Мастер охоты на единорога

– О ком вы? – все так же осторожно поинтересовалась Александра.

– Да болтался тут один… – неохотно ответила женщина. – А почему Анеля сказала, что у вас вопрос жизни и смерти?

– Ну, это я слегка преувеличила, – призналась художница. – Просто для Натальи нашлось очень хорошее место, она о нем мечтала… Она же хотела больше зарабатывать, ездить в заграничные командировки, расти как специалист…

Слушая ее, женщина согласно кивала и наконец перебила:

– Это все хорошо, только поздно! Она ведь давно пропала…

– Когда она уехала?

– Сейчас скажу точно… – Хозяйка квартиры, тяжело опираясь на костыль, подтащилась к платяному шкафу. Рядом с ним, на высоте ее лица, был приколот к обоям листок бумаги, испещренный цифрами и загадочными каракулями. Сверившись с ним, женщина сообщила:

– Двадцать седьмого марта. Как раз ей надо было через три дня платить за комнату, а у нее еще за февраль было не уплачено. Я к ней относилась, как к родной, жалела, потому что она очень ласковая была, тихая… Ну и потом, сирота, из родственников одна мачеха в этом… Как его…

– В Лунинце, – напомнила Александра.

– Да, там… – Женщина тяжело дышала, любое движение причиняло ей, по всей видимости, физические страдания. Ее кроткие глаза наполнились слезами, которые высохли, не пролившись. – Так что я ждала с оплатой. И девушка не такая, чтобы кого-то обмануть. Она бы рада заплатить, но из каких миллионов?

– Она сказала вам, что ее уволили из музея?

– Сказала, что сама уволилась, – ответила квартирная хозяйка. – Потом уже приходила сотрудница, оттуда, с ее работы, от нее я и узнала, как было на самом деле. Нехорошо вышло. Значит, Игоря вы не знаете?

– Нет, не знаю. А вы его видели?

Женщина с улыбкой прижала руку к впалой груди, видневшейся в оттопырившемся вороте халата, прикрытой кружевом ночной рубашки:

– А как же! Он тут прожил пять дней! С десятого марта по пятнадцатое! Вот, у меня крестиками дни помечены, когда было двое жильцов!

– Вот как? Он жил здесь?

Как только это восклицание вырвалось у Александры, она поняла, что выдала себя, проявив горячий интерес к человеку, которого якобы совсем не знала. Но голубоглазая женщина ничего не заметила. Она с воодушевлением рассказывала несложную историю, которая, по всей видимости, дала ей пищу для размышлений и пересудов на несколько месяцев.

Игорь, тот самый «питерский кавалер», свалившийся будто с неба, появился в квартире десятого марта и оставался здесь вплоть до пятнадцатого. Мирослава (так представилась хозяйка) уже намеревалась взять у Игоря паспорт для регистрации и поднять плату за жилье, потому что за проживание двух человек в комнате она всегда брала дороже. Но пятнадцатого кавалер неожиданно исчез.

– Я спросила Наталью, куда он испарился, а она разревелась… Ну, больше я не спрашивала, конечно. Все девицы молодые – дуры… Ищут, кому бы всю себя подарить, а когда их бросают, удивляются еще, как с ними так могли поступить?! А потому и поступают… Что дешево досталось, то дешево и ценят. Я вот свою Анельку так держу!

И она сжала маленький, но крепкий с виду кулачок.

– Сперва училище, потом институт, если получится. И – только потом замуж. Никаких гулянок! Дури у нее в голове довольно, да у меня, слава богу, ее в свое время выбили… Муженек бывший выбил, зверюга, это из-за него я в свои сорок два на трех ногах хожу!

Она стукнула костылем в пол, словно ставя точку.

– Не думала я, что Наташа окажется такой дурой… – подвела итог Мирослава. – Мне казалось, она девушка серьезная, а получается, ничем не умнее прочих мокрохвостых куриц. Доверилась какому-то проходимцу! Да еще, оказывается, уволили ее с позором, из-за него… Жаль, что вы его не знаете!

– Не знаю, – поторопилась повторить Александра.

– А я, грешным делом, подумала, что вы от Наташи привет привезли из Питера. И долг… Думала, она после увольнения все же к нему туда поехала.

