Хутор Гилье. Майса Юнс

Глаза, искрящиеся весельем и лукавством, в упор глядели на девочек.

Больше ни одна из них не успела ничего разглядеть, потому что обе, словно сговорившись, при виде этого невероятного явления стрелой выбежали из беседки, объятые ужасом. На столе остались раскрытые книги. Девочки одним махом взлетели вверх по ступенькам крыльца и кинулись к матери, которая резала на кухне хлеб:

— Там кто-то стоит. За садовой изгородью… Какой-то незнакомый человек… Но это не нищий, не из тех, что бродят по округе… Он ни капельки не похож на нищего…

— Йёрген, сбегай, узнай, что ему надо, — сказала мать, быстро оценив положение. — Только выйди через заднюю дверь… будто случайно проходишь мимо.

Девочки помчались в гостиную и заняли наблюдательные посты у окон, скрывшись за занавесками.

Они увидели, как Йёрген поднялся вместе с незнакомцем на крыльцо и, оставив его одного, исчез на кухне.

В столовой стояла маленькая Теа с бутербродом в руке и играла дверной ручкой. Приоткрыв дверь, она просунула голову в образовавшуюся щель и принялась разглядывать незнакомца, о котором еще ничего не слышала.

— Отец дома?

— Да, но пройди через кухню, слышишь? И обожди, пока у нас не кончится полдник. До полдника отец в кабинет не поднимется.

Теа решила, что незнакомец — военнообязанный, который пришел зарегистрироваться.

— Да я вовсе не собираюсь подыматься к твоему отцу.

Но тут вышла сама мать. Она впопыхах надела чепец, и он сидел немного криво.

— Молодой человек, вы, наверное, прошли сегодня немалый путь. Прошу вас, пройдите.

Она приветливо улыбнулась, но глаза ее придирчиво оглядели незнакомца. Она заметила дыры на его куртке и штопку, сделанную кое-как, толстыми нитками, должно быть совсем недавно; и вообще весь облик молодого человека убедил фру Йегер, что перед ней весьма сомнительная личность, тем более что, подходя к двери, он весело сказал:

— Я, сударыня, как бродяга спустился с гор, поэтому я прежде всего должен извиниться за свой вид.

А тем временем испытующий глаз матери уже успел получше разглядеть пришельца. Белая, незагорелая полоска на лбу под козырьком да и само поведение молодого человека убедили ее, что она имеет дело не с бродягой и что следует осторожно выведать, кто же он такой.

— Прошу вас, садитесь. Капитан сейчас придет… — Словно случайно, госпожа Йегер подошла к столику с рукоделием и задвинула крышку. — А пока разрешите мне предложить вам чашку молока.

Вошла служанка, поставила на стол большую глиняную крынку и тут же исчезла.

Молодой человек поднес крынку к губам, жадно отпил несколько глотков, затем, проверив, сколько осталось, снова отпил и снова поглядел внутрь крынки.

«Какое великолепное молоко! Совершенно не похоже на хозяйку дома: у нее весьма кислый вид, — подумал он и тяжело вздохнул. — И уж слишком достойный».

Молодой человек снова принялся за молоко.

«Пожалуй, приличие требует, чтобы я хоть немного оставил… Но… принимая во внимание и учитывая…» И, допив до конца, юноша поставил пустую крынку на тарелку.

«Наверное, правильнее всего будет захватить его врасплох… Издержался в пути… Всё истратил, до последнего эре… Не дадите ли вы мне, поверив моему честному лицу, четыре… Нет, не звучит… Лучше просто — не одолжите ли вы мне пять далеров, чтобы добраться до Кристиании?»

В его маленьких глазах вспыхнули веселые искорки. Вот пришел бы сейчас капитан… И в самом деле, раздались шаги.

Юноша сидел с отсутствующим видом. Он все повторял про себя свою маленькую речь, всякий раз что-то в ней меняя. Он погрузился в размышления над самым щекотливым вопросом — суммой. Сколько же попросить? Может, только четыре далера, а может быть, даже три?

В прихожей раздалось ворчание, и, залаяв, выбежала собака.

Должно быть, идет капитан.

Молодой человек поспешно вскочил, но тут же сел, готовый, словно пружина, снова стремительно вскочить; в первый раз он слишком поторопился.

— Ты говоришь, там, в комнате… сидит какой-то юноша, который хочет меня видеть?

Эти слова донеслись до него с лестницы.

Мгновение спустя в дверях уже стоял капитан Йегер.

— Прежде всего я должен принести всяческие извинения, господин капитан, к сожалению, я…

Юноша запнулся. Как назло, вслед за капитаном в комнату вошла девушка, та, темноволосая, которую он уже видел в беседке. Не мог же он при ней…

— Я был высоко в горах, — продолжал пришелец. — Поэтому у меня, к сожалению, такой вид… Знаете, после подобного путешествия трудно быть одетым с иголочки.

Эти слова юноша произнес нарочито развязным тоном.

Глядя на капитана, нельзя было сказать, что он приятно поражен этим посещением.

— Меня зовут Арент Грип.

— Арент Грип? — повторил капитан и посмотрел на юношу. Грип?.. В самом деле, то же лицо, те же глаза… — Уж не сын ли чудака «Перпетуума»? Землевладельца — так, кажется, он себя называл? — с запада?

— Да, это мой отец, господин капитан.

— Он все еще одержим своими проектами усовершенствований? — шутливо спросил капитан. — Помню, как-то он провел желоб от мельничной запруды к коровьим стойлам прямо поперек крыши хлева. И коровы получили холодный душ, когда желоб дал течь.

Ингер-Юханна подметила, что незнакомец сделал какое-то недовольное движение, словно хотел уйти.

— Очень жаль, да, очень жаль, что в те времена такой человек, как мой отец, не мог получить настоящее образование, — сказал юноша вдруг очень серьезно, словно совсем забыв о присутствии капитана.

— Так, так, значит, это ваш отец!.. Вы должны разделить с нами полдник, прежде чем пуститься в путь. Ингер-Юханна, скажи матери, чтобы нам подали водочки и несколько бутербродов. Раз вы спустились с гор, вы должны быть голодны как волк. Прошу вас, садитесь… Ну, а вы чем занимаетесь?.. Какая у вас профессия, разрешите поинтересоваться?

Капитан расхаживал по комнате.

— Я студент, господин капитан. — Юноша судорожно глотнул воздух, торопясь использовать время, пока они оставались наедине. — Уж раз я позволил себе ворваться к вам в дом, не будучи знаком с вами…

— Студент! — воскликнул капитан, остановившись посреди комнаты. — Я так и решил с первого взгляда, готов был дать голову на отсечение — и все-таки немного сомневался. Ну ладно. — Он кашлянул. — А как у вас дело с экзаменами? Еле сдали, а, молодой человек? — добродушно спросил он. — Помнится, вашему отцу тоже трудно приходилось на экзаменах.

— Отец по уму и таланту мог бы мне дать сто очков вперед. Но даже при тех небольших способностях, которые у меня есть, я сдал в прошлом году экзамены с отличием.

— Сын моего старого друга Фина Арентсена Грипа!

Капитан выговаривал каждое имя очень четко, словно восхищаясь встречей с прошлым.

— У вашего отца, что и говорить, голова была ясная, можно даже сказать — он был своего рода гений, самородок, и если он не сдал офицерского экзамена, то тому виной только его путаные идеи. Итак, значит, вы его сын!.. Да, он не раз писал за меня сочинения. Это, надо вам доложить, было моим слабым местом.

— Господин капитан, снова начал юноша, на этот раз более твердо и несколько повышая голос. — Если я разрешаю себе обратиться к вам без церемоний, с полным доверием…

— Ты можешь сказать матери, — крикнул капитан Ингер-Юханне, которая снова вошла в комнату, на этот раз уже в сопровождении своей тоненькой высокой сестры, — что это студент Арент Грип, сын моего давнего дорогого товарища по военному училищу.

Это известие превратило тарелку с бутербродами и стаканчик водки в обильный полдник, который подали на подносе для капитана и сына его друга.

В старой, покрытой красным лаком корзине для хлеба лежала горка темных кисловатых ломтей с отваливающейся коркой.

— К сожалению, хлеб плохо выпекли, — объяснила мать, — а серый закал у него оттого, что в прошлом году нам пришлось убрать много неспелой ржи.

Студент доказал свое полное пренебрежение к этим неудачам, уплетая хлеб с воистину чудовищным аппетитом. Крупную соль, которую покупали ради экономии и которая, словно слезы, покрывала свежее масло, он ловким движением ножа, не ускользнувшим от одобрительно наблюдающих за ним глаз, незаметно сбрасывал, и крупинки, как град, сыпались со стуком на тарелку.

— Вам, наверное, хочется еще копченого мяса? Я чувствую. Вы сегодня небось ничего не ели? Тинка, сбегай на кухню, принеси нам еще чего-нибудь… Давайте выпьем под сыр. Как вы догадываетесь, мы с вашим отцом частенько лакомились сыром у него в комнатке. А в дни пирушек за сыром посылали всех по очереди. И еще я помню яблоки из Бергена, которые родные мешками посылали ему с пароходом. Ваш отец был по-деревенски неопытен и слишком добр и доверчив с такими тертыми парнями, как мы. Помню, мы шарили у него в шкафу и по ящикам без всякого зазрения совести. И он еще писал за нас сочинения. В нашем классе учитель фактически проверял только его сочинения. — Капитан допил свою водку. — Ах, — сказал он, подымая стакан и глядя сквозь него на свет, как обычно, когда выпивал, — ваш отец был какой-то особенный… Сами понимаете, деревенскому парню не так-то легко приспособиться к новым условиям… Никогда не забуду, как он прочел нам свою первую лекцию о перпетуум-мобиле. Он уверял нас, что его можно сделать с помощью пяти яблок и колеса, только яблоки должны иметь абсолютно одинаковый вес и форму. Эта его идея в общем-то и погубила его. Над ним стали, понимаете, посмеиваться да поговаривать, что… поэтому, собственно, его и срезали на экзамене.

Студент беспокойно ерзал на месте.

Девочки, сидевшие у окна с рукоделием, сразу заметили, что он забылся. Ведь до этой минуты он все время держал ноги под стулом, прикрывая одним ботинком другой, чтобы скрыть оторванную подметку. Сестер так и разбирал смех, и они не смели взглянуть друг на друга… В самом деле, перед ними сидел сын человека, которого звали Перпетуум… Сын кадета, который устроил душ для коров… Да, отец всегда бывал в ударе при гостях.

— Спору нет, голова его была полна разных идей, и был он какой-то удивительно упрямый. Приехал из глуши и сразу же вступил с учителями в спор насчет того, что написано в книгах, а это никогда не доводит до добра, тем более в военной школе, да еще когда речь идет о физике. Легко можете себе представить, что спор этот превратился просто в комедию.

— Голову даю на отсечение, что прав-то был отец, господин капитан.

— Хм, хм… Ну разумеется, конечно! Вылитый отец, — пробормотал он. — Хм, хм… Но ведь вы все же получили отличие. Может, еще полстаканчика? — гостеприимно предложил капитан.

— Нет, благодарю вас. Но я хочу вам рассказать, как сложилась жизнь у отца. Точь-в-точь как у собаки, которую взял себе наш судья. Это был удивительно породистый и на редкость отчаянный пес. Но однажды он укусил овцу, и тогда его, чтобы проучить, заперли в овчарню. И оказался пес один против целого стада. Поначалу он думал, что позабавится на славу. Но тут на него налетел здоровенный баран и свалил с ног. «Пустяки, — думал пес, — стоит ли обращать внимание!» Но не успел он подняться, как все пятьдесят овец следом за бараном бросились на него. Трип-трип-трип-трип, — топтали они его. В конце концов пес уже совершенно перестал соображать. Потом они опять стояли друг против друга, и снова баран ударил его рогами, и снова его топтали овцы: трип-трип-трип-трип. И так два часа кряду, пока наш пес не свалился без сил. Его проучили, он никогда больше не кусал овец. Но годится ли он после этого на что-нибудь — об этом лучше не спрашивать. Этот пес прошел курс военного училища, господин капитан!

Когда юноша поднял голову, он заметил, что на него устремлены серьезные темные глаза хозяйки дома. Но госпожа Йегер тут же вновь склонилась над рукоделием.

Капитан слушал рассказ с нарастающим вниманием. История про то, как проучили нашкодившую собаку, его заинтересовала. Лишь из последней фразы он понял, что рассказ имеет более глубокий смысл.

— Хм, хм, дорогой Грип… Значит, вот как вы это понимаете. Хм… Нет! Тут я с вами не могу согласиться… У нас были хорошие учителя… Ну, а мы тоже не были овцами, мой друг. Впрочем, и волками мы не были, с нами вполне можно было иметь дело. Но вы правы в том отношении, что хорошей охотничьей собаке такое учение может только повредить. А не выпить ли нам еще немножко?

— Благодарю вас, господин капитан.

— А вы, собственно говоря, сейчас откуда?

Изрядно подкрепившись едой и питьем, молодой человек заметно оживился. Он жестом указал на свою одежду и даже настолько расхрабрился, что вытянул ногу в рваном ботинке. Штанина на коленке была на скорую руку затянута грубыми нитками.

— Меня можно выставлять, как пугало, в назидание всем, кто намерен сойти с большой дороги… Все получилось из-за того, что я повстречал на станции охотника, великолепного парня! Он так увлекательно рассказывал о прелестях гор, что мне до смерти захотелось пойти вместе с ним.

