«Ну что, Настя? Видишь! Теперь, значит, Мы с тобой не одиноки! Вот судьба, вот счастье! Ишь какое, чтоб не сглазить! Бери ж дитя, Настя, Неси в хату, а я съезжу Сам за кумовьями В Городище{180}…» Чудно, право, Бывает меж нами! Один сына проклинает И прочь выгоняет. Другой свечечку, сердешный Потом добывает И, рыдая, ее ставит Перед образами — Нету детей!.. Чудно, право, Бывает меж нами! III Вот три пары на радостях Кумовьев набрали, И мальчика окрестили, И Марком назвали. Растет Марко: старики же Души в нем не чают, Где усадить, где уложить, Хлопочут — не знают. Год проходит. Растет Марко, Дойная корова Живет в холе, в роскошестве. Но вот, черноброва, Молода и белолица, Пришла молодица На тот хутор благодатный Работать проситься. «Что ж? — дед молвит. — Возьмем, Настя!» «Возьмем, Трофим, — нужно ж, Ведь стары мы и хвораем, И дитя к тому же. Хоть подрос Марко немножко, Но все ж таки надо Заботиться о ребенке». «Твоя правда, надо; Век, мне данный, слава богу, И я прожил, знаю, — Уходился. Ну, так как же, Что возьмешь, родная, За труды?» «Да что дадите». «Э, нет, дочка, что ты! Это ж плата за работу, За твою работу. Говорят: кто не считает, Тот не наживает. Вот уж разве так, голубка, Ни ты нас не знаешь, Ни мы тебя. А поживешь, Оглядишься в хате, Да тогда и сговоримся С тобою о плате. Так ли, дочка?» «Ну что ж, ладно!» «Так входи же в хату». Сговорились. Молодица День встречает песней; Словно с паном обвенчалась, Купила поместье. От рассвета до заката И в поле, и в хате, И за скотом ходит Ганна; А вокруг дитяти Так и вьется; в воскресенье И в будни ребенку, Словно мать, головку моет, Ему рубашонку Каждый божий день меняет, Вместе с ним катает Повозочки, а уж в праздник И с рук не спускает. Старики мои дивятся, Богу бьют поклоны… Наймичка же сна не знает, По ночам со стоном Свою долю проклинает, Плачет горько, тяжко; Да никто того не знает, Не слышит бедняжки, Кроме Марка маленького. Да и он не знает, Отчего слезами Ганна Его умывает; Отчего его целует И молится жарко, Сама не съест и не допьет, А накормит Марка. Не знает он. Когда в люльке Порой среди ночи Пробудится, шевельнется, Она сразу вскочит, Крестит его, баюкает, — За стеною слышит, Спит спокойно ли ребенок, Как во сне он дышит. Утром Марко к своей Ганне Ручки простирает — И наймичку с улыбкою Мамой величает… Не знает он. Растет себе, Растет, подрастает. IV Немало лет уже минуло, Воды немало утекло. На хутор горе завернуло И слез немало принесло. Бабусю Настю схоронили И еле-еле отходили Трофима-деда. Пронеслось Несчастье злое и уснуло — На хутор снова благодать Из-за лесов седых вернулась К Трофиму в хату отдыхать. Уже Марко чумакует И осенью не ночует Ни у хаты и не в хате, — Кого-нибудь нужно сватать! Задумался Трофим старый, Спросить Ганну надо б! Да к работнице. А Ганна К королевне б рада Сватов слать: «Марка спросить бы, Ему лучше знать-то». «Ладно, дочка, Марка спросим, Да и станем сватать». Расспросили, столковались, Сватов снарядили. С рушниками к Марку в хату Люди воротились, С хлебом святым, обмененным{181}. В жупане богатом Кралечку нашли такую — Хоть гетману сватай, Так не стыдно. Вот какое Выискали диво. «Спасибо вам! — старик молвит. — А теперь счастливо Довести нам нужно дело До конца бы, люди, — Обвенчать их. Да еще вот: Кто ж матерью будет Посаженой? Нет ведь Насти!..» И заплакал тяжко. Только наймичка у двери За косяк, бедняжка, Ухватилась и застыла. Смолкли в хате люди, Горько наймичка шептала: «Кто ж матерью будет?