– Она хотя бы знала его адрес и телефон? – спросила Александра. Ей даже не приходилось имитировать сострадание, она и в самом деле очень сочувствовала девушке, потерпевшей такой крах, да еще потерявшей из-за своего короткого романа работу.

– Кажется, – пожала плечами Мирослава. – Хотя мы об этом мерзавце больше не говорили. К чему ворошить… Двадцать седьмого она пришла с работы, взвинченная, красная, мне даже показалось, что слегка нетрезвая. Сказала мне, что уедет на неделю, а вот куда, не сказала. Собрала сумку, небольшую, почти все вещи оставила. Правда, было у нее немного… И уехала – как в топь провалилась. Пропала и ни звука.

– Она сказала, что уезжает на неделю?

– Так и сказала, а я поверила, потому что она оставила вещи. Иначе, конечно, настояла бы, чтобы она сперва расплатилась. Мы с Анелей живем только на мою пенсию, на ее стипендию и на то, что с жильцов получаем, а жильцов тут мало. Вот, полюбуйтесь, эта неделя длится уже четвертый месяц!

Александра задумалась. Хозяйка выжидательно смотрела на нее, словно от того, какие слова произнесет гостья, зависело очень многое, в частности то, получит ли она обратно свои деньги. Наконец художница решилась:

– Вот что… Сколько она задолжала вам?

Мирослава назвала очень скромную сумму и, словно извиняясь, добавила:

– Тут хотя и центр, и все главные достопримечательности рядом, а все-таки больше брать нельзя, совесть не позволяет: дом старый, отопление печное, вода только холодная… Правда, баня рядом, за углом.

– Я вам заплачу, – Александра открыла сумку. – Тем более Наталью я все равно найду, она мне отдаст. Не годится, чтобы вы ждали денег по четыре месяца. А вы вот что… Дайте-ка мне ее адрес в Лунинце, ведь у вас он, наверное, имеется?

Мирослава, против ожиданий, не обрадовалась, а насторожилась. Несколько минут она упрямилась, находя неудобным брать деньги у незнакомого человека, но в конце концов сдалась. Адрес в Лунинце у нее был, так как Мирослава забирала на прописку паспорта у всех своих случайных и немногочисленных постояльцев. Также Александра попросила показать ей вещи, которые оставила девушка. Ее все больше одолевали дурные предчувствия.

Мирослава не возражала. Дотащившись до самой последней двери, в дальнем конце коридора, она отперла ее и все время, пока Александра осматривалась, стояла на пороге, зорко следя за гостьей.

Комната, маленькая и темная, выходившая в палисадник на задах барака, смотрела на художницу равнодушно и грустно. Обои с цветочным узором были наклеены на дощатые стены годах в восьмидесятых и с тех пор засалились и полиняли. В некоторых местах они треснули от пола, выкрашенного красной краской, до серого оштукатуренного потолка, с которого свисали нити паутины, пушистые от пыли. Узкий диванчик был прикрыт льняным голубым покрывалом. Стену над ним прикрывал плюшевый коврик, изображавший охоту какого-то раджи на тигров – рыночное изделие середины прошлого века. Платяной шкаф с зеркалом занимал едва не треть комнаты. Был здесь старенький холодильник, в настоящее время отключенный от сети, письменный стол и два стула, расшатанных даже с виду. В углу стоял накрытый тряпкой старый огромный чемодан. Это была вся обстановка. Единственной ее роскошью являлся вид на огромный старый дуб, растущий прямо за окном. Величие его раскидистых ветвей, темная зелень листьев – все это составляло контраст блеклой и убогой обстановке комнаты, где неизвестно о чем мечтала долгой серой зимой исчезнувшая в конце марта девушка.

«То есть все думают, что ее мечты были известного рода… – поправилась Александра, вновь обводя взглядом предмет за предметом, словно эти вещи могли ей что-то сообщить сверх того, что все они очень стары и никуда не годны. – Наталья мечтала о жизни в большом городе, об интересной работе, о деньгах… Может быть, даже о славе! И конечно, как все молодые девушки, о любви… И похоже, была жестоко обманута во всех своих ожиданиях!»

– Где же ее вещи? – спросила она у Мирославы.

