы пошел один из нас — Охотник опытный: слух чуткий, верный глаз Не изменял ему, когда он шел на зверя,— И ждали молча мы, в его уменье веря. К земле нагнулся он, потом на землю лег, Смотрел внимательно и вдоль и поперек, Встал и, значительно качая головою, Нам объявил, что здесь мы видим пред собою След малых двух волчат и двух волков больших. Мы взялись за ножи, стараясь ловко их Скрывать с блестящими стволами наших ружей, И тихо двинулись. Как вдруг, в минуту ту же, Ступая медленно, цепляясь за сучки, Уж мы заметили — как будто огоньки — Сверканье волчьих глаз. Мы дальше всё стремились, И вот передние из нас остановились. За ними стали все. Уж ясно видел взгляд Перед волчицею резвившихся волчат, И прыгали они, как псы с их громким лаем, Когда, придя домой, мы лаской их встречаем; Но шуму не было: враг-человек зверям Повсюду грезится, как призрак смерти нам. Их мать красиво так лежала перед ними, Как изваяние волчицы, славной в Риме, Вскормившей молоком живительным своим Младенцев, призванных построить вечный Рим. Спокойно волк стоял. Вдруг, с молнией во взгляде, Взглянув кругом себя, поняв, что он в засаде, Что некуда бежать, что он со всех сторон Людьми с рабами их борзыми окружен, Он к своре бросился и, землю взрыв когтями, С минуту поискал, кто злее между псами… Мы только видели, как белые клыки Сверкнули, с жертвою, попавшею в тиски. Казалось, не было такой могучей власти, Чтоб он разжал клыки огнем дышавшей пасти: Когда внутри его скрещался нож об нож, Мы замечали в нем минутную лишь дрожь; Одна вслед за другой в него влетая, пули В тот только миг его значительно шатнули, Когда, задавленный, из челюстей стальных, Свалился наземь пес в конвульсиях немых. Тогда, измерив нас уж мутными глазами, В груди и в животе с вонзенными ножами, Увидев в близости стволов грозящих круг,— До выстрела еще, он на кровавый луг Лег сам — перед людьми и перед смертью гордый,— Облизывая кровь, струившуюся с морды. Потом закрыл глаза. И ни единый звук Не выдал пред людьми его предсмертных мук. 2 Не слыша более ни выстрела, ни шума, Опершись на ружье, я увлечен был думой. Охотники давно преследовать пошли Волчицу и волчат — и были уж вдали. Я думал о вдове красивой и суровой. Смерть мужа разделить она была б готова, Но воспитать детей повелевал ей долг, Чтобы из каждого хороший вышел волк: Чтобы не шел с людьми в их городах на стачки, Чтоб голод выносил, но чтоб не брал подачки,— Как пес, который гнать из-за куска готов Владельцев истинных из их родных лесов. 3 О! если б человек был так же духом тверд, Как званием своим «царя зверей» он горд! Бесстрашно умирать умеют звери эти; А мы — гордимся тем, что перед ними дети! Когда приходит смерть, нам трудно перенять Величие зверей — умение молчать. Волк серый! Ты погиб, но смерть твоя прекрасна. Я понял мысль твою в предсмертном взгляде ясно. Он говорил, твой взгляд: «Работай над собой И дух свой укрепляй суровою борьбой До непреклонности и твердости могучей, Которую внушил мне с детства лес дремучий. Ныть, плакать, вопиять — всё подло, всё равно. Иди бестрепетно; всех в мире ждет одно. Когда ж окрепнешь ты, всей жизни смысл проникнув,— Тогда терпи, как я, и умирай, не пикнув». <1864> Альфред де Мюссе
153. ДЕКАБРЬСКАЯ НОЧЬ
Когда я был еще дитей, В обширной зале и пустой Сижу я вечером, все спят… Войдя неслышною стопой, Весь в черном, мальчик сел со мной, Похожий на меня, как брат. При слабом трепете огня Взглянул он грустно на меня И грустно голову склонил; Всю ночь с участием в очах, С улыбкой кроткой на устах Он от меня не отходил. Я покидал отцовский дом, И живо помню: знойным днем, Войдя в заглохший дикий сад, Увидел я в тени ракит — Весь в черном, юноша сидит, Похожий на меня, как брат. Куда идти мне — я спросил. Он тихо лиру опустил И, сняв венок из диких роз, Как друг, кивнул мне головой И холм высокий и крутой Мне указал на мой вопрос. Когда любил я в первый раз — До утра не смыкая глаз, Тоской неведомой объят, Я плакал… Вдруг передо мной — Весь в черном, призрак роковой, Похожий на меня, как брат. Он меч держал в одной руке