…» V Время шло. Уж молодицы Каравай месили На хуторе. Отец старый, Не жалея силы, С молодицами танцует, И двор подметает, Да прохожих да проезжих К себе зазывает, Варенухой угощает И на свадьбу просит. Знай бегает — а самого Еле ноги носят. Во дворе и в хате хохот И шум небывалый, И бочонки выкатили С громом из подвала. Прибирают, пекут, варят… Да только чужие. Где же Ганна? На святое Богомолье в Киев Пошла она. Молил старый. Просил Марко слезно Матерью быть посаженой. «Нет, Марко! Как можно! Я же наймичка, — неловко Сидеть-величаться Мне на свадьбе… Станут люди Над тобой смеяться. Пусть господь вам помогает! Пойду помолюсь я Святым в Киеве, а там уж Домой ворочуся В вашу хату, коль примете. Пока будут силы, Потружусь я…» С чистым сердцем Крестом осенила Марка Ганна… Заплакала И вышла в ворота. Зашумела свадьба в доме, И пошла работа Музыкантам и подковкам, Столы поливают Варенухою. А Ганна Бредет, ковыляет. Пришла в Киев, у мещанки Стала, поселилась, Нанялась носить ей воду — Денег не хватило, Чтобы отслужить молебен. Носила, носила, Заработала немного И в лавре купила Марку шапочку святую С Ивана святого, Чтоб голова не болела У Марка родного. И колечко от Варвары Невестке достала И, всем святым поклонившись, Домой возвращалась. Возвратилась. Катерина И Марко встречают За калиткой, ведут в хату И за стол сажают; Напоили, накормили, Про путь расспросили, Ей в горнице Катерина Постель постелила. «За что они меня любят? За что почитают? О боже мой милосердный, Может, они знают… Может, они догадались… Нет, не догадались — Они добрые…» И Ганна Тяжко зарыдала. VI Трижды речка замерзала И трижды вскрывалась; Трижды в Киев работницу Катря провожала, Как мать свою. И в четвертый Ее проводила До кургана в поле чистом И бога молила, Чтоб скорее возвращалась, А то пусто в хате, Словно мать ушла куда-то, Покинула хату. В воскресный день после пречистой — После успенья, дед Трофим, Надевши брыль, в сорочке чистой Сидел у хаты. Перед ним Играл с собакой внучек малый, А внучка, в кофту нарядясь В Катрусину, как бы пришла Проведать дедушку. Смеясь, Старик с шалуньей говорил, Как с настоящей молодицей: «А что же ты без паляницы? Иль по дороге кто стащил? Или забыла взять из хаты? А может, вовсе не пекла? Э, стыдно как! Ну, хороша ты!..» Вдруг — глядь! — работница вошла Во двор. Со стариком внучата Бегут встретить свою Ганну. «А Марко?» — в тревоге Деда спрашивает Ганна. «Все еще в дороге». «А я нынче утомилась, Дошла к вам насилу. Не хотелось на чужбине Ложиться в могилу! Только б Марка мне дождаться… Так тяжко вдруг стало!» И внукам из узелочка Гостинцы достала — Дукатики, и крестики, Да бусы цветные Яриночке, да из фольги Образки святые; Карпу глиняную птичку И лошадок пару, И четвертый уже перстень От святой Варвары Катерине. Деду свечки Из воска святого, Лишь себе с Марком подарка Ганна никакого Не принесла, не купила, Денег не хватило, А работать не могла уж. «А тут где-то было Полбубличка!» По кусочку Детям раздавала. VII Вошла в хату. Катерина Ей ноги помыла И полдничать усадила. Не до того было Старой Ганне. «Воскресенье Когда?» — вдруг спросила. «Через день». — «Молебен нужно Справить — помолиться Николаю-чудотворцу, Вынуть бы частицу, — Что-то долго Марка нету… Сохрани нас боже, — Он в пути не заболел ли, Вернуться не может?» Заплакала работница, Еле-еле встала Из-за стола. «Катерина! Не та уж я стала: Состарилась, силы нету На ноги подняться. Тяжко, Катря, в чужой хате Смерти дожидаться». Захворала, несчастная. Уж и причащали И соборовали Ганну, Да легче не стало. Возле хаты Трофим старый Как убитый бродит. Катерина ж от болящей На шаг не отходит; День и ночь она над Ганной Очей не смыкает, А сычи на крыше ночью Худое вещают. Ни минуты болящая Покоя не знает, Все расспрашивает Катрю: «Катруся родная! Что, Марко не воротился? Ох, если б я знала, Что дождусь его, увижу, Может, легче б стало». VIII Идет Марко с чумаками. Идет, распевает, Не спешит, волов пастися В степи отпрягает. Везет Марко Катерине Сукна дорогого. Шелком шитый пояс красный Для отца седого. Красный с белою каймою Платочек для Ганны, А еще ей на очипок Парчи златотканой. А для деточек сапожки, Фиг и винограду, А всем вместе им — красного Вина из Царьграда Ведра три везет в бочонке, Доброй икры с Дона, — Всего везет, да не знает, Что творится дома. Идет Марко, не горюет. Пришел — слава богу! И ворота отворяет, И молится богу. «Слышишь ли ты, Катерина? Марко воротился! Беги встречать. Скажи ему, Чтоб поторопился!.. Слава тебе, Христе-боже! Дождалась насилу!» — И Отче наш тихо-тихо, Как сквозь сон, твердила. Старик волов распрягает И ярма снимает Узорные. А Катруся Марка обнимает «Где же Ганна? Не спросил я Про нее ни слова… Да жива ли?» «Жива, Марко, Только нездорова, Худо ей. Пойдем скорее, Пока распрягает Отец. Давно тебя, Марко, Ганна ожидает». Пошел Марко с Катериной И стал у порога Испуганный… Ганна шепчет: «Слава… слава богу! Иди, Марко… Слышишь, Катря, Ты выйди, родная: Расспросить его должна я, Поведать, что знаю». Тихо вышла Катерина, А Марко к постели Подошел и наклонился. Ганна молвит еле: «Марко, в лицо погляди мне, Видишь, какой стала. Я не Ганна, не наймичка, Я…» И замолчала. Марко плакал и дивился, Вновь глаза открылись, Грустно, грустно поглядела — Слезы покатились. «Прости меня. В чужой хате Свой век прожила я… Прости меня… я, сыночек, Твоя мать родная». И умолкла… Марко обмер, Земля содрогнулась. Очнулся он… к ней — к родимой, А мать уж заснула! 13 ноября 1845 в Переяславе
[1860]
Кавказ
Перевод П. Антокольского
Искреннему моему Якову де Бальмену{182}
Кто даст главе моей воду и
очесем моим источник слез,
и плачуся и день и нощь о побиенных.