— Благоразумно, ничего не скажешь, — пробурчал капитан. — Посылаешь сына в Кристианию, такой расход, а он…

— Должен вам признаться, меня разобрало любопытство, и я отправился с ним в горы!

«Да этот юнец, видно, еще больший сумасброд, чем его папаша! В горы, без дороги! Идти куда глаза глядят!»

— Пять часов мы взбирались по крутому склону, по камням и осыпям. «Нам остается еще небольшой подъем — часика этак на четыре», — сказал мне Гуннар. Не знаю почему, но в горах ноги не знают усталости. Воздух там такой легкий и свежий — кажется, ты купаешься в шампанском… Я просто опьянел. Я мог бы пройтись на руках, и, главное, никому на свете до этого не было бы дела, потому что я был на недосягаемой высоте… Никогда в жизни я не видел такой красоты, какая открылась мне к концу дня, когда мы стояли на самом гребне горы. Кругом только белый, искрящийся снег и темно-голубое небо… Насколько хватает глаз, ярусами громоздятся горы в сказочном ледяном сиянии…

— Ну, чего-чего, а снега у нас, батенька, здесь хватает. На всю долгую зиму дом заносит… Прекрасный белый холодный снег — такой, какой можно только пожелать. Уж мы-то на него вдоволь нагляделись. Лучше вы мне покажите красивую зеленую лужайку или хорошую пашню.

— Мне казалось, что один из каменных великанов, окружавших меня, как бы говорит: «Эх ты, жалкая, тонконогая козявка! Первый порыв ветра снесет тебя с этих ледников, словно клочок бумаги. Если хочешь знать, что такое величие, равняйся на нас».

— Вы как будто сказали, что в прошлом году получили отличие, да?.. А что, если мы попросим сапожника подбить вечером ваши ботинки?

Это предложение было равносильно приглашению переночевать в доме, что, в свою очередь, позволяло отсрочить до завтрашнего утра просьбу о деньгах.

— Вы очень добры, господин капитан, и я не стану отрицать, что это было бы весьма кстати.

— Йёрген, сбегай к сапожнику и скажи ему, чтобы он взялся за эти ботинки, как только подобьет подковки к моим сапогам, в которых я отправлюсь инспектировать дорогу.

«Ого, — подумал Грип, — значит, он уедет из дому завтра утром. Стало быть, мне все же придется еще нынче вечером попросить его одолжить мне деньги. Вот, пожалуй, теперь, когда дочки убирают со стола, я смогу улучить подходящий момент».

Капитан ходил маленькими шагами взад и вперед по комнате.

— Да, да… Да, да… Грип, не хотите ли взглянуть на отличных поросят?

Студент с готовностью вскочил с места.

Прекрасный выход! Он схватил свою шапку.

— У вас их много, господин капитан? — спросил он с видимым интересом.

— Сейчас увидите… Надеюсь, вы не обидитесь, что я поведу вас через кухню… Мы попадем оттуда прямо на задний двор. Видите, там, в лесу, просвет? Мы валили там деревья два года назад, чтобы построить коровник и свинарник.

Капитан вышел во двор с непокрытой головой.

— Марит, Марит! — позвал он. — Тут хотят взглянуть на твоих поросят. Слышишь, Марит, как твои малыши заверещали… Знаете, Грип, с этой капитальной стеной нам пришлось немало повозиться. Ведь здесь было самое настоящее болото. Вот из того ручья сюда стекала вода. А теперь — видите ту дренажную канаву? Земля стала сухой, как порох.

«Теперь или никогда», — решил Грип.

— Глядите, — продолжал капитан, — вся скотина у нас размещена в таком роскошном дворце…

— Все семь далеров? Простите, я хотел сказать — все пять поросят?..

— Что?

— Отец, вот твоя шапка! — крикнул Йёрген, прибежавший из дому. — К тебе пришли двое из Фоссера. Они ждут…

— Ждут, говоришь? Ладно, сейчас. Мы еще только на минуточку заглянем в конюшню.

Там стояли совершенно мокрые Вороной и Гнедой, которых только что распрягли, и шерсть у них была еще жесткой, как всегда после пахоты.

— Неплохое стойло, а? И смотрите, конюшня совсем светлая; когда лошадь отсюда выходит, ее не ослепляет свет во дворе. Эй, Вороной, ты еще не обсох?

Их обдал теплый, уютный запах конюшни, и Грип наконец вымолвил:

— Господин капитан, у меня к вам настоятельная просьба…

— Ула, — крикнул вдруг капитан, — погляди-ка на ясли Гнедого. Щепки! Этого еще не хватало! Неужто он доски грызет?