– Все в шкафу. Я не стала ничего убирать, потому что комната с тех пор еще не сдавалась. Как будто ее сглазили… – пожаловалась хозяйка. – Вот все надеюсь, что она вернется… Почему-то мне кажется, что я ее еще увижу!

– Могу я взглянуть, что она оставила?

– А почему бы нет? – поколебавшись, разрешила Мирослава. – Она же все это бросила… Другая хозяйка давно продала бы все это барахло в уплату долга, но я так не поступлю никогда, конечно…

Открыв огромный шкаф, Александра убедилась, что его содержимое занимает едва треть полок. Пара новых летних туфель, несколько платьев на «плечиках», легкие майки, джинсы… Все, что Наталья должна была носить сейчас, в июле, и к чему не притронулась.

– Вещи все новые, – обратила ее внимание Мирослава. – А новыми вещами она бы разбрасываться не стала. Если оставила – значит, точно собиралась вернуться. Эти туфли точно пожалела бы… Она их при мне купила и все жалела, что некуда надеть в нашу весеннюю слякоть. По квартире в них ходила… Тренировалась – видите, какой каблук!

– Туфли красивые, – задумчиво произнесла Александра.

Туфли и впрямь были модные и дорогие – из замши лососевого цвета, на тонкой десятисантиметровой шпильке. Наталья наверняка долго обдумывала такую покупку, для ее мизерного бюджета трата была огромной. «Возможно, потому она и не уплатила за февраль и март…» – подумала художница. Мирослава будто прочитала ее мысли:

– Я ни слова ей не сказала, когда она их купила в феврале, а мне денег не дала. Я же тоже была молодой, и ноги у меня не всегда волочились, как ватные. Двадцать лет назад и я танцевала, ходила на каблуках, жить хотела…

– Красивые, – повторила художница.

Ее сердце сжималось от смутной тревоги, все больше перераставшей в уверенность. «Она собиралась вернуться через неделю. Она бы обязательно вернулась, если бы могла! А если бы уезжала навсегда, положила бы туфли в сумку. Места они много не заняли бы, а бросать дорогую вещь, ради которой молодая девушка принесла такие жертвы, наверняка экономила на еде, не заплатила за квартиру… Она точно собиралась вернуться! Что ей могло помешать?!»

– Скажите, – Александра закрыла дверцы шкафа и подошла к хозяйке, – могли бы вы сдать мне эту комнату на месяц?

– Конечно, – удивленно и радостно ответила та, не медля ни секунды. – У меня как раз нет жильцов и пока не предвидится… Живите, если вам угодно, тут спокойно, тихо…

Взять деньги вперед она отказалась, мотивируя это тем, что Александра и так уплатила чужой долг.

– Живите! – повторила на прощанье Мирослава. – Я сразу вижу порядочного человека! Ведь я, знаете, могла бы неплохо зарабатывать, все до одной пустые комнаты сдавать, а тут их три! Но не хочется пускать бог знает кого. У меня ведь дочка… Сейчас такие времена… Вы-то будете жить одна?

– Я всегда одна! – шутливо улыбнулась Александра. Ее ответ вызвал полное одобрение хозяйки.

– Помяните мое слово, одной быть лучше! Когда мой зверь с перепоя умер, от сердца я свечку в церкви поставила, Бога благодарила… И не хотелось бы про всех мужиков плохо говорить, но опыт у меня такой: нашей сестре лучше держаться от них подальше! Неважно даже, замужем баба или так, любовь крутит… Как в той поговорке: хоть совой об пень, хоть пнем об сову, сове все едино – пропадать…

* * *

– И где же ты гуляешь, сокровище мое? – встретила ее упреком подруга, успевшая съесть обед и вновь сидевшая за работой в зале музея. – Я же тебе ясно сказала, в каком кафе буду ждать!

– Представь, никакого аппетита, – остановившись рядом, Александра мяла в пальцах клочок бумаги с адресом. – Я смотрю, ты вовсю продвигаешься… А мне сегодня и рисовать не хочется.

– Ты и правда, выглядишь как-то странно… – присмотревшись к ней, Татьяна положила уголек, которым заканчивала штриховку. – Заболела?

– Заболеваю… – пробормотала Александра. – Кажется…

Она и впрямь, ощущала себя так, словно ее поразил неведомый вирус – так часто бывало, когда она вела расследование. Голова гудела, глаза горели, словно художница не спала прошлую ночь, хотя она хорошо выспалась в поезде. Александра испытывала слабость и одновременно нездоровую взвинченность, которая заставляла ее непрестанно думать, действовать, двигаться. Ее мысли, как шарик ртути, брошенный наземь, то разбрызгивались мелкими каплями, то вновь собирались воедино.

– Знаешь, я, кажется, уеду ненадолго из города, – она услышала свой голос словно издалека, таким он был приглушенным, тусклым.

Татьяна всполошилась:

– В чем дело?! Куда ты собралась? Только что приехали! Не нравится в музее – идем на природу!

– Нет, это не связано с этюдами… Просто один знакомый давно просил навестить его. Я вспомнила, что он живет неподалеку.

– А я-то что делать буду?! – возмутилась подруга. – Ты меня сюда заманила, а теперь исчезаешь!

– Ты рисуй… Успокаивай нервы… гуляй побольше… – Александра растерла ладонью внезапно занывший висок. Боль была пока слабая, но знакомая – она предвещала сильный приступ мигрени. – Я уезжаю сейчас же и вернусь к вечеру.

Татьяна с минуту смотрела на нее, потом выразительно подняла брови:

– У тебя от меня какие-то тайны…

– Какие там тайны! – с тяжелым сердцем ответила Александра. – Одна суета…

…Она едва успела вскочить в проходящий брестский поезд. Билет пришлось покупать уже у контролера.

– Сколько ехать до Лунинца? – спросила Александра.

– Полтора часа.

В общий вагон женщина не пошла. Стоя в тамбуре, она смотрела в окно, вертя в пальцах не зажженную сигарету. В последнее время Александра курила все меньше, но избавиться от привычки носить в кармане пачку сигарет не могла. Нервничая, она разминала сигарету за сигаретой, рассыпая табак, и зачастую даже этого не осознавая. Александра едва отмечала взглядом бегущие мимо леса и поля, мелькающие то и дело пригородные платформы. Ее мысли были так далеко, что, когда в ее сумке зазвонил телефон, художница едва не вскрикнула.

– Как хорошо, что вы позвонили! – она глубоко вздохнула, узнав голос Павла. – Здесь открылись кое-какие странные обстоятельства…

– Я неважно вас слышу, – ответил мужчина. – Какой-то шум.

– Я в поезде, еду в Лунинец.

– Куда?! Зачем?! – голос собеседника прерывали помехи. – Еще раз, куда вы едете?!

– В Лунинец, это крошечный городок, тут, рядом с Пинском. Мне нужно навести справки об одном человеке…

– Я ничего не понимаю… – Голос Павла был еле слышен, но Александра различила недоуменные, почти возмущенные нотки. – Зачем вам туда ехать? Я ведь просил навести справки в музее! В музее, слышите?!

– Я пыталась это сделать, но знаете, заведующая не очень-то шла мне навстречу! – Александра повысила голос, косясь на мужчин, которые в этот миг вошли в тамбур, переходя из вагона в вагон. – Однако удалось узнать кое-что по существу дела… Вы знаете, что ваш друг снимал в хранилище музея, с согласия девушки, замещавшей в марте заведующую?

– Я впервые об этом слышу! Какая еще девушка?

– Вот в ней все и дело, я ее сейчас пытаюсь найти! Ваш друг ухаживал за ней, внушил ей какие-то надежды, и ради него она нарушила музейные правила, пустила его в хранилище, позволила делать там снимки. После этого случая ее уволили, и она уехала из Пинска! Сейчас я еду к ней на родину, в этот самый Лунинец… Надежд найти ее там мало, но больше уцепиться не за что. Ваш приятель мертв, и кроме этой девушки, никто не знает, что именно он там снимал. А ведь наверняка ваш друг снял и пару гобеленов, о которых рассказал вам!

– Наверняка… – после паузы ответил Павел. Теперь его голос звучал почти смиренно. – А что вы думаете предпринять, если не найдете ее в Лунинце?

– Об этом я стараюсь не думать… – призналась художница. – Боюсь, тогда шансы что-то узнать сведутся почти к нулю. Разве что чудо поможет… Очаровать заведующую я не надеюсь. Если бы она была податлива, я бы уже это сделала!

– Увы… Увы… – словно про себя бормотал Павел. – Все оказалось сложнее, чем я думал…

Внезапно его голос словно приблизился и зазвучал отчетливо и ясно.

– Может быть, мы бросим это предприятие? – нерешительно произнес мужчина. – Я вижу, что все зашло в тупик. Какой смысл искать девушку? Если ее уволили, она нам ничем уже не поможет… В хранилище без своего человека не попасть!

– Как знать! – возразила Александра, удивленная его предложением, являвшим разительный контраст с прежними уговорами. – Во всяком случае, стоит попробовать, раз уж я здесь. Да и вы сами можете кое-что сделать! Должен был остаться фотоаппарат, которым снимал ваш друг, карта с фотографиями, диск – не знаю уж, куда он их перенес… Попробуйте поговорить об этом с вдовой! И поскорее, прошу вас!

– Вы правы! – согласился Павел. – Если он снимал в хранилище, есть шанс, что и гобелены попали на снимки. Мне он, правда, никаких фотографий не показал. Я сейчас же позвоню Ольге.

– Поторопитесь, потому что, может быть, вы первым что-то узнаете! – подбодрила его художница. – Ведь вы поймете по фотографии, что перед вами именно те гобелены, о которых вам рассказывала бабушка?

– Разумеется! – заверил ее Павел. И, завершая разговор, повторил фразу, которая уже стала привычной слуху женщины. – Будьте осторожны…

Сойдя на станции, миновав двухэтажное здание вокзала, Александра остановилась посреди привокзальной площади, вымощенной брусчаткой. Первый же прохожий объяснил ей, как найти нужную улицу, но она не торопилась трогаться в путь. Идти предстояло всего минут десять, как ей сказали. «Если я только правильно поняла…» Прохожий говорил только по-белорусски, и так необычно, что Александра, в принципе понимавшая этот язык, слегка растерялась. Перед поездкой Татьяна с улыбкой рассказала ей о том, что «полещуки», то есть жители Полесья, куда они ехали, говорят так диковинно, что их с трудом понимают остальные белорусы.

«На самом деле, я просто боюсь туда идти… – подумала женщина, в нерешительности оглядывая площадь. – Ее там наверняка нет, этой несчастной Натальи. И что я тогда буду делать? Поеду в Питер, заберу остаток гонорара и вернусь в Москву? И прощайте единороги?»

Она двинулась в путь, неторопливо, разглядывая дома, с удивлением поддаваясь особенному очарованию этого крошечного, чистенького городка, очень похожего на районный центр где-нибудь в польской глуши. Застройка была в основном межвоенная, до 1939 года, о чем свидетельствовали и надписи на многих домах. Тогда Лунинец и впрямь относился к польским территориям. Костел, переулок, вымощенный круглыми булыжниками, прянично нарядная центральная площадь, фонтан, в котором резвились по случаю жаркого вечера полураздетые дети… Почтамт с башенкой и двухэтажные разноцветные домики с плоскими колоннами, с полукруглыми окнами во вторых этажах и в мансардах, над которыми почти везде виднелся барельеф в виде лучей восходящего солнца – очень популярный в Полесье архитектурный мотив.

Александра внезапно поймала себя на том, что начала улыбаться. «До чего милый городок! А я никогда о нем не слышала…»

Еще раз спросив дорогу, она повернула с одной из центральных улиц и углубилась в квартал частного сектора. Здесь тянулись огородики, мелькали теплицы. Откуда-то слышался возмущенный крик гусей. Нужный дом располагался в самом конце улицы.

Он как будто стыдился своей покосившейся ограды из серого штакетника, облезлых, некогда синих стен, шиферной трухлявой крыши, цвета старого осиного гнезда. Его соседи выглядели сытыми, благополучными, ухоженными, на него же явно никто не обращал внимания. Его не холили, не любили, но в нем явно жили – на крыльце сушились какие-то тряпки, дверь в сени была открыта, в огороде валялось забытое цинковое ведро. Александра тронула калитку – та была не заперта.