И, как в ответ моей тоске, Другою мне на свод небес С тяжелым вздохом указал… Моим страданьем он страдал, Но, как видение, исчез. На шумном пиршестве потом Приподнял я бокал с вином, И вдруг — знакомый вижу взгляд… Смотрю: сидит в числе гостей Один, весь в черном, всех бледней, Похожий на меня, как брат. Был миртовый венец на нем И черный плащ, и под плащом Багряной мантии клочки. Со мной он чокнуться искал — И выпал из моей руки Неопорожненный бокал. Я на коленях до утра Всю ночь проплакал у одра, Где мой отец был смертью взят; И там, как вечная мечта, Сидел, весь в черном, сирота, Похожий на меня, как брат. Он был прекрасен, весь в слезах, Как ангел скорби в небесах: Лежала лира на земле; Он в багрянице был, с мечом, В груди вонзенным, и с венцом Колючих терний на челе. Как верный друг, как брат родной, Где б ни был я, везде за мной, В глухую ночь и в ясный день, Как демон на моем пути Или как ангел во плоти, Следила дружеская тень. Усталый сердцем и умом, Оставив родину и дом И весь в крови от старых ран, Пустился я в далекий путь, Чтобы найти хоть где-нибудь Самозабвения обман. Куда ни проникал мой взор: В величии громадных гор, Среди смеющихся полей, В уединении дубров, В тревоге вечной городов И в вечном ропоте морей; Везде под сводом голубым, За Горем старым и хромым На вечной привязи бродя, Где я, со всеми зауряд, И сердце утомлял и взгляд, Незримо кровью исходя; В странах, куда летел душой За вечно жаждущей мечтой И где встречал я вечно то ж, Что и бросал, стремившись вдаль, И с чем расстаться было жаль,— Других людей и ту же ложь; Везде, где, встретив то же зло, Сжимал руками я чело И, будто женщина, рыдал; Где рок безжалостной рукой С души, как шерсть с овцы тупой, Мечты последние срывал; Повсюду, где лежал мой путь И где забыться и уснуть, Хоть навсегда, я был бы рад,— Везде, как призрак роковой, Весь в черном, странник шел за мной, Похожий на меня, как брат. * * * Но кто ты, спутник мой, с которым неизбежно Судьба меня свела? Я вижу по твоей задумчивости нежной, Что ты не гений зла: В улыбке и слезах терпимости так много, Так много доброты… При взгляде на тебя я снова верю в бога И чувствую, что мне над темною дорогой Сияешь дружбой ты. Но кто ты, спутник мой? В моей душе читая, Как добрый ангел мой, Ты видишь скорбь мою, ничем не облегчая Тернистый путь земной; Со мной без устали дорогою одною Идешь ты двадцать лет: Ты улыбаешься, не радуясь со мною, Ты мне сочувствуешь безвыходной тоскою,— О, кто ты? Дай ответ! Зачем всю жизнь тебя, с участием бесплодным, Мне видеть суждено? — Ночь темная была, и ветер бил холодным Крылом в мое окно; Последний поцелуй на бедном изголовьи Еще, казалось, млел… А я уж был один, покинутый любовью, Один — и чувствовал, что, весь омытый кровью, Мир сердца опустел… Мне всё прошедшее ее напоминало: И прядь ее волос, И письма страстные, что мне она писала, Исполненные слез; Но клятвы вечные в ушах моих звучали Минутной клятвой дня… Остатки счастия в руках моих дрожали, Теснили слезы грудь и к сердцу подступали… И тихо плакал я. И, набожно свернув остатки, мне святые, Как заповедный клад, Я думал: вот любовь и грезы золотые Здесь мертвые лежат… Как в бурю мореход, не видящий спасенья, На злую смерть готов, Тонул в забвеньи я и думал: прах и тленье! Листок, клочок волос спаслися от забвенья, Чтоб пережить любовь! Я приложил печать; всё прошлое покорно Я ей хотел отдать… Но сердце плакало — и верило упорно Ее любви опять… О безрассудный друг! ребенок вечно милый, Ты вспомнишь обо всем. Зачем, о боже мой! когда ты не любила, Зачем рыдала ты и ласками дарила, Пылавшими огнем? Ты вспомнишь, гордая, забытые рыданья, Рыдать ты будешь вновь, И в гордом сердце вновь проснется, как страданье, Погибшая любовь; Прости — ты в гордости найдешь успокоенье,— Прости, неверный друг! Я в сердце схоронил минувшие волненья, Но в нем осталися заветные биенья, Чтоб жить для новых мук. Вдруг что-то черное в глазах моих мелькнуло И в тишине ночной Как будто пологом постели шевельнуло… Мой призрак роковой, Весь в черном, на меня смотрел обычным