Хутор Гилье. Майса Юнс

— Ха, ха! — притворно засмеялся Ула. — Что вы, что вы, это вам кажется. — Не мог же он в присутствии чужого человека признать, что у новой лошади капитана такой дефект.

Капитан стал пунцово-красным. Он снял шапку и, держа ее в руке, торопливо пошел по двору:

— Вот мошенник, всучил мне такую лошадь!

Судя по его виду, сейчас не стоило обращаться к нему с просьбой.

В тени сеновала капитана ожидали двое мужчин; они поднялись, едва увидев его.

— Разве в такое время беспокоят людей? — проворчал он. — Ну, уж ладно. Поднимитесь ко мне в кабинет.

Капитан пересек двор, заглянул в колодец и, свернув с дорожки, подошел к окнам столовой.

— Девочки!.. Ингер-Юханна!.. Тинка!.. — раздался его громкий голос. — Спросите мать, зачем положили мясо на колодец. Чтобы оно стухло, да?

— Марит вынула его для ужина, — робко прошептала Тинка.

— Ах, вот как… Все равно ему нечего там валяться, еще Догоняй стянет. Покажите студенту сад, и пусть он поест смородины! — крикнул капитан, уже подымаясь по лестнице в кабинет.

Долго между кустами смородины то тут, то там проглядывала голова Арента Грипа, а рядом с ней маленькая головка длинноногой Тинки. Густые каштановые волосы Грипа, едва прикрытые плоской шапочкой, оттеняли белокурые волосы девушки. Юноша говорил, не закрывая рта, и его живые, блестящие карие глаза уже вовсе не казались такими злыми. Тинка испытывала к нему все больший интерес.

На следующее утро Грип нашел у своей кровати починенные ботинки и поднос с чашкой кофе и завтраком. Вечером он предупредил, что собирается уйти пораньше.

Настал момент набраться решимости и — была не была — обратиться к капитану с просьбой.

Когда молодой человек спустился вниз, Йегер, стоя на ступеньках крыльца, покуривал трубку. Над жирным затылком, в том месте, где поблескивала пряжечка форменного галстука, из-под небрежно надетого рыжеватого парика выбивались седоватые пряди волос. Вид у капитана был угрюмый; он пристально вглядывался в небо, затянутое утренним туманом, пытаясь разгадать, что обещает нынешний день — дождь или вёдро. Можно ли сегодня начать покос?

— Так, значит, вы уходите, мой друг?

— Господин капитан, не можете ли вы… Не одолжите ли… — С мужеством, которое бывает только по утрам, Грип сперва решил попросить пять далеров, но, еще спускаясь по лестнице, перешел на четыре, а теперь, увидев перед собой капитана, остановился на трех… — Не одолжите ли три далера? Я поиздержался в пути, и мне теперь не на что вернуться в Кристианию. Как только прибуду в город, я вам тотчас вышлю долг почтой.

Капитан откашлялся. Он еще вчера не раз читал на лице своего гостя что-то вроде подобной просьбы.

«Студент… Положись на него! Уверяет, что сразу же вышлет!..»

Лицо капитана уже готово было скривиться в кислой гримасе, как вдруг приняло добродушно-веселое выражение, и он сказал:

— Вы просите три далера? Ах, если бы они были у меня в доме! Знаете, временами, особенно летом, здесь и шиллинга не сыщешь. — Свободную руку капитан засунул за борт мундира и с безнадежным видом уставился в пространство. — Хм… Да… Ладно, — проговорил он после длительной тягостной паузы. — Будь я уверен, что получу долг обратно, я поговорил бы с матерью, выпросил бы у нее три-четыре урта из хозяйственных денег… Ну, словом, столько, чтобы вы могли добраться до фогта или судьи. Это отличные люди, я их знаю. Только заикнитесь, и они вам сразу же помогут.

Попыхивая трубкой, капитан направился через кухню к матери, которая стояла в кладовой и резала хлеб к завтраку. На ней лежали все заботы не только по дому, но и по сенокосу и уборке урожая.

Капитан отсутствовал довольно долго.

— Подумать только, — сказал он, вернувшись, — оказывается, у матери нашлось три далера, и я их вытянул у нее для вас. Прощайте. И подайте о себе вести, как только благополучно доберетесь до Кристиании.

— Вестью обо мне будет почтовый перевод, — радостно ответил студент и пустился в путь.

Когда капитан пришел к матери и изложил суть дела, она, плотно сжав губы, с минуту помолчала, а потом сказала, что, по ее мнению, если уж капитан хочет помочь студенту, то должен дать ему все три далера. Парень с виду не легкомысленный, не пустой, да, кроме того, нельзя допустить, чтобы он обратился к судье, к фогту да, не дай бог, еще и к священнику и всем им сообщил, что в Гилье ему отказали в трех далерах.

Тинка без конца рассказывала сестре, о чем она говорила со студентом.

