Теплое крыльцо

— Я пришел, когда все кончилось. У подъезда стояли две накрытые черно-синим ковром табуретки, и я убежал. Помню, было лето, жаркое.

— Ты путаешь. Дед Павел умер зимой, в декабре.

— Но табуретки были накрыты ковром? Я потом долго боялся их, как тех фотографий.

— Каких?

— Где бабушка Евдокия и дед Павел в гробу. Я думал, если долго глядеть на них, у нас еще кто-то умрет. Теперь я так не думаю.

Иван вспомнил, как он, затаив дыхание, собрал все бывшие в доме похоронные фотографии в черный пакет и спрятал его далеко в шкаф. И после Иван долго не вспоминал, где лежат фотографии, а сейчас вспомнил с мгновенным испугом.

II

Когда малину собрали, отец довольно сказал:

— Быстро управились.

Они умылись под краном над закопанной в земле бочкой, зашли на веранду.

— Я вздремну, — снимая майку, устало сказал отец, — а ты займись своим делом, но в лес не ходи. Отдохну, погреб оглянем.

— Что там?

— Кое-где доски подгнили, перестелем. Погреб обложим кирпичом, цементом зальем. Работы на несколько дней. Прежний хозяин дачи был ленивый мужик.

Иван сидел на диване, слушая, как вздыхает отец, и думал, что он не похож на себя прежнего: нервничает, подсмеивается: «Землю не любишь». Я никогда и не думал: люблю ее или нет. Хожу по ней, да и все.

— Нет, не могу уснуть, — недовольно сказал отец, и, с шумом надев ботинки, он вышел из комнаты, сел на диван — непричесанный, с сонным лицом.

— Не устал?

— Ягоды снимать — не работа, — с деланным равнодушием ответил сын.

— Ну и ладно. Теперь погреб смотреть.

— Давай! — Иван с готовностью встал.

— Оденемся потеплее.

Когда Иван надел потрепанный железнодорожный китель, забрызганные красной краской штаны и стоптанные зимние башмаки, отец большим гнутым гвоздем поднял короткие вместе сбитые доски, и открылась западня, из которой дунуло черным подземным холодом. Отец спустился по лестнице, сказал измененным голосом:

— Сюда.

Сыро, мрачновато скрипнула лестница. Иван встал на темно-желтый влажный песок. Подпол был неглубоким: отец гнул голову, сын стоял во весь рост.

— Да, принеси лопату, ведро и веревку, — сказал отец. — Я стану копать, насыпать землю в ведро, а ты поднимай ее на поверхность.

— Ведро очень маленькое. Лучше я покопаю.

— Нет. Еще простудишься.

— Ну что же… — Иван вылез из ямы, но, вспомнив, что отец не спал ночью, сказал:

— Потом сменимся, чтоб все по-честному.

Отец глуховато буркнул в ответ:

— Ладно, — и добавил: — Лестницу вытащи. Мешает.

Земля была тяжелой, но Иван, занятый мыслями, легко поднимал ведро за ведром, думая: «Отец не заснул, потому что волнуется. Что же случилось?..»

Иван в сердцах бросил веревку, принес с улицы лестницу, опустил в погреб.

— Ты чего? — равнодушно спросил отец.

— Иди наверх! Моя очередь.

Молча поглядев на сына, отец отдал лопату и послушно вылез из ямы.

Иван присел на корточки, огляделся: погреб был не обшит досками, земля мрачновато-тускло светилась.

— Долго тебя ждать? — нетерпеливо позвал отец.

Иван копал землю на полштыка и думал: «Если по-честному, отец не виноват в аварии…»

Ожидая, пока сын насыплет землю в ведро, отец тоже думал: «А если бы в поваленных вагонах были люди?» За тридцать лет работы на транспорте он видел только одно большое крушение, еще до войны, когда состав с углем врезался в хвост воинскому эшелону и несколько вагонов были раздавлены. В грохоте и шуме, в огне пожара, ездивший тогда кондуктором — его состав стоял на соседнем пути, — он бросился к раненым и видел, как начальник эшелона, потеряв от ужаса голову, бледный, с трясущимся подбородком, с револьвером в руке, подбежал к смявшему вагоны паровозу и отчаянно закричал:

— Где машинист? Застрелю!