взглядом. Но кто ты, мой двойник? Как вещий ворон, ты ко мне подослан адом, Чтоб в бедствиях меня, как смерть, со мною рядом Пугал твой бледный лик! Мечта ль безумца ты? мое ли отраженье? Быть может, тень моя? Зачем ты следуешь за мною, привиденье, Где ни страдаю я? Кто ты, мой бедный гость, сдружившийся с тоскою, Свидетель скрытых мук? За что ты осужден идти моей стезею? На каждую слезу ответствовать слезою? Кто ты, мой брат, мой друг? ВИДЕНИЕ О мой брат! не злой я гений, Не из горних я селений; Но один у нас отец. Те, кого я посещаю, Я люблю их — и не знаю, Где их бедствиям конец. В мире братья мы с тобою: Ты бесстрастною судьбою Вверен мне от детских дней. За тобой пойду я всюду, Ты умрешь — я плакать буду Над могилою твоей. Не могу тебе сжать руку; Усладить не в силах муку И страдания любви; Но я старый друг печали, И меня, — как прежде звали,— Одиночеством зови. <1858> Марк Монье
154. ПРИНЦ ЛУТОНЯ
(КУКОЛЬНАЯ КОМЕДИЯ)
Несколько слов от автора-переводчика
Предлагаемая шуточная комедия заимствована (я не могу по совести назвать свой веселый труд переводом) из вышедшей в 1871 году книжки «Théâtre des marionnettes» par Marc Monnier и в подлиннике носит заглавие «Le roi Babolein». Кроме нее, в книге помещено шесть комедий, представляющих последовательно сатиры на европейские события последнего времени. «Le roi Babolein», как сатира, не имеющая непосредственной цели и при общем ее литературном значении не заключающая в себе никаких политических намеков, представляет все удобства для ознакомления русской публики в переводе с замечательною книгою Марка Монье.
К читателю
(Из предисловия Виктора Шербюлье к книге «Théâtre des marionnettes»)
Друг-читатель, позволь тебе рекомендовать этот томик. Это сборник комедий в стихах, и — не в обиду тебе — действие их происходит в фантазии, действуют же в них куклы. Не возражай мне раньше времени, что куклы не интересуют тебя, как существо относительно высшей породы. Марионетка пляшет в направлении, сообщаемом ей невидимою ниткою. Если ты можешь объяснить мне, чем это определение не подходит к нам, людям, я — клянусь тебе — соглашусь, что ты перехитрил меня. У нас, кукол, покрытых плотью, разум, конечно, из более тонкой материи, весь механизм наш сложнее, идеи не так просты и страсти менее непосредственны; мы любим пространные и нелепые рассуждения; мы громадными усилиями достигаем цели: удалиться как можно дальше от нашей природы. У нас нет заблуждения, на котором мы бы не построили теории, красноречиво доказывающей, что мы правы в нашей неправде, — мы никак не можем в оправдание наших пороков ссылаться на наивную чистоту нашего сердца: условные требования чести сделали из нас педантов и софистов. Как неизмеримо откровеннее, наивнее и проще нас деревянные куклы! Им неизвестна путаница наших слов и понятий: у них лица действительно зеркала душ, и их страсти приводятся в движение нитками так же непроизвольно, как их жесты. Эти маленькие механизмы то поют, то плачут, то ругаются — как бог на душу положил, — и при этом физиономии их сохраняют всегда одно и то же выражение. Они прямо вываливают всё, что им ни придет в голову, беззаветно смеются или орут во все легкие, смотря по тому, какая их шевельнет нитка. И всё это просто, всё это уморительно-балаганно, хотя иногда в деревянных дощечках их груди вспыхивает такой гнев, перед которым бледнеет наше холодное, сдерживаемое теориями негодование.
Тебя, может быть, скандализируют палочные удары, обыкновенно в изобилии расточаемые марионетками в этом идеальном королевстве фантазии, где действительно палка является безапелляционным орудием решения наисложнейших вопросов. Не скандализируйся, однако, и не относись к бедным марионеткам презрительно. Не думаешь ли ты, что палочных ударов рассыпается кругом тебя меньше? Когда тебе самому делают честь, угощая ими тебя в форме, несколько менее оскорбляющей твою гордость, неужели ты так наивен, что не чувствуешь на себе их силу? Друг-читатель, поверь, какая бы палка ни управляла нашими судьбами, она всё равно отзывается больно в спине и в душе унижением.