— Ну, а потом он что сказал? — выпытывала Ингер-Юханна.

— Ах, с ним все время было так интересно. Я никогда еще не встречала такого интересного человека.

— Но неужели ты не помнишь, что он сказал?

— Нет, помню. Он спросил, почему ты учишь французский. Сказал, что из тебя, видно, хотят сделать попугая, чтобы ты в городе не ударила лицом в грязь.

— Да? Так он и сказал?.. А откуда он узнал, что я собираюсь в город?

— Он спросил, сколько тебе лет, а я сказала, что ты готовишься к конфирмации, а потом поедешь в Кристианию. Оказывается, он хорошо знает губернатора и его семью. После экзаменов он работал у него в канцелярии чем-то вроде писца.

— И это называется «хорошо знает»?

— Он сказал еще, что ты не подходишь к их дому. Знаешь почему?

— Нет.

— Хочешь, скажу? Ему кажется, что для их дома ты слишком своевольная.

— Что? Он так сказал?

Ингер-Юханна нахмурила брови и так сердито посмотрела на Тинку, что та поспешила добавить:

— Студент сказал, что в доме губернатора все должны ходить вокруг его супруги на задних лапках, и ему жалко, — это его слова, — что так рано наденут хомут на такую красивую шейку.

Ингер-Юханна тряхнула головой и засмеялась:

— Ну и человек!

Тинка уже уехала в Рюфюльке. Ее место за столом и в спальне пустовало. Капитан не раз ловил себя на том, что, забывшись, зовет Тинку.

И вот настал канун того дня, когда и Ингер-Юханна должна была покинуть отчий дом.

Чемодан из тюленьей кожи заново оковали железными полосами, и он стоял теперь открытый; оставалось только сложить в него вещи. Экипаж в сарае жирно смазали, с его осей капал деготь, а долговязый Ула задал Вороному овса. Шутка ли, ему предстоял трехдневный путь!

Капитан деловито расхаживал по дому — никто не умел лучше его упаковывать вещи.

Мать осторожно протягивала ему одно за другим новые, дорогие платья дочери. Белье, шитое в Гилье, не посрамит их в глазах супруги губернатора.

Беда только, что стоило капитану наклониться, как кровь приливала ему к голове.

— Опля, вот и все в порядке!.. Не понимаю, о чем ты думаешь, мать! Зачем такая гора бумажных чулок? Ну-ка, дай мне эту вещь, да нет, вон ту, ту!

Кто же может с ним сравниться? Ведь он столько путешествовал!

— Йегер, тебе вредно так много нагибаться.

Капитан вдруг резко выпрямился:

— Думаешь, долговязый Ула сам догадается натереть Вороному холку бальзамом? И не забудет взять в дорогу флакон? Ах, не подумай я об этом, бедному Вороному придется проделать весь путь со сбитой холкой. Сбегай вниз, Теа, и скажи Уле… Нет, постой, — капитан с трудом перевел дух, — лучше я сам пойду и прослежу, чтобы он все сделал как следует.

Мать подождала, пока его шаги не заглохли на лестнице, и сама принялась торопливо укладывать вещи.

«Лучше уберечь его от ненужных волнений».

Чемодан быстро наполнился, и вот наконец поверх всего легла белая салфетка. Оставалось только сесть на крышку и повернуть ключ в замке.

К вечеру суета и волнение улеглись. На столе стояла сваренная на сливках мучная каша, к ней подали малиновый сироп. И этот праздничный ужин напоминал, что еще одна дочь покидает родной кров.

Все ели молча. Только стук ложек нарушал тишину.

— На, дочка, налей себе сиропа в мою большую чашку. Да бери, бери, раз отец тебе предлагает.

До чего же она хороша, его любимица! Посмотреть только на ее руки, когда она ест. А лицо у нее тонкое и бледное, как у монахини.

Капитан громко вздохнул и отодвинул свою тарелку.

Ингер-Юханна не смогла сдержать слез.

Никто не попросил добавки.

Капитан ходил по комнате, что-то насвистывал и не подымал глаз.

Больно было глядеть, как тяжело отец переживал предстоящую разлуку.

— Дитя, ты должна нам писать каждый месяц обо всем подробно, слышишь, — и про мелочи, и про важное, и про то, что ты делаешь, о чем думаешь; пусть у отца будет хоть эта небольшая радость, — наставляла мать девочку, убирая со стола. — И еще, Ингер-Юханна, — продолжала она, когда они остались с глазу на глаз в чулане, — если супруга губернатора станет читать твои письма, то за подписью поставь маленький крестик… А случится с тобой что-нибудь серьезное, обратись к старой тетке Алетте, ну, к той, что живет за городом, в поместье епископа. Когда долговязый Ула приедет в город, она передаст мне через него, что нужно. Ты же знаешь, отец так тяжело переживает всякие неприятности.

— Как? Супруга губернатора будет читать то, что я пишу тебе и отцу? Да разве я это допущу!