В окне паровозной будки показался старик-машинист с окровавленным лицом. Поглядев на поднявшего оружие, он отворотил кожаную, закопченную куртку — на груди огненно блеснул орден Ленина.

— Стреляй! Я машинист! — страшно сказал старик.

И начальник эшелона смятенно опустил револьвер. Как выяснилось, стрелочник неверно перевел стрелку.

Через полчаса отец спустился в погреб и сказал сыну, что будет лучше, если они вдвоем поработают: сняв землю, накидают ее в угол, а вытаскают потом.

Им не было тесно. Лопаты легко резали землю, через западню немного сквозило. Работа спорилась, и скоро отцу стало нравиться, как сын привычно держит лопату, как он хорошо, без напряжения дышит. Иван больше не хмурился, вот он улыбнулся своим мыслям, и отец, подумав, что сын, если взялся за дело, никогда не работает по конец рук, передумал говорить ему про аварию.

III

На другой день Иван слонялся по пустому двору. Отец с мамой, когда он спал, ушли на работу; друзья были в разъездах: Баженов в Челябинске, Каргапольцев в пионерлагере. Иван сел на скамейку, вспомнил вчерашнее и представил, как отец в черном кителе, с желтым флажком в руке едет на подножке сортируемого вагона, кругом тесная паутина железнодорожных путей, ждут свободной дороги готовые к отправлению поезда. Отец теперь дежурный по парку, с прежней работы его сняли — это Иван после возвращения с дачи узнал от матери и не удивился, но за отца было обидно. О его работе Иван никогда раньше серьезно не думал: вся рабочая жизнь отца была, как за тридевять земель — обыкновенная, незаметная, идущая сама собой. Только сейчас Иван понял, что работа железнодорожника без дисциплины никак не возможна. «Вот почему он так возмущался, — думал Иван, — когда я не держал слова». Отец работал то в день, то в ночь, а Иван был у него на рабочем месте всего два раза: отец включал и выключал рацию, говорил по телефонам, к нему без конца заходили солидные люди, что-то просили; и сыну в голову не шло, что отец мог ошибаться, переживать; за рабочим столом, на подножке вагона он оставался каменно-спокойным, в его узких, карих, глубоко запрятанных глазах не бывало смятения, но последнюю неделю отец плохо спал, работал в саду и на станции с мрачным ожесточением. Теперь Иван знал, что отца сняли с дежурных по станции — на этой работе он побыл меньше года — и вернули дежурным в парк; и он подумал, что отцу теперь кажется — все думают про аварию, говорят: «Челядин Михаил — плохой работник». Иван представил, как невыносимо отцу, и на душе стало больнее, чем вчера вечером, когда он подступил к матери: «Расскажи, что с папкой? Я ведь знаю, ты мне утром не все рассказала!» На что мать ответила: «Отца сняли. Трудно ему. Кто его, родного, поддержит, если не мы».

Иван в синей рубашке и защитного цвета техасах сидел на скамейке под двумя не закрывающими от солнца молодыми березами. Его морозило. «Не заболел ли я? — думал он, не понимая, почему холодно на солнечном месте. — Что со мной? Я не мог заболеть, я уже год не болел. Мне жалко отца. Он всегда работает. Завтра снова собирается погреб чинить, но это завтра, весь день впереди, а я на скамейке сижу».

Иван встал, оглядел готовые на слом ветхие, разваливающиеся сараи и быстро пошел со двора.

Скоро он был в электричке, мелькнуло за окном озеро, а другое Иван не успел заметить. Электричка с пронзительным, тоскующим криком ворвалась в лес, и с близких к путям тополей и берез сорвалось воронье, заколдованно, не махая крыльями, полетело вровень с вагонами.

На даче, как прошлый раз, Иван переоделся в старый, великоватый железнодорожный китель, но штаны и ботинки менять не стал.