Прими еще вот что во внимание. Во всех комедиях, которые мы привыкли видеть, сидя в театральных креслах, перед тобою обыкновенно проходят великодушные банкиры, бескорыстные чиновники, идеальные лавочники, олицетворяющие собою незыблемые гражданские и семейные начала. Все они действуют как будто взаправду, рассуждают о добродетелях и процентных бумагах, вежливо расшаркиваются с дамами и девицами высшего и среднего круга, иногда даже с умеющими держать себя в обществе и роскошно одетыми пейзанами. Но в конце концов, прежде чем опуститься занавесу, молодой человек Артур непременно на глазах твоих соединяется узами Гименея с девицей Евгенией. Я ничего не имею против этого брака; это уж так определено свыше; но с незапамятных времен — свадьба Артура и Евгении, и каждый день ничего больше, как свадьба Артура и Евгении, — согласись, в этой развязке нет ничего тобою непредусмотренного, следовательно, вряд ли она тебе может всегда доставлять удовольствие. Позабудь же на полчаса свои обычные зрелища, приложи глаз к стеклам вертепа, расставляемого перед тобою поэтом, и перенесись с ним без всякой задней мысли в наивные страны абсурда, чтобы позабыться на время «в чародействе красных вымыслов». Ты увидишь между разными диковинками дровосека, злою игрой случая обратившегося в принца. Ты увидишь, как он сначала счастлив своим новым жребием, и как скоро затем следует разочарование, и он возвращается в лес свой. Его жена — воплощенная житейская мудрость, не лишенная своего рода безыскусственной грации и полная любви. Она рассуждает как нельзя лучше для куклы; правдивое чувство ее еще удивительнее: уверяю тебя, я не много знаю сердец, которые бились бы так верно и правильно, как это деревянное сердце. Послушай, например, ее рассуждения о тщете земного величия и преимуществах перед нею темной, спокойной доли. Всё это, конечно, ты не раз слышал, но автор заставил для тебя говорить кукол их простым безыскусственным языком, чтобы нехитрые истины не затемнялись перед тобою обычными и только условно-необходимыми хитросплетениями.
Еще одно — и последнее слово. Ты будешь смеяться, читая эти комедии, — это удивительно много для нашего времени! Да, марионетки взяли на себя смелость быть веселыми: их слова могут разогнать твою меланхолию, и, так как смех дело очень серьезное, может быть, ты и призадумаешься. Если же ты боишься приливов к голове крови и не хочешь думать — будь доволен тем, что ты посмеешься — все-таки выхватишь у неумолимой злобы жизни веселый час, в который забудешь нестройный тяжелый шум, иногда очень чувствительно терзающий слух твой в вечном поступательном движении нашей старой планеты.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ КУКЛЫ:
Лутоня.
Лутониха.
Слоняй.
Ясам.
Первый старец.
Казначей.
Поэт.
Отец-командир.
Философ.
Публицисты:
1-й
2-й
3-й
Шамбелланы:
1-й
2-й
3-й
Мажордом.
Герольд.
1. ХИЖИНА В ЛЕСУ
Лутоня, Лутониха, Слоняй.
За сценой стучат.
ЛутоняКто там?
Слоняй (за сценой) Добрый человек, впусти. (Входит.) Здесь в лесу сбился я с пути. Глушь кругом, даже нет подчасков. Обогрей, накорми, будь ласков. Лутоня Доложу милости твоей — Ты в избе у простых людей. Что дал бог — кушай вместе с нами. Хоть изба не красна углами — Пирогов нетути у нас: Хлеб да квас — вот и весь тут сказ. Лутониха Не взыщи на мужицкой речи; Коль пришел, значит, издалече, Отдохни, господин честной. Мелет вздор муженек-ат мой. Мы живем, как бог велел, примерно, Разносолов нету — это верно… Ну, а коли каша не претит, Так садись — будешь пьян и сыт. СлоняйОчень много вам благодарен.