Иеремии, глава 9, стих 1 За горами горы, тучами повиты, Засеяны горем, кровию политы. Спокон веку Прометея Там орел карает, Что ни день долбит он ребра, Сердце разбивает. Разбивает, да не выпьет Крови животворной — Вновь и вновь смеется сердце И живет упорно. И душа не гибнет наша, Не слабеет воля, Ненасытный не распашет На дне моря поля. Не скует души бессмертной, Не осилит слова, Не охает славы бога, Вечного, живого. Не нам с тобой затеять распрю! Не нам дела твои судить! Нам только плакать, плакать, плакать И хлеб насущный замесить Кровавым потом и слезами. Кат издевается над нами, А правде — спать и пьяной быть. Так когда ж она проснется? И когда ты ляжешь Опочить, усталый боже, Жить нам дашь когда же? Верим мы творящей силе Господа-владьши. Встанет правда, встанет воля, И тебя, великий, Будут славить все народы Вовеки и веки, А пока — струятся реки… Кровавые реки! За горами горы, тучами повиты, Засеяны горем, кровию политы. Вот там-то милостивцы мы Отняли у голодной голи Все, что осталось, — вплоть до воли, — И травим… И легло костьми Людей муштрованных немало. А слез, а крови? Напоить Всех императоров бы стало. Князей великих утопить В слезах вдовиц. А слез девичьих, Ночных и тайных слез привычных, А материнских горьких слез! А слез отцовских, слез кровавых! Не реки — море разлилось, Пылающее море! Слава Борзым, и гончим, и псарям, И нашим батюшкам-царям Слава! Слава синим горным кручам, Подо льдами скрытым. Слава витязям великим, Богом не забытым. Вы боритесь — поборете, Бог вам помогает! С вами правда, с вами слава И воля святая! Чурек и сакля — все твое, Не выпрошенное мольбами, За хлеб, за жалкое жилье Не окуют тебя цепями. У нас же… Грамотеи мы, Читаем господа глаголы!.. И от казармы и тюрьмы Вплоть до высокого престола Мы ходим в золоте — и голы. К нам в обученье! Мы сочтем, Научим вас, хлеб-соль почем, Мы христиане; храмы, школы, Вся благодать, сам бог у нас! Глаза нам только сакля колет; Зачем она стоит у вас, Не нами данная; и то, Что солнце светит нам бесплатно, Не нами сделано! зато Чурек не кинем вам обратно, Как псам! И хватит. Мы не турки — Мы христиане. В Петербурге Мы малым сыты!.. А зато Когда б вы с нами подружились, То многому бы научились! У нас же и простор на то, — Одна сибирская равнина… А тюрем сколько! А солдат! От молдаванина до финна На всех языках все молчат; Все благоденствуют! У нас Святую Библию читает Святой чернец и поучает, Что царь свиней когда-то пас{183}, С женой приятеля спознался, Убил его. А как скончался, Так в рай попал! Вот как у нас Пускают в рай! Вы не учены, Святым крестом не просвещены. Но мы научим вас!.. Кради, Рви, забирай — И прямо в рай, Да и родню всю приводи! Чего мы только не умеем? Считаем звезды, гречку сеем, Браним французов. Продаем Или за карточным столом Проигрываем крепостных — Людей крещеных… но простых. Мы не плантаторы! Не станем Мы краденое покупать, Мы поступаем по закону! По апостольским заветам, Любите вы брата, Суесловы, лицемеры, Господом прокляты! Возлюбили вы не душу — Шкуре братней рады. И дерете по закону: Дочке на наряды, На житье сынкам побочным, Жене на браслетки, А себе на что, не знают Ни жена, ни детки! За кого же был ты распят, Сын единый божий, В искупленье нам? За слово Истины?… Иль, может, Чтоб глумленье не кончалось? Так оно и сталось! Часовни, храмы, да иконы, И жар свечей, и мирры дым, И перед образом твоим Неутомимые поклоны. За кражу, за войну, за кровь Ту братскую, что льют ручьями, — Вот он, даренный палачами, С пожара краденный покров!.. Просветились! И решаем Свет открыть и этим Показать им солнце правды — Сим незрячим детям! Все покажем! Только дайтесь В руки нам, и тут же — Как прочнее строить тюрьмы, Плесть нагайки туже, Кандалы ковать, носить их В сибирскую стужу, — Все поймете, лишь отдайте Родимые взгорья. Остальное мы забрали — И поле и море! И тебя загнали, друг и брат единый, Яков мой хороший! Не за Украину — За ее тирана довелось пролить Столько честной крови. Довелось испить Из царевой чаши царевой отравы! Друг мой незабвенный, истинный и правый! Ты на Украине душою витай, Вместе с казаками мчись над берегами, Старые курганы в степи озирай. Закрепи слