Мастер охоты на единорога

«Не съедят же меня тут, в самом деле, – подумала она, подбадривая себя. – Лунинец вообще не похож на город, в котором может что-то произойти! Хотя в таких городках иногда случаются вещи, от которых волосы встают дыбом… Только шума от здешних происшествий меньше…»

– Хозяева дома? – крикнула она, не решаясь войти во двор. Александра не исключала возможности, что где-то на задах дома спит собака, проворонившая ее приход.

Ответили ей неожиданно с другой стороны, из-за соседского забора – солидного, из коричневого крашеного профлиста.

– Дома они, куда они денутся!

Из-за забора высунулась голова мужчины, увенчанная светлой кепкой. Мужчина разглядывал Александру пристально и бесцеремонно, словно запоминая ее приметы. Женщина внутренне поежилась, такими колючими были его серые маленькие глаза, словно вдавленные в глубь черепа.

– Целые дни к ним люди таскаются, – добавил мужчина, не сводя с Александры цепкого взгляда. – И ночью тоже покоя нет! Стучатся к ним, песни орут…

Он говорил по-русски, и очень чисто. Художница попыталась изобразить приветливую улыбку:

– Мне они нужны по делу. То есть мне нужна Зворунская… Наталья Зворунская. Может, вы подскажете, здесь она или нет?

– Да вы что? – изумился сосед. – Наталья давно уехала отсюда, в Минск, учиться! Слава богу, в голове у нее кое-что водилось, не в пример родителям… Мир их праху, конечно! Что она тут забыла, чтобы сюда возвращаться! А когда уезжала, так с мачехой поссорилась, что они едва друг друга не поубивали.

– Вот как? – подняла брови Александра. – Значит, Наталья не возвращалась сюда с тех пор, как уехала учиться в Минск?

– Да вы зайдите… – понизив голос, после краткого раздумья сказал сосед. – Что на всю улицу орать… Не такой разговор. Значит, вы к Наталье?

…Спрятав собаку, нечистокровную овчарку, в вольер, хозяин пригласил гостью пройти в дальний угол ухоженного сада, где под яблонями были вкопаны стол и две скамьи. Усевшись в тени, женщина перевела дух. Хозяин, сдернув кепку с лысеющей головы, протянул ей руку:

– Михаил.

Она, в свою очередь, представилась и спросила:

– А у кого можно узнать, где сейчас может быть Наталья? У мачехи бесполезно спрашивать?

– Да как вам сказать… – Михаил опустился на скамью напротив, сложив на столе руки, бурые от въевшейся, жирной огородной земли. – Спросить Тамарку можно, конечно, она баба вообще невредная… Но уж очень пьющая. И сейчас, наверное, пьяная валяется… С хахалем своим. Из-за нее Наталья и уехала отсюда. Видите, какое дело: мать у нее умерла, когда она еще школьницей была, отец тут же женился, потому что дом без хозяйки – это уже не дом. Думал, будет лучше, и дочери тоже, она же еще девчонка была совсем, ни постирать, ни сготовить… А Тамарка оказалась горазда только есть да еще пить. И мужа научила быстро! До этого он пил, как все мужики, по праздникам, по выходным – стопку-другую или пару пива. Он на железнодорожном узле работал, там же алкоголика держать не станут. Не тот объект! А она сделала так, что он за несколько лет совсем спился, с работы уволился. Инвалидность ему дали, стали вместе пенсию пропивать. Сама Тамара никогда не работала. Огород выращивала только на закуску – редиску там, лучок, огурцы… Ну вот, он шел домой зимой пьяный, упал, уснул и замерз насмерть. Морозы были… Мачеха с Натальей остались одни. Ей, конечно, было несладко, тем более Тамара сразу стала мужчин приводить. А Наталья уже была девушка, последний класс школы… Один раз прибежала среди ночи к нам с женой, вся в слезах, губа в крови, ночная рубашка растерзанная… Ничего не сказала, но и так ясно – какой-то пьяный урод от уснувшей Тамарки к девчонке полез. Я ему хотел морду набить, а жена милицию собиралась вызвать, Наталья же несовершеннолетняя была еще… Она отговорила, не хотела шума. Так у нас и ночевала, в угловой комнатке. Сдала экзамены и уехала в Минск. С тех пор мы ее не видели. Может, она и писала Тамарке, только вряд ли! О чем ей писать? Она бы уж скорее написала нам…

Александра выслушала рассказ жадно, не перебивая. Хотя он и не нес никакой информации по поводу того, где искать пропавшую девушку, ей стало ясно другое: как Наталья могла так безгранично довериться приезжему, случайному человеку. «О, это старая история… Старая и много раз повторявшаяся. Недостаток любви в семье. Потеря матери, затем отца. Грязь, которую принесла в дом чужая, распущенная женщина. Отсюда – полное непонимание того, какой должна быть нормальная семья, брак, отношения мужчины и женщины. Растерянность и вместе с тем – отчаянный идеализм, ведь каждой молодой девушке хочется, чтобы ее любили. И вот появляется гость из Питера – с хорошо подвешенным языком, напористый, точно знающий, что ему нужно. Она теряется, полностью ему покоряется. Становится практически его собственностью, потому что именно этого она и хочет – чтобы наконец появился некий идеальный принц и принимал за нее все решения, которые так ее тяготят. И – удар…»

– А вы знали ее по Минску? – спросил хозяин, прервав наступившее молчание.

– Нет… К сожалению, не знала. Просто у меня к ней есть предложение по работе, а в Пинске, где она работала, сказали, что она уволилась… Я не знала, куда податься. И приехала сюда.

– Ну, тут искать нечего!

– А подруги? Школьные подруги у нее были? – с надеждой спросила Александра. – Может быть, они знают что-то?

– Были, конечно! – кивнул Михаил. – Да вот хотя бы через улицу, наискосок, дом под красной крышей – там живет Марьяна, лучшая ее подруга. Вы и идите к ней! А к Тамарке смысла нет соваться: если пьяная – лыка не свяжет, если трезвая – набросится с матом… А то и с лопатой! От водки, что ли, совсем бешеная стала… Уже скоро чертей ловить начнет!

И мужчина с презрением сплюнул в пыль, на которой дрожали синие тени яблоневых листьев.

Последовав его совету, Александра пересекла улицу и постучалась в калитку дома под красной крышей. Хозяйку она увидела там же – молодая женщина, лет двадцать с небольшим, развешивала в саду выстиранное белье. Вытянув шею, та напевно поинтересовалась: «Кого угодно?» Узнав, что гостья ищет Наталью, изумилась. Поставив таз с бельем под дерево, вытирая руки о полы халата, Марьяна торопливо подошла к калитке:

– Вы из Минска? Ах, из Пинска? Надо же, я недавно ее вспоминала!

– А почему, можно узнать?

– Так… Как-то… – неопределенно протянула та, подняв вверх правое плечо. – Сон какой-то нехороший с ней приснился. А вообще, я давно о ней ничего не слышала… Зачем она вам?

Повторив ту же историю, которую рассказала Михаилу, Александра спросила, давно ли Марьяна имела вести от школьной подруги? Та сдвинула смоляные брови и задумалась. Смуглая, жгучая черноглазая брюнетка чистейшего итальянского типа, который нередко встречается в Полесье, среди представителей старой белорусской породы, молодая женщина была очень хороша собой. Для художника она представляла бы идеальную модель, если бы он вздумал писать картину на классический сюжет – библейский, древнегреческий или древнеримский. Александра молча изумлялась тому, как не соответствует такая внешность стереотипу о том, каким должен быть белорус – а именно синеглазым блондином. Она вспоминала историю, то ли сказку, то ли быль, которую ей когда-то рассказывала Татьяна, взявшаяся объяснить, откуда повелись так называемые «галки», то есть черные белорусы. «Как-то в Беларусь, еще веке в шестнадцатом, что ли, точно не скажу, выдали замуж за местного князя итальянскую принцессу. И та приехала в наши глухие болота с огромной свитой – по тем временам неслыханной! Ехали с ней тысяч двадцать, не то еще больше челядинцев. Расселились и рассеялись в нескольких селах в Полесье. Скрестились с местными… От них и пошли эти «галки» – посмотришь, в обморок упадешь! И песни итальянские остались – в болотах, в глуши. То есть музыка итальянская, напев, а слова-то наши!»

Такой вот «галкой» и была Марьяна, и такой же «галчонок» лет двух, в одной рубашонке, скакал возле крыльца дома, пытаясь поймать полосатого, толстого серого кота, ленившегося убегать от малыша далеко. Наконец мальчишка завладел котом, стиснул беднягу в крепких объятьях и унес в дом. Марьяна оглянулась на скрывшую их кисейную занавеску, закрывавшую проход от мух.

– Я знаете, почему задумалась? – спросила она скорее себя, чем Александру. Ее черные блестящие глаза приобрели отсутствующее выражение. – Я сама не могу понять, видела я ее недавно или нет!

– Как это? – жадно подалась вперед художница.

– Это было ночью, на вокзале… Я плохо разглядела! – призналась Марьяна, все еще созерцая в пустоте одной ей видимые картины. – Хотела окликнуть даже ту женщину, но постеснялась… она была не одна. Они вместе сели в поезд, и было уже поздно ее звать. Я тогда была почти уверена, что это Наташа, но когда спросила тетю Тамару, приезжала ли она, та ответила, что нет! Так что, может быть, я ошиблась… И ко мне она не зашла, и к дяде Мише с тетей Надей не заглянула… А они ей лучше родных были!

– Прошу вас, расскажите все подробно! – почти взмолилась Александра. – Когда это было? С кем она была?

– С каким-то мужчиной… Его я и вовсе не разглядела, он все время стоял спиной. Да это и длилось несколько минут, поезд ведь проходящий, а мы – станция маленькая!

…Это было в самом конце марта. Марьяна точно помнила число и все другие подробности, потому что тот день был для нее знаменательным: муж вернулся из длительной командировки, из Бреста. Она встречала брестский поезд на вокзале, несмотря на то что была уже глубокая ночь, а идти от вокзала было недолго.

– Но я соскучилась и хотела сделать мужу сюрприз! – пояснила молодая женщина. – Я ждала брестский поезд, «Брест – Мурманск», он приходит на нашу станцию в час тридцать семь ночи. Это было в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое марта.

У Александры сильно заколотилось в висках. «Наталью уволили двадцать седьмого!»

– Муж вышел, мы обнялись, – продолжала Марьяна. – И тут я увидела, что у последнего, прицепного вагона стоят двое, предъявляют билеты. Мужчина стоял спиной, а вот женщина в профиль, и мне вдруг показалось, что это Наташа! Я могла бы ее окликнуть, но постеснялась… Муж ее тоже знал, мы в одной школе учились, я его потом спросила, правильно ли мне показалось, что та женщина была похожа на Наташу? А он, оказывается, и вовсе тех двоих не заметил!

– А что за прицепной вагон?

– А это такой вагон, который потом отцепят и прицепят к другому поезду, – охотно пояснила Марьяна. – У брестского ночного вагон отцепляют обычно на станции Дно, следующим вечером. Он там стоит несколько часов, а ночью его цепляют к питерскому составу. Утром вагон уже в Петербурге.

– То есть… Когда эти двое должны были попасть в Петербург? Какого числа? – Александра едва шевелила губами и сама почти не слышала своего голоса, но Марьяна отлично ее поняла.

– Ну, когда… На станцию Дно они прибыли вечером двадцать девятого марта, – вычисляла молодая женщина. – Ночью тридцатого, часика в два, их прицепили к питерскому составу. В шесть утра тридцатого марта они уже были в Петербурге! Я сама как-то так ездила, со школой! И Наташа с нами тоже! Мы весь вагон заняли, так весело было!

«Тридцатого марта… – потерянно повторила про себя Александра, уже почти не слушая рассказчицу, которая ударилась в воспоминания о школьных годах и том замечательном путешествии. – Именно тридцатого марта в питерскую квартиру Игоря явились двое неизвестных, которым он не хотел отпирать дверь. Но сразу отпер, когда они что-то сказали про пропавшего единорога!»

Глава 5

Марьяна оказалась не только словоохотлива, но и гостеприимна. Видя замешательство столичной гостьи, не решавшейся уйти, она прямо настояла на том, чтобы та осталась поужинать.

– И куда вы поедете на ночь глядя? – спрашивала она, проводя Александру за угол большого, поставленного на века бревенчатого сруба. Бревна в венцах были чуть не в обхват. – Последняя электричка, на Дрогичин, через пятнадцать минут уйдет. Автобус тоже ушел. Заночуйте, а утром, хотите, так в семь, поезжайте!

– Это неудобно… – слабо сопротивлялась Александра, умываясь под рукомойником, привинченным к старой, корявой яблоне. – Я чужой человек, вы меня впервые видите…

– Да господи! – всплеснула руками Марьяна, чуть не выронив полотенце, которое держала наготове для гостьи. – Какие церемонии! Вы же ради Наташи сюда приехали… А она была моя лучшая подруга, ближе у меня до сих пор нет!

– Только зря, кажется, приехала…

– Ничего не зря! – Марьяна оглянулась на кисейную занавеску, за которой слышался детский визг и старческий надтреснутый голос, по-белорусски уговаривавший внука не баловаться. – Побегу, на стол соберу. Муж поздно приедет, он в районе сейчас работает. Мы уж без него…

Взяв полотенце, Александра промокнула умытое лицо, вытерла руки и прислушалась. Было необыкновенно тихо. Долгий день клонился к закату, под старыми яблонями сада сгущалась тень. На краю бесцветного, словно застиранная голубая домотканая тряпица, неба появился нарождающийся, узкий серп луны. Внезапно у нее у самой возникло ощущение, что торопиться некуда, хотя в Пинске ее ждала Татьяна, которой она обещала вернуться к вечеру. «А куда спешить?» Замерев, художница прислушивалась к своим смутным ощущениям, которые в этой нетронутой тишине становились все отчетливее.

«Куда спешить? По правде говоря, нужно признать, что все кончено и мне никогда не найти Наталью, не расспросить ее о том, при каких обстоятельствах Игорь увидел гобелены. Самый простой и удобный выход – признать поражение. Это ничем мне не грозит. Павел все равно оплатит мою работу, ведь я не виновата в том, что никакого результата нет. Он ведь и сам, кажется, перестал верить в успех предприятия. Но… Есть во всем этом то, на что я не могу просто закрыть глаза. И даже если я утаю все от Павла, сама я буду это знать… И это лишит меня покоя, до тех пор пока я не докопаюсь до правды!»

«Даты… Эти проклятые даты! Разве могут они быть простым совпадением? Наталья уехала отсюда сразу после школы и ни разу не возвращалась. И вот ее увольняют из музея двадцать седьмого марта. В тот же день она уезжает, не сказав Мирославе, куда. Уточняет, правда, что всего на неделю, и не похоже, что это была ложь, с целью сбить с толку бедную женщину и не заплатить за квартиру – вещи-то она оставила! И вот всего спустя сутки, в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое марта, то есть уже двадцать девятого, в половине второго ночи, Марьяне кажется, что она видит Наталью на платформе в Лунинце. Ни раньше ни позже – почти сразу после того, как ее уволили и она уехала из Пинска в неизвестном направлении! Могла она тут появиться? Очень даже могла. И похоже, что Марьяне не померещилось. Ничего невероятного нет в том, что Наталья не зашла к соседям… У нее могла быть совсем другая цель! Все-таки визита к Тамаре не избежать, хотя приятным он не будет… Мачеха могла и солгать, что падчерица не появлялась! Может быть, ее потребуется подкупить, чтобы она разговорилась? Соседи-то явно ее терпеть не могут, зачем ей с ними откровенничать!»

Александра бросила взгляд поверх невысокого забора. На запущенном участке, где стоял молчаливый дом, когда-то выкрашенный в синий цвет, никаких признаков жизни не было. Дверь в темные сени оставалась открытой.

«А уже тридцатого прицепной вагон, куда села со своим спутником женщина, похожая на Наталью, прибыл в Петербург! – При этой мысли у Александры вновь мороз прошел по коже, словно кто-то провел ей льдинкой вдоль позвоночника. – О чем это говорит? Может быть, совсем ни о чем… Совпадение… Еще одно совпадение. Тридцатого к Игорю явились двое, мужчина и женщина. Что же, это могло быть случайным совпадением… Если бы эти двое не упомянули единорога, когда добивались, чтобы он отпер дверь. Пропавшего, заметим, пропавшего единорога! С единорогом была связана поездка Игоря в Пинск, две недели назад. В запасники питерский гость попал благодаря Наталье. Итак… Итак…»

Додумывать она не решалась. Образ кроткой девушки, жившей в этом крошечном чистеньком городке, никак не совпадал у нее с образом убийцы. «Да, но она была обманута этим человеком и могла мстить… В такие моменты человек может преображаться, неузнаваемо… Кроме того, она потеряла из-за него работу, доброе имя, возможно, будущее… Был ли у нее мотив? Безусловно. Как далеко она могла зайти? Для того чтобы это понять, надо знать эту девушку. И кто был ее ночной спутник, вот вопрос?! Откуда он взялся? И какова его роль во всем этом деле? Если и впрямь эти двое на вокзале и те, что появились тридцатого под дверью у Игоря, – одни и те же люди, кто был инициатором? Убийства, или шантажа, приведшего к самоубийству все равно? Кто из них? Она бы мстила за себя, это ясно, но какие мотивы были у ее спутника, который, скорее всего, никогда и не видел Игоря? Отверженный ради питерского донжуана поклонник? У нее ведь не было в Пинске парня, утверждает Мирослава. Оскорбленный близкий родственник? Может быть, брат? Но кажется, и брата не было. Местный он вообще или все же из Пинска? Да, но тогда зачем она приезжала в Лунинец и почему они уезжали в Питер отсюда, а не из Пинска?»

Марьяна позвала в дом ужинать. Стол был накрыт в кухне, темноватой, с низкими дощатыми потолками. Почти треть комнаты занимала огромная печь, вымазанная, по старинке, белой глиной. Маленькие окошки почти не пропускали свет с улицы. На чисто вымытом полу, еще не до конца просохшем, были тут и там расстелены узкие, цветастые полосатые половики.

Во главе стола сидела старуха, с виду лет девяноста: коричневая от многолетнего «огородного загара», сморщенная, как печеное яблоко. Ее большие рабочие руки неловко держали ложку, которой она зачерпывала холодный свекольный суп.

– Вот «холодник»! – пригласила гостью Марьяна. – Со льдом, на свекольной ботве! И с рыбой!

«Холодник» оказался изумительно вкусным. Размешав в миске шматок густой, деревенской сметаны и отведав этого летнего деликатеса, Александра спросила себя, в каком традиционном белорусском ресторане ей бы подали подобное блюдо.

Старуха ела аккуратно, размеренно, с истовым уважением к еде, свойственным старым крестьянам. Она накрошила в суп серого хлеба и, крепко обхватив ложку корявыми пальцами, похожими на корни столетней прибрежной ивы, отправляла в рот тюрю. Ее полуприкрытые, впалые черные глаза слезились. Внучок, на которого уже были надеты штанишки, не иначе, как ради гостьи, притулился у бабки под боком. Возя ложкой по дну миски, не сводя круглых черных глаз с гостьи, он то и дело промахивался мимо рта. Мать, почти не глядя, утирала полотенцем розоватые струйки ботвиньи, сбегавшие по его подбородку, и не переставала радушно угощать Александру:

– А вы кушайте, кушайте! Я еще драники затеяла, не знаю, любите ли вы?

– Что вы, ночь уже скоро, какие драники… – слабо воспротивилась Александра.

– Ну, а когда нам спокойно за стол сесть – только на ночь глядя… – засмеялась Марьяна. – Днем все дела. Один огород чего стоит! Мы для рынка клубнику и огурчики выращиваем. Бабуля у нас главная по теплицам, а я на рынке утром стою. Муж крутится по области, он строитель. Так и живем… Неплохо живем, нам даже завидуют.

Марьяна самодовольно улыбнулась, ей явно было очень приятно сознавать, что ей могут завидовать.

– Так я сделаю драники, дел-то! – заявила она, поднимаясь из-за стола. – А то Стаська мне покоя не даст, он уже все прочуял… Как вам «холодник»?

– Изумительный! – с чувством ответила Александра.

– В Минске вы такого не поедите, тут же все свое, только что бегало, росло! – польщенно сощурилась молодая женщина. – Рыбка еще утром в Припяти плавала.

– У вас тут… Припять? – Александра положила ложку рядом с тарелкой. «Холодник» внезапно потерял всякий вкус.

– А что же? – удивленно ответила Марьяна. – Конечно, Припять. Есть еще Цна, но это в Дятловичах, например. Там рыбы больше, но там и район зараженный. А у нас все чистое, вы не беспокойтесь!

Пристыженная взглядом этих черных блестящих глаз, внезапно сделавшихся мудрыми, все понимающими, Александра вновь взялась за ложку. Трагедия, менее чем двадцатилетней давности, о которой она, живя в Москве, думала очень редко, сейчас была перед ней и выглядела так уютно, так обыденно: бабушка в беленьком платочке, цветущая внучка, черноглазый правнук, пытающийся пальцами отловить в супе кусок рыбы, упитанный серый кот, тяжело спрыгнувший с лежанки под печью и крадущийся по своим кошачьим делам к двери. «И все вот это однажды, таким же прекрасным вечером, накрыло отравленным облаком…»

На огромной чугунной сковороде, едва ли не ровеснице бабушки, заворчало мутное масло, налитое из толстостенной старинной бутыли. Александра с удивлением заметила на зеленоватом стекле рельеф: двуглавого орла.

– Какая у вас старая бутыль! – невольно произнесла художница. – В Москве за такие вещи любители немалые деньги готовы отдать. Все, что с царским гербом, сразу продается.