Лутоня Ничего, не серчай, брат-барин. Ты привык в хоромах тож, чай, С сахаром внакладку пить чай, А не то и с ренсковым ромом — Как живут господа полным домом. Ну, а здесь, барин, не взыщи: Рому нет — днем с огнем ищи. Лутониха Господин, прости! Мой медведь День-деньской готов волчьи песни петь. Уж послал мне бог мужичище! Что твой поп — завистливы глазища. Ведь облом — камаринский мужик Мелет, благо без костей язык. Хаяльщик! Готов хоть солнце хаять. Не на што — так хоть на месяц лаять, Истинно: одну знал песню волк, Перенял и ту мужичий толк. Лутоня Нет, небось, по-твоему, хоть плохо — Не тужи, Лутонюшка, не охай! — Не тужи — когда нам в диво хлеб, А похлебку варим мы из щеп; Квас-ат пьем, да квас же и хлебаем. Хлеб до голых рук мы доедаем. С топором в лесу ты в красный день Знай торчи, как обгорелый пень. Будь еще, Лутоня, благодарен, Что с трудов твоих жиреет барин, Не жалей ни рук, ни плеч, ни ног, Чтоб работал брюхом лежебок! Лутониха Ой, Лутоня, как тебе не стыдно! Господину слушать, чай, обидно. Коли гостя к нам послал господь, Так грешно-те всякий вздор молоть. (Слоняю.) Будьте гостем; примем вас как можем. Чай, и мы не камни тоже гложем, А что мелет мой-то муженек — Сдуру-то, как с дубу — не в попрек. Слоняй Ты, любезный, думаешь превратно. Знатным вовсе жить не так приятно. Мы несчастней бедных во сто раз. ЛутоняВот те на!
СлоняйСвоя печаль у нас.
ЛутоняПонимаем: не было печали…
ЛутонихаОй, Лутоня!
ЛутоняЧерти накачали!
ЛутонихаОй, Лутоня!
Лутоня Барин-то шутник. Тоже, значит, без костей язык. Ха, ха, ха! Так мы счастливей? СлоняйВерно.
Лутоня Ха, ха, ха! Хотел бы я, примерно, Чтоб свое, господское житье Променял ты, значит, на мое. СлоняйЯ согласен.
Лутониха (мужу) Эка молвил сглупа. Ты держись, вошь, своего тулупа! (Слоняю.) Полно, барин, ладно мы живем: Ты — своим добром, а мы — горбом. Знай сверчок… Лутоня Молчи, когда нет смысла. Бабий ум — что бабье коромысло. Не кривому тут судить уму. (Слоняю.) Милость вашу сам я не пойму. Будто вам взаправду надоело День-деньской слоны слонять без дела? Слоняй Надоело — если говорят! Что ж мне делать — я и сам не рад. Надоел мне шум неугомонный. (Сбрасывает с себя плащ и остается в шитом золотом кафтане.) ЛутонихаБатюшки!
Лутоня (ей) Мотри: позолоченный! Слоняй Я хочу свободы наконец. Рано утром бросил я дворец — Даже стены в нем мне надоели,— Наудачу я пошел без цели, Так себе, куда глядят глаза, Загнала к тебе меня гроза — Значит, так сама судьба решила, Отдаю я всё, что мне постыло, Если уж угодно так судьбе, Все мои владения — тебе, Меч, кафтан, корону и кольчугу За твои лохмотья и лачугу. Лутоня (низко кланяясь) Буду век тебя благословлять. Лутониха Как тебя не знаю величать — Господин-прынц… ваше благородье — Не модель, чтоб экие угодья Отошли да за мужичью голь! Сам умом раскинуть соизволь: Рад ломить мужик-ат сиволапый Не токма што в прынцы, а хоть в папы, — А послушай бабьего ума — Иногда премудрость в нем сама: Ой! трудна работа, тяжеленька Для того, чья рученька беленька! Слоняй Не боюсь я никаких трудов, Целый день рубить дрова готов. Самый тяжкий честный труд полезней Праздности — болезни из болезней. (К Лутоне.) Веришь ли, с здоровым крепким сном Десять лет как я уж незнаком. Ерзаю напрасно на кровати… Принимать уж стал chloral hydrati. Что ни съем — сейчас выходит вон, Устрицы ем только да бульон. Да и то без вкуса, без охоты. С горя я и стал искать работы: Труд придаст мне снова бодрый вид И воротит сон и аппетит… (С наслаждением.) Как бы я кваску с работы попил! Лутониха (спокойно) Квас — ништо! Кисленек, жаль, да тёпел. Слоняй (так же) Черный хлеб фунтами стал бы есть… Лутоня (так же) Хлеб хорош, когда приварок есть. Слоняй (так же) Попросту! посыпав крупной солью. ЛутонихаДа, хлеб с солью да водица голью.