— Дитя, ты должна во всем ей повиноваться. Тебе это будет нетрудно, если только захочешь… Ведь тетка очень добра ко всем, кого любит, конечно — только если ей не перечат… Ты сама знаешь, как много зависит от того, понравишься ли ты ей и — ты ведь меня понимаешь — привяжется ли она к тебе. Она тебя наверняка не пригласила бы к себе, если бы не думала удочерить.

— Удочерить? Меня? Она хочет отнять меня у тебя и отца? Ну нет, тогда мне лучше вообще туда не ехать.

Ингер-Юханна присела на край ящика с пшеничной мукой и расплакалась.

— Полно, полно, Ингер-Юханна! — Мать погладила ее по волосам. — Ты же знаешь, детка, что мы вовсе не хотим от тебя избавиться. — Голос матери дрогнул. — Ведь все это делается ради твоего же блага, дитя мое… Ты себе плохо представляешь, что ожидает вас, троих девочек, когда отец покинет нас навсегда. Нужно радоваться, если тебе представляется случай как-то пристроиться, и мы должны остерегаться его упустить… Помни об этом, помни постоянно, Ингер-Юханна. Ты достаточно умна, чтобы все понять… Научись только владеть собой, для тебя это сейчас главное — уж очень ты независима по натуре.

Ингер-Юханна почти с испугом посмотрела на мать. Девушке было очень тяжело — впервые она не находила ответа у той, к кому всегда обращалась за советом.

— Я хотел бы сегодня ни на минуту не расставаться с дочкой, а вы меня все бросаете одного, — сказал капитан и со скрипом открыл дверь чулана. — Ты даже представить себе не можешь, мать, как пусто и одиноко будет здесь без нее. — Он фыркал и сопел, как кит.

— Мы сейчас все пойдем в столовую. Быть может, ты нам сегодня что-нибудь споешь? — попросила мать, чтобы подбодрить мужа.

Сильный, теперь уже немного хрипловатый бас капитана был предметом его гордости и славы еще с юношеских лет.

С клавесина сняли бумаги и книги, — когда отец пел, крышку надо было полностью открывать.

Клавесин, ощерив свои желтые зубы, издавал тонкие, пронзительные звуки, четыре клавиши вообще молчали. Аккомпанировала мать, причем она то и дело отставала в темпе. Дело шло у них примерно так: мешок медленно сползал с воза, а лошадь неутомимо продолжала свой бег. Но мать со стоическим спокойствием принимала все его нетерпеливые упреки.

Сегодня он исполнил весь свой репертуар, начиная с «О, север наш, чело земли!» и кончая «Вот с охоты королева возвращается домой…»

Он пел так, что звенели оконные стекла.

IV

Снова наступила зима. Рождество давно прошло, февраль перевалил за середину.

Как-то вечером капитан сидел, курил трубку и читал при свете двух свечей в железных подсвечниках.

На другом конце стола Йёрген делал уроки. Он должен был отсидеть положенное количество часов, даже если успевал быстрее выучить то, что ему задали.

Замерзшие стекла, залитые лунным светом, казались мраморными, а в дальнем, потонувшем в полумраке углу комнаты окно ослепляло белизной.

Конечно, это колокольчик.

Йёрген насторожился. Его голова со взъерошенными соломенными волосами уже не склонялась над книгой. Он второй раз уловил звон колокольчика, но не решался, как стража благородного короля Хокона, о котором он как раз читал, сообщить об этом, пока не был уверен, что не ошибся.

— По-моему, звенит колокольчик, — сказал вдруг мальчик. — Далеко-далеко.

— Вздор! Занимайся своим делом!

Но хотя капитан и делал вид, что всецело погружен в чтение, он стал внимательно прислушиваться.

— Это, наверно, лавочник — его колокольчик всегда звенит так приглушенно, — снова начал Йёрген.

— Если ты мне еще раз помешаешь, Йёрген, я тебе всыплю, да так, что у тебя зазвенит в ушах куда громче.

Меньше всего на свете капитан хотел бы сейчас увидеть лавочника Эйсета, который все писал ему и писал из-за каких-то несчастных тридцати далеров, словно боялся, что ему их не вернут!

— Хм, хм… — Капитан откашлялся, кровь прилила к лицу, но он продолжал свое чтение, твердо решив обратить внимание на непрошеного гостя, лишь когда тот переступит порог их дома.

А сани и в самом деле остановились у крыльца.

— Хм, хм…

Йёрген вздрогнул и хотел было вскочить.

— Только двинься, я тебе так вмажу, что из тебя дух вылетит вон, — прошипел капитан, который стал уже медно-красного цвета. — Сиди спокойно и учи уроки.

Он тоже решил не трогаться с места. Пусть этот подлец лавочник сам привяжет свою лошадь к столбу и со всем остальным тоже один управится.

— Я слышу голоса… Долговязый Ула…