Мастер охоты на единорога

– Да у нас множество материала, многое еще от Радзивиллов осталось, только вот места нет! – пожаловалась заведующая, то застегивая, то расстегивая пуговицу на легком плаще. Она явно собралась уходить. – И нет людей, что самое печальное. Молодежь у нас работать не желает. Все уезжают, кто в Минск, кто за границу. Я и еще два человека – мы все должны делать, и экспозиции составлять, и оцифровкой заниматься… Нельзя же отставать от времени! А знаете, сколько у нас единиц хранения? Более шестидесяти тысяч!

Александра покачала головой, храня на лице выражение благочестивого ужаса. Она наконец решилась бросить пробный камень. «Ведь увидел же как-то приятель Павла эти гобелены! Причем, по словам Павла, случайно увидел!»

– А как часто у вас меняются экспозиции? – спросила она.

– Ну, где там часто! – отмахнулась та. – Ведь это большая работа, и делать ее некому, нет рук. А у меня – сплошная бумажная возня, методические занятия, лекции, консультации…

– Вот как… – Художница, воодушевленная внезапным наитием, которому всегда следовала в сложных ситуациях, уже не сомневалась и не собиралась останавливаться. – А мой знакомый, из Питера, был тут в марте и вроде бы видел какую-то другую экспозицию. Я все тут уже успела осмотреть, а того, о чем он мне рассказывал, – нет… Наверное, он с чем-то перепутал. Он ведь ездил по всей Беларуси!

– Конечно, перепутал! – немедленно согласилась заведующая. – У нас ничего тут не менялось уже года два, в этих залах. Разве что в запасниках побывал? В марте я как раз брала отпуск за свой счет, тут меня замещала одна бойкая барышня, молодой специалист. Не знаю, что конкретно она могла показывать вашему знакомому, но она это делала на свой страх и риск…

Александре показалось, что в голосе женщины прозвучала ядовитая нотка. «Она с этой бойкой барышней в контрах!» – поняла художница.

– То есть все-таки имеется вероятность, что он видел какие-то другие ваши сокровища? – с шутливой улыбкой уточнила она.

– Даже страшно предположить, какие… – многозначительно ответила заведующая, вкладывая в эту фразу смысл, ведомый ей одной.

– А нельзя ли узнать у вашей сотрудницы, что конкретно она показывала моему знакомому? Он рассказывал о каких-то чудесах… В частности, об очень живописных старых коврах или гобеленах… Но очень в общих чертах, а мне было бы интересно знать, почему они ему так запомнились. Он к таким вещам вообще-то равнодушен, в отличие от меня, так что, если он о них вспомнил, это должны быть настоящие шедевры!

«Ну, все… – пронеслось у голове у Александры, пока она, продолжая улыбаться, смотрела в лицо заведующей. – Сейчас или будет сцена, вроде той, которую устроили в мае Павлу, или я победила!» А заведующая медлила. Она морщилась, словно отведав чего-то кислого, отводила взгляд с таким видом, словно для нее было тягостно смотреть на собеседницу. Наконец призналась:

– Наталья уволилась. Да, уволилась, как только я пришла из отпуска, в конце марта. В сущности, она и не смогла бы у нас долго работать. Знаете, сразу было ясно, что это временный человек: пришла, принюхалась, огляделась, поняла, что денег тут нет, перспектив тоже, ну и ушла, при первом удобном случае. И дверью хлопнула!

У Александры упало сердце. Минуту назад она была уверена, что потянула за нужную ниточку, хотя и сильно рискуя ее оборвать.

– Ушла? Но ведь ей можно позвонить?

– Куда? – с ироническим сочувствием спросила заведующая. – В Лунинец?

– Лунинец? – эхом откликнулась Александра. – Что это?

– А это городок тут неподалеку такой… – снисходительно улыбнулась заведующая, видя ее удивление. – Километров шестьдесят от Пинска. Население – тысяч двадцать народу. Наталья родом оттуда, только думаю, не туда она уехала.

– А куда же?

– В Минск, наверное, она там на искусствоведа училась… Ее к нам оттуда прислали, с пылу с жару, только что институт закончила. Все корчила из себя столичную штучку! А может, она вообще удрала прочь из страны. Что-то она говорила, будто мечтает в Норвегию перебраться. Мало там таких, как она! Так что спросить уже не у кого, она сейчас далеко.