Тем же гнутым гвоздем, во всех приемах подражая отцу, он открыл западню, лег на пол и, глядя в погреб, стал размышлять, какую работу сделать. Он решил на штык углубить землю, подровнять стенки. «А там еще надумаю что-нибудь. Батя завтра приедет, скажет: «Кто наработал?» Иван повеселел, а следом пришла мысль: «Может, я не то делаю?» — но желание работать приглушило тревогу.

Выйдя из дачи, Иван постоял у двери, поднял лежавшую у порога лопату, хотел было спуститься вниз, но решил прихватить с собой складной стульчик, чтобы отдыхать, не поднимаясь наверх. «Куда он запропастился?» Не найдя его, Иван взял попавшееся на глаза сосновое полено, бросил в лаз, следом полетела, хищно колупнув землю, лопата.

Первым делом Иван сел на полешко и подумал: «Никто не знает, что я тут, и я сделаю ремонт не хуже отца».

Сильным толчком ноги Иван вогнал лопату у задней стены. На этот раз земля показалась темной и крепкой. «Что в ней особенного?» — подумал он и взял в руку немного земли, потер между пальцами, поднес к лицу: земля пахла снегом и еще чем-то дурманящим.

— Слово-то какое — з е м л я! — сказал Иван и подогнал себя: — Однако, надо работать.

Он копнул несколько раз, а дальше помешал столб, который поддерживал потолок. Столб стоял посредине стены, а всего их было три и еще столько же у противоположной стены, в которой ярким фонариком горела отдушина.

«Столб мешает! Вот черт! — с раздражением думал Иван. — Если один убрать, ничего не случится». Столб был давно не крепкий, с белой накипью на стволе. «Надо его заменить», — по-хозяйски решил Иван и копнул под столбом, а потом, поддев плечом, легко отделил его от стены. Над головой скрипнуло, и в образовавшуюся еле видную щель просыпалось немного земли. Иван потревоженно огляделся, но больше нигде не сыпалось, и он снова взялся копать. Тут потолок стал тихонько подрагивать, оседать, словно кто сверху давил… Мальчик отбросил лопату, и на него начала медленно опускаться доска, средняя, самая широкая, следом в погреб просунулась матица — чугунная рельса, а потом шпала, и в разваливающееся отверстие рванулось все, чем был утеплен погреб: как в воронку посыпались шлак и земля. Иван отскочил к противоположной стене, где столбы еще держали быстро проседающий потолок, но падающие доски достали мальчика, таща за собой, надавили. Иван на миг задержал их плечами и тут увидел лежащее под ногами полешко; и когда от тяжести подогнулись колени, он, падая, успел подставить полешко торчком, и оно задержало движение самой тяжелой доски, которая прикрыла его, как щит. В погреб ринулся синий дневной свет. Иван резко и близко увидел продолжающий обваливаться верхний край подпольной ямы и закрыл глаза.

Он открыл их через минуту, когда земля перестала сыпаться. Спасительное полешко стояло крепко, доски не рушились. В застывшей тишине Иван потрогал рукой полешко, задумался, а потом, осторожно перевернувшись на бок, подтянул к подбородку ноги, замер и услышал, как неровно, с перебоями, бьется сердце.

Легонько, насколько мог, Иван продвинулся, вжался в земляную стенку затылком и примерился выползти между ней и краем доски. Он выползал, подрывая землю руками. Потом, найдя рядом крепкую щепку, обдираясь об острый край доски, стал резать сухую, плохо поддающуюся стенку погреба. Иван ни о чем не думал, не пугался, а, как умел, выручая себя, работал.

Он выполз ободранный, грязный от пота и сел под сухой, раскидистой, не давшей в этом году урожая яблоней, глядя в огромную щель под верандой, откуда с таким трудом только что выбрался.

— Натворил, — медленно, словно про кого-то другого сказал Иван и, горько усмехаясь, отряхнул землю с плеч и волос. — Что я скажу дома?

Когда он поднялся, его качнуло, но мальчик собрался и, опустив голову, пошел в дачу.

Дверь на веранду была настежь открыта. Он осторожно поставил ногу на пол и, боясь, что доски обвалятся, встал на колено, заглянул в глубину и застонал. Погреба больше не было: нижние, державшие шпалы и землю, доски лежали обрушенные. Сердце больно кольнуло, дернулось и заныло. «Надо что-то делать, — думал Иван. — Одному ничего не поднять…»

Иван переоделся, выхлопал техасы, отмыл ботинки и… пошел к станции.

Наступал вечер, но улочки дачного городка были свободны. «Значит, электричка не скоро, — думал Иван. — Но все равно надо идти, хотя на станции сейчас одиноко, редко кто пройдет из людей, только поезда один за другим».

От дачного поселка до станции Иван шел, как издалека. В заставленном скамейками маленьком вокзале кассирша через тусклое, плексигласовое окно сунула ему билет.

— Чего рано-то? — сказала. — Электричка через сорок минут.

— А, ничего. — Иван раздосадованно махнул рукой и, не захотев пережидать в пустом месте, вышел на улицу.

Станционный вокзал был тесно обсажен березами, акацией, мало где стояли скамейки. Под тяжело груженным составом гнулись рельсы. В кустах акаций за пустым столом семеро мужиков в черных, отгоревших на солнце рабочих спецовках устало, молчаливо курили. «Путейцы, — подумал Иван. — Работу кончили, дрезину ждут». Он захотел пить, вышел из кустов и остановился. Из колонки, наклонившись, пил воду знакомый по вчерашнему дню Сергеич. Теперь он был без кителя, в чистой кремового цвета рубахе, а вместо портфеля рядом с ним лежала корзина.

Иван отступил назад и спрятался за спинами сидящих на скамейке путейцев, которые все так же молча курили.

— Дак поедем? — сказал один из них, крепколицый, с белой волнистой шапкой волос.

— Как решили — на электричке, — ответил самый пожилой из рабочих, впалогрудый, сильно морщинистый.

— Не… Это вы ждите, а я не могу, — таинственно улыбаясь, ответил светловолосый. — Что подвернется, на том и уеду. Меня ждут. — И с той же улыбкой он оглянулся — нет ли с востока поезда?

Сидя на траве, Иван глядел на них с любопытством и завистью. «Отработали свое, и ничего у них не случилось, все в порядке, а у меня… Эх!» — и он опустил голову.

Среди берез с корзиной в руке мелькнул Сергеич. Иван отвернулся, подумал: «Начнет расспросы, а где папа? Почему один?»

Вдалеке скучающе гукнул электровозный сигнал. Светловолосый, кудрявый рабочий поднялся, вгляделся.

— Мужики, — довольно сказал он, — кажись, уедем! — и, подхватив чемоданчик, пошел на платформу. За ним поднялся морщинистый пожилой рабочий и другие, а из-за тесно растущих акаций встали еще трое, отдыхавшие на траве. Иван поглядел на их торопливые сборы и зашагал следом.

К посадочной платформе он прошел за скамейкой Сергеича, который, увлеченно копаясь в корзине, не обернулся.

Путейцы остановились напротив крытого жестью, приземистого вокзала. Среди них на голову возвышался тот светловолосый, богатырского вида парень, который молчаливо смотрел, как подвигается электровоз.

Электровоз, как большой человек в очках, негромко подошел к станции. Сразу за ним были две открытые вагонные площадки, а дальше три закрытых почтовых вагона.

— Надо узнать, — пробасил светловолосый, — куда идет? — и подошел к электровозу, из которого спускался на землю помощник.

Совсем молодой парень, помощник, по-хозяйски огляделся, прошел вдоль машины, присел и стал внимательно осматривать электровозное брюхо. К нему подошел светловолосый путеец. О чем они говорили, Иван не мог слышать, но когда помощник вернулся в электровоз, а светловолосый с довольным лицом возвращался к своим, Иван, обойдя рабочих, вышел ему навстречу.

— Куда поезд? — спросил.

— В город, — глядя поверх него, ответил путеец и махнул: — Айда, ребята! Садись!