– Неужто? – засмеялась Марьяна. Ее округлые смуглые руки уже были по локоть в муке. – Бабуль, ты слышишь? Нашу бутыль в Москве дорого можно продать!

Бабушка сказала что-то по-белорусски и с таким выговором, что Александра ничего не поняла. Марьяна перевела:

– Бабуля говорит, что нужную вещь продать трудно, а вот всякую дрянь люди сразу раскупают!

– И ваша бабушка совершенно права! – кивнула Александра.

Скоро драники были готовы. Когда Марьяна поставила их на стол, в глубокой глиняной миске, они еще шипели. Немногословный внучек сразу вонзил в коричневый край картофельного оладья острые новенькие зубки. Старуха ела степенно, не торопясь, высасывая масло из драника. Марьяна потчевала гостью:

– Грибов возьмите… Еще прошлого года грибы! Я мариную их в меду… Мед у дяди Миши беру, у него свои ульи.

– Как у вас все вкусно… – Александра ела уже с трудом. – Просто невозможно оторваться, хотя я уже сыта.

Довольная, хозяйка рассмеялась:

– А побывали бы вы у нас осенью! Осенью муж никогда не работает, все охотится. Тогда и лосятина у нас есть… Губы маринованные лосиные ели? Нет? Так я и знала! А у нас бывают!

Старуха вновь что-то проговорила, с церемонно равнодушным видом, показывающим, что она не хочет мешаться в разговор. Марьяна перевела:

– Она говорит, что прежде это было только панское кушанье. Ну, а у нас сейчас его только охотники едят. Вот вы приезжайте к нам осенью! Может, и о Наташе что-то узнаем…

– Что ж… – с тяжелым сердцем ответила Александра, кладя вилку на край опустевшей миски. – Может, и узнаем. Не могла ведь она бесследно пропасть. А вот скажите мне… Вы ведь вместе учились в школе! Был у нее здесь какой-то молодой человек?

Марьяна прищурилась:

– Это зачем?

– А может, он знает, где она сейчас? У кого еще спросить? Мачеха, как мне сказали, для переговоров не годится, да и не пошла бы Наталья к ней. К вам и к соседу она не заглянула. Так может быть, к своему бывшему парню зашла? Может даже, вы и не ошибаетесь вовсе и правда видели ее на вокзале! Может, они вместе отсюда и уехали?

Правда, Александра сомневалась, что Марьяна не узнала бы в человеке, сопровождавшем Наталью, своего бывшего одноклассника или ближайшего соседа, каковым мог быть бывший парень исчезнувшей девушки. И все же не задать этот вопрос она не могла.

А Марьяна не торопилась отвечать. Она сидела, задумавшись, подперев разрумянившуюся щеку кулаком. Ее блестящие глаза вдруг потускнели.

– Был у нее парень, – чужим, скучным голосом вдруг заявила она. – Старше ее на пять лет. Только он был не здешний, не из Лунинца. Он был из Дятловичей.

– Это где, Дятловичи?

– Двенадцать километров отсюда. Так, большая деревня. Тысячи три, что ли, людей или поменьше. Он на наши дискотеки приезжал, на автобусе, с друзьями. Наташа с ним ходила… И жить даже к нему домой пару раз перебиралась. У нее-то дома, вам дядя Миша говорил, что творилось? Ну, вот. Мы все думали, они после школы поженятся… Любили друг друга очень. Как в кино… И его родители были согласны, мне Наташа говорила, что хорошие люди.

– А… что потом?

Марьяна, словно проснувшись, прямо взглянула на гостью:

– А потом она поступать поехала, в Минск, а он стал сильно болеть и умер. Дятловичи сильно были заражены, после Чернобыля. Оттуда многие отселялись, и программа государственная была, а его семья осталась. У них хозяйство было большое… Свиней всегда чуть не двадцать… Сало на продажу коптили, солили. Корова… Конь… Не бросишь, ведь свое! И сейчас там его родители живут.

Глубоко вздохнув, словно что-то сдавливало ей грудь, молодая женщина закончила:

– Так что уехать с ним отсюда Наташа могла разве на тот свет!

Старуха, проворчав что-то невнятное, сердито глянула на внучку. Глаза ее, почти полностью прикрытые вялыми морщинистыми веками, тоже были черны, как смоль. Марьяна, пожав плечами, поднялась из-за стола и, подойдя к окошку, выглянула в сад.

– Нет, никого у нее больше тут не было и провожать ее было некому, – сдавленно произнесла она. – Это вы напрасно подумали.