На этом разговор был окончен – заведующая вдруг спохватилась, что опаздывает, у нее была лекция в библиотеке. Когда она ушла, Александра оглянулась, ища взглядом подругу. Татьяна все это время работала – не тратя времени, она приступила к наброску углем. Подойдя сзади к стульчику, на котором расположилась Татьяна, Александра несколько минут следила за ее размашистыми движениями. Уголь крошился, осыпаясь на шероховатый лист, прикрепленный к этюднику. Татьяна работала с какой-то яростью, словно вымещая накопившееся на сердце горе, терзая ни в чем неповинный лист и уголек.

– Какая у тебя прялка получается зловещая! – заметила Александра.

Ее голос заставил увлекшуюся подругу вздрогнуть. Татьяна опустила руку и посмотрела на подругу ошалелым взглядом внезапно разбуженного человека.

– А ты почему еще не работаешь? – спросила она, проводя рукой по щеке. От прикосновения осталась черная полоса. – Сама же сюда так рвалась!

– Ищу натуру.

– И что тебе нужно? Натуры, кажется, достаточно… – Татьяна обвела рукой залы, где блуждало всего двое посетителей, которые явно недоумевали, зачем зашли. – Да что долго думать, выбирай и пиши. Вон, какое корыто стоит! Шикарное, прямо сизое от древности… И с трещиной, и с резьбой!

Александра слабо улыбнулась. Все же, чтобы не вызывать вопросов у подруги, которая совершенно закономерно удивлялась, зачем они приехали в Пинск, если сокровища местного музея так мало волнуют Александру, художница расположилась с этюдником возле стенда, посвященного быту полесских крестьян семнадцатого века. Корыто показалось ей вполне подходящей натурой. Александра прикрепила к планшету бумагу и достала мягкий карандаш.

Делая набросок, она постепенно успокаивалась. Вероятно, тот же терапевтический эффект производила работа и на Татьяну – художница с изумлением услышала, что подруга, еще пару часов назад совсем убитая последними происшествиями, начала тихонько напевать песенку без слов. Ее саму словно заворожило давно забытое занятие. Выполняя набросок, она ни на миг не забывала о том, зачем явилась в музей, и все же начинала отмечать взглядом все мельчайшие подробности – глубокие трещины старой древесины, сизые тени в изломах дерева, разъеденного щелоком. Не одно поколение полесских крестьянок стирало детские пеленки у этого огромного корыта, выдолбленного из дубовой колоды. На краю был вырезан примитивный орнамент, немногим отличавшийся от того, каким мог бы украсить свою поделку житель бронзового века. Александра занялась передачей этих завитков и ромбов, чье чередование не имело никакого смысла в глазах современного человека, но несомненно, многое значило для мастера, делавшего корыто. Ее мысли были далеко. Успокоившись, больше не слушая назойливого голоса тревоги, она вновь приобретала способность мыслить логически.

«Заведующая сообщила мне уйму ненужных подробностей про эту уехавшую, неприятную ей Наталью, но не сделала предложения помочь найти те ковры или гобелены, которые могла показывать гостю ее исчезнувшая заместительница. То есть нажимать на нее, пусть мягко, смысла нет. Тут нужна была добрая воля, порыв с ее стороны, а этого и близко не видно. Она совершенно права как профессионал – если перед каждым проходимцем распахивать запасники, это кончится криминалом, к гадалке не ходи. Павел наивно полез напролом, хотел соблазнить ее деньгами, как последний идиот… По-моему, он совсем не разбирается в людях! Мне вот сразу стало ясно, что с этой дамой нужно держаться осторожнее. Это старый опытный работник, фанат своего дела, она людей видит насквозь… И я сказала намного больше, чем имела право сказать. Теперь она особенно, если вспомнит Павла, будет настороже. Больше я не посмею произнести ни слова об этих гобеленах. Остается полагаться на случай… Вот если бы найти эту Наталью!»

– Я пойду обедать, – подруга закрыла латунные замочки на ящике с принадлежностями и прислонила этюдник к стене. – Ты со мной?

– Даже и не знаю… – Александра критически осмотрела свой рисунок. – Кое-что доделаю и присоединюсь. Ты далеко?

– Пройдусь до соседней улицы… – Татьяна сладко потянулась, разминая затекшую спину и плечи. – Там симпатичное кафе, синяя вывеска… Кажется, блинная. Буду ждать тебя там.

Когда она ушла, в анфиладах залов остались только Александра и служительница. Было не похоже на то, что музей часто осаждают посетители. Художница вновь взялась за карандаш, но уже без прежнего энтузиазма. Краем глаза она наблюдала за пожилой женщиной, мерно расхаживавшей по залам. Время от времени та останавливалась неподалеку от того места, где устроилась Александра, и медлила минуту, словно чего-то ждала. Наконец художница не выдержала и повернулась к ней:

– Я, может быть, задерживаю вас? Вы хотите уйти на обед?

Именно такая версия у нее и родилась при взгляде на пустой музей. «Лично меня, – думала Александра, – постоянно одолевало бы искушение запереть его и куда-то сбежать… От этих прялок с корытами!» Но тут же выяснилось, что она ошибается.

– Вы говорили о Наталье? О Зворунской? – спросила служительница, оглянувшись при этом в сторону входа. Именно это опасливое движение мгновенно убедило Александру в том, что ей предстоит услышать нечто ценное.

– Да, я хотела бы с ней поговорить! – вцепилась она в женщину. – Вы знаете, где ее найти?

– Нет, – разочаровала ее та. – Я не знаю, куда она уехала, после того как уволилась. Она ведь была приезжая, жилья у нее тут не было, снимала угол…

– Может, квартирная хозяйка знает, куда она уехала? – Александра не собиралась больше соблюдать осторожность и не боялась слишком явно проявлять свой интерес к уехавшей молодой женщине. Ей было ясно – найти хоть какой-то след единорогов можно только, найдя эту самую исчезнувшую Наталью. Очаровывать заведующую было, судя по всему, бесполезно, да и небезопасно. – Подруги у нее были? Она ведь дружила здесь с кем-то?

Но служительница только качала седой головой, причесанной аккуратно и вместе с тем наивно, как у самодельной старинной куклы:

– Наталья работала здесь всего три месяца, ни с кем не дружила… Да здесь, в музее, ее ровесниц и нет. Я знаю дом, где она снимала комнату, но это вам ничего не даст. Я как-то после работы зашла туда, спросила у хозяйки, куда Наташа уехала? Та ответила, что не знает. Собралась за несколько часов и не сказала, куда едет… Ушла, и все… Сбежала! И ее телефон больше не отвечает. Номер сменила, наверное.

Служительница как будто смутилась и вновь бросила взгляд в сторону входа.

– Значит, вы пытались ее найти? – уточнила Александра, все больше заинтересовываясь личностью исчезнувшей девушки.

– Да, хотелось поговорить… Как-то не по-людски получилось… – с виноватым видом произнесла женщина. – Уволили за такой пустяк… Выбросили на улицу, как паршивую кошку, испортившую сало! А ведь это человек… И она тут совсем одна, да и в Лунинце у нее, она как-то сама говорила, тоже никого нет, кроме мачехи. Куда она поехала? Ума не приложу.

– За что же ее уволили? – жадно спросила Александра.

Служительница, тяжело вздыхая, пряча взгляд, явно боролась с противоречащим служебному долгу желанием излить душу. Борьба продолжалась недолго – женщина не выдержала и возбужденно заговорила:

– Наташа – молодая девчонка, конечно, никакого опыта у нее нет, вот и сделала ошибку. Что же тут такого, кто из нас безгрешен? И мужчина ей понравился. Интересный, интеллигентный… Питерский! Вот он ее уболтал, она и нарушила правила… Но нельзя же за это выживать с работы молодого специалиста! У нас и так работать некому!

– А, так я и знала… – с замиранием сердца поддакнула Александра. – Ее уволили за то, что она провела моего знакомого в запасники? Да? Вы ведь слышали наш разговор с заведующей?

– Слышала, хотя и не подслушивала, – призналась служительница. – Потому с вами и заговорила сейчас. Надо же как-то исправить это… Девчонка ни в чем не виновата, а ваш приятель, надо сказать, дьявола уговорит креститься! Язык у него подвешен, что там! И в кафе он ее водил, я видела… Ухаживал! Пять дней здесь пробыл, в городе, и все пять дней рядом с ней, как пришитый к юбке. Конечно, Наташа решила, что он влюбился. И все мы так решили, а что нам было думать? С виду казалось – все серьезно. А он вдруг взял да исчез.

– Некрасиво, – прикусила нижнюю губу Александра.

– Очень даже некрасиво! – с обидой подтвердила служительница. – Хотя она сама виновата. Я ей советовала не очень-то доверяться этому господину, на каждого приезжего не нарадуешься… Мало ли у нас туристов бывает? А она… В общем, потеряла голову совсем, это было видно. Он все, что хотел, мог от нее потребовать. Она бы ему картошку из углей голыми пальцами доставала, будь его воля на то!

Александра была сама не своя – дело приобретало серьезный оборот. «Случайно увиденные» гобелены, как уверял меня Павел? – спрашивала она себя. – Да так ли уж случайно, если этот Игорь терся тут возле неопытной девчонки и уж явно не с целью жениться на нищей провинциалке? Музей, шестьдесят тысяч единиц хранения… И дурочка, которая ошалела от ухаживаний столичного гостя! Что она могла ему показать в хранилище, в отсутствие своего начальства? Чем он конкретно интересовался?»

– Что же, ее уволили только за то, что она провела его в хранилище? – хрипло, вдруг севшим голосом спросила художница. – Наверное, это все-таки не такое страшное преступление? Было что-то еще?

– К сожалению, он там что-то фотографировал. Я сама не видела, а если бы видела, постаралась бы до начальства не доводить, а быстренько его остановить и Наташе внушение сделать. Этого нельзя допускать! Но к сожалению, видела не я… Один наш научный сотрудник, он сейчас в командировке, в районе. Он все и рассказал начальству. Наташу уволили даже не по собственному желанию, а приказом, за несоответствие должности…

– Но из хранилища при этом ничего не пропало?

– Конечно, ничего! – на бледном лице пожилой женщины отразилось негодование. – За кого вы принимаете Наташу? Она не воровка и помогать вору не стала бы ни за что! Потом, их там видели, от первой минуты до последней, тот самый сотрудник. Он засвидетельствовал, что ваш приятель только фотографировал. Зато фотографировал много… Вот за это бедную девчонку и выкинули…

Когда служительница произнесла слова о том, что уволенная девушка ни за что не стала бы помогать вору, Александра почувствовала болезненный укол. «А я чем занимаюсь? Именно этим… Помогаю вору, пусть тот и твердит, что пытается вернуть свое… И стою тут с участливым видом, выслушиваю историю про несчастную уволенную сотрудницу, которая всего-навсего впустила в хранилище постороннего, сделать несколько снимков…»

– Как печально… – только и нашлась она с ответом. – Но Наталья в самом деле рисковала, пуская постороннего в хранилище!

– Кто с этим спорит… – вздохнула служительница. – Но разве другие так не делают? Сплошь и рядом. И никому ничего за это не бывает. Впустить постороннего и оставить его там одного – вот это уже дело серьезное. А зайти с ним вместе и вместе выйти – тут ничего страшного нет! Зря он только там снимал, этот ваш приятель… Забыла его имя…

– Игорь, – кстати припомнила Александра. – Ну, тут ничего уже не поделаешь, мне кажется. Обратно ее ведь не примут, даже если она вернется.

– Этот ваш Игорь должен извиниться перед ней… – с неприязнью произнесла пожилая женщина. – Он взрослый мужчина, понимал, что делает, чем она ради его каприза рискует. Не должен был снимать! Там и плакат висит, что съемка запрещена! Теперь он перед ней в долгу! Устроил бы девчонку на работу, в Питере у себя, он ведь антиквариатом занимается, сам говорил. Рассыпался перед ней мелким горошком, обещал все радости жизни, а как получил, что хотел, исчез! Так порядочные люди не поступают!

Слова этой пожилой дамы дышали таким идеализмом и праведным гневом, что Александра была обескуражена.

– Посмотрим, что можно придумать, – сказала художница, твердо решив про себя хоть как-то помочь девушке, если это будет в ее силах. «Дам ей рекомендацию, знакомым, в салон, что ли… Конечно, об этом инциденте в Пинске придется умолчать! С таким багажом ее никто не возьмет!»

– Вот бы было хорошо! – воскликнула собеседница.

– Для начала нужно найти Наталью… – продолжала Александра. – Вы говорите, ее адреса в Лунинце не знаете?

– Нет, зато знаю ее здешний адрес! У хозяйки наверняка есть ее адрес в родном городе, она ведь брала ее паспорт, прописывала временно…

Получив адрес, по которому Наталья проживала в Пинске, Александра заторопилась. Она сказала, что идет обедать, что ее ждет подруга, но, уходя, спросила у служительницы, как пройти на улицу, где еще в марте жила уволенная девушка. Та рассказала, по-провинциальному подробно и заботливо. Александре казалось, что в ее серых, наивных глазах мелькает смутный вопрос, который пожилая женщина, состарившаяся среди прялок, корыт и вышитых рубах, не решается задать.

«Кажется, я бесповоротно себя выдала!» – Художница торопливо вышла из здания музея и пошла прочь, по аккуратно выметенной брусчатой площади, разделенной на ровные серые квадраты, окаймленные красноватыми и белыми бордюрами, обсаженной «белорусскими кипарисами» – темными пирамидальными можжевельниками. У площади был чопорный вид, как у безукоризненно чистого, накрахмаленного до хруста носового платка провинциального ксендза.

«Пришла в музей якобы рисовать предметы быта полесских крестьян, а интересовалась только гобеленами и уволенной сотрудницей… история шита белыми нитками. Всякий, даже эта замечательная добрая женщина, сразу догадается, что мои наброски делались для отвода глаз. Сейчас это просто вызовет удивление. А вот когда музей будет ограблен… Когда будет ограблен…»

Мимо кафе, которое ей указала для встречи Татьяна, Александра прошла быстрым шагом, почти бегом, опасаясь, что подруга заметит ее и позовет. Впрочем, опасения были напрасны, хотя, кинув беглый взгляд в огромное, до самой мостовой окно, художница увидела Татьяну совсем рядом, за столиком на двоих, сразу за стеклом. Но та в данный момент была не способна что-либо замечать вокруг себя. Ссутулившись, положив оба локтя на стол, с ожесточением прижав к уху мобильный телефон, она слушала, делая свободной рукой резкие жесты, словно пытаясь остановить собеседника. Судя по всему, разговор был тяжелый. Лицо женщины, обычно веселое и спокойное, было сейчас искажено в жалобной, страдальческой гримасе. Она вдруг сразу постарела и в этот миг казалась очень несчастной.

«И ее я обманываю…» – Александра с тяжелым сердцем прошла мимо, завернула за угол, сверилась с запиской. Нужный дом располагался совсем рядом с площадью. «Когда я перестала быть откровенной с окружающими? А когда перестала находить в этом что-то предосудительное? Одинокая жизнь сделала меня недоверчивой… Торговля антиквариатом вообще не способствует развитию в человеке хороших душевных качеств. Увы… Я видела людей, которых фарфоровая вазочка могла превратить в чудовищ, в убийц… Я осуждала их, говорила себе, что со мной никогда такого не произойдет. И вот естественный финал: я сама иду на преступление, ради того чтобы совершить открытие, увидеть и описать эти злосчастные гобелены. Два куска старой материи, шерстяной, может быть, с добавлением шелковых нитей… Я лгу, лгу бесконечно, захожу в этой лжи все дальше, словно по тропке перехожу трясину, в надежде, что эта тропа выведет меня на солнечную поляну, где можно будет перевести дух… Найти какое-то оправдание произошедшему, сказать себе, что эти гобелены так и пропали бы в запасниках, как пропадали до сих пор, сгнили бы, рассыпались в прах… А я помогла их спасти. Но на самом деле я просто больше всего на свете хочу увидеть этих единорогов!»