Весело гомоня, рабочие стали влезать на первую за электровозом платформу. Иван тоже, как подсаженный, мигом взлетел за ними.

— Куда, пацан! — сердито окликнул его пожилой путеец. — Сюда нельзя!

— Можно! — громко, упрямо улыбаясь, ответил Иван. — У меня батя — железнодорожник!

— Оставь, — заступился за Ивана светловолосый.

Большинство из путейцев присели на корточки у невысоких железных бортов, держась за них, другие сели посредине платформы.

Электровоз солидно крякнул, а Иван облегченно вздохнул: до последнего момента ему казалось — придет машинист и прогонит его, а сейчас ему больше всего на свете хотелось ехать с путейцами, с этим высоким, светловолосым парнем, который, как только электровоз набрал ход, встал, и ветер сразу распахнул его черный, потертый на работе пиджак, вздыбил длинные, красивые волосы, а парень крепко держался на качающейся, гремящей платформе, и все глядели на него, одобрительно улыбаясь.

Лес по обеим сторонам пути был неподвижен, и Ваня мог разглядеть каждое дерево и тропинку. На повороте электровоз накренился, ветер сдул с платформы каменистую пыль, она больно хлопнулась Ивану в лицо, но он засмеялся довольно, а светловолосый остался стоять, только повернулся к электровозу спиной, и мальчик видел его всего — улыбающегося. Путеец перестал щуриться, глаза, большие, синие с опаленными ресницами, стали глубокими. Мальчик вспомнил отца с тревогой и тоже решил встать, но ветер упруго толкнул в грудь, не дал подняться. Платформу замотало, и Ваня опасливо ухватился за невысокий темно-коричневый борт. С самой близкой к дороге березы взлетела сорока и, без умолку, запаленно крича, полетела в глубину леса.

Поезд мчался с ревом и грохотом, и все было не так, как Иван много раз видел из электрички. Сосны стали суровей и выше, березы белее, трава зеленее, воздух пах первым снегом и еще чем-то дурманяще терпким. «Так пахнет земля», — вспомнил Иван. А впереди открывался простор, лес кончился, электровоз шел под уклон.

Иван еще раз попробовал встать, но ветер снова посадил его коротким, сильным толчком.

— А-ха-ха-ха! — во весь голос рассмеялся светловолосый путеец, и многие на платформе сочувственно поглядели на мальчика.

Сначала Иван обиделся так, что слезы выступили, но он сделал вид, что в этом виноват ветер. Мальчик крепко зажмурился, слезы выкатились, исчезли, а когда он открыл глаза, никто больше не смотрел на него, и он подумал, что рабочие взяли его с собой, потому что у него батя — железнодорожник. И не надо подавать вида, что обиделся. Надо встать, чтобы они видели. «Батя, — подумал Иван, — где-то хлопочет на станции, не знает, что я возвращаюсь».

Обида прошла. Ему нравилось, что никто больше не обращает на него внимания, и он снова думал, как хорошо тут на грохочущей, ровно раскачивающейся платформе.

Когда он поднялся, вся долина открылась ему, а озера, которые он из окна электрички никогда не мог хорошо разглядеть, блеснули, как большие, белые крылья. Взметая кнуты, пастухи собирали напоенный табун лошадей, отчаянно-весело купались мальчишки, узкой тропинкой с длинной удочкой спускался к озеру рыболов, а еще дальше, на малом увале, выкликая из воды сына, стояла женщина в белом платье. Старой пыльной дорогой в лежащий светлым полукольцом город спешили грузовики.

Электровоз вырвался из-за двух озер. Радуясь возвращению, машинист нажал на гудок. Чистый, высокий, могучий звук поплыл над долиной. Иван стоял на дрожащей, перекатывающейся под ногами платформе, откинув лобастую голову, узкоплечий, с растопыренными руками, и, задыхаясь от рвущего ноздри степного, вольного воздуха, смотрел на лес, на озера, на уходящий за увал табун лошадей.

КОГДА СОЛНЦЕ ИГРАЕТ