Глава 4

– Наталья? Зворунская? Нет, она больше здесь не живет! И как ее найти, мы не знаем!

Молодая девушка сделала попытку закрыть тяжелую дверь, обитую ломкой от старости клеенкой, но Александра ее остановила, произнеся самым убедительным тоном:

– Мне очень, очень надо ее найти! Просто необходимо! Это вопрос жизни и смерти!

Последние слова показались ей явным преувеличением, но на девушку именно они произвели впечатление. Откинув со лба черную челку (такую черную, что она, несомненно, была крашеной), девушка заколебалась, нерешительно поглядывая на визитершу.

Дверь она открыла без вопросов, сразу после звонка, но, услышав имя Натальи, резко изменилась в лице и заговорила почти грубо. «Почему?» – спрашивала себя Александра.

– А что случилось? – все так же неприветливо спросила девушка.

– Пока ничего… Но если я ее не найду, может произойти несчастье!

«Бог знает, что я болтаю! – укоряла себя художница. – Но кажется, она начала меня слушать… Уже хорошо!»

– А вы ее знакомая? – спросила девушка после краткого раздумья, которое, судя по недоуменному выражению ее лица, никаких плодов не принесло.

– Я с ней лично не знакома, но общие знакомые у нас есть, – правдиво ответила художница. – По их поручению я ее и ищу.

– А может, эти ваши знакомые и деньги передали? – сощурив голубые, широко посаженные глаза, осведомилась девушка.

– Деньги? – недоуменно переспросила Александра.

– Ну да, те деньги, которые она у нас с матерью замотала!

– Анеля, с кем ты говоришь? – раздался из глубины темного, пропахшего пылью и мышами коридора надтреснутый женский голос.

Его обладательница появилась минуту спустя. Тяжело опираясь на костыль, волоча по серому дощатому полу опухшие ноги, женщина в бесформенном длинном халате подходила все ближе. При ходьбе она опиралась свободной рукой о стену и, болезненно морщась, пыталась разглядеть гостью, стоявшую на пороге.

– Кто это пришел?

На расстоянии несколько шагов она казалась старухой. Когда женщины оказались лицом к лицу, Александра с изумлением поняла, что они ровесницы. Лицо у хозяйки квартиры, расположенной в этом старом, еще довоенном бараке, было неожиданно молодое, с тонкой нежной кожей, и такими же яркими, как у Анели, голубыми глазами, посаженными широко, почти на висках.

– Мама, это насчет Натальи пришли, – бесцеремонно ткнув пальцем в Александру, заявила девушка. – Говорит – вопрос жизни и смерти.

– О, господи… – тяжело вздохнула женщина. – Что там с ней случилось?

– Ничего, надеюсь… – сдержанно ответила Александра. – Но я ее ищу.

– Денег она не привезла, – вновь вмешалась Анеля.

Мать досадливым жестом отослала ее прочь, и девушка, несмотря на свой дерзкий вид и почти оскорбительный тон, мгновенно повиновалась. Женщина пытливо смотрела в лицо визитерше, и наступил момент, когда Александре показалось, что эти голубые глаза рассматривают самое дно ее души. «Это просто обманчивое впечатление от ее странного взгляда, – сказала себе женщина. – У очень больных, много страдавших людей бывают такие взгляды… Как у ясновидящих. На самом деле она, может, вовсе не так проницательна!»

– Значит, вы знакомая Натальи? – сказала женщина после паузы.

– Лично мы не знакомы, – повторила Александра то, что уже говорила Анеле. – Мне поручили ее найти.

– Кто? Он?

Теперь голубые глаза смотрели жестко, в них явно мелькало презрение. Александра внутренне подобралась.

– Я не знаю, о ком вы, – осторожно проговорила она, – никакой «он» мне ничего не поручал. У меня с Натальей общие знакомые, еще по Минску, где она училась.

На этом все сведения, которые ей удалось добыть о пропавшей девушке, заканчивались. Один наводящий вопрос – и ее ложь рассыпалась бы вдребезги. Но женщина, очевидно, поверила. Задумчиво склонив голову к плечу, она как будто прислушалась к себе самой, а потом печально ответила:

– Вот жалость… Я-то надеялась, у них все будет хорошо… Такая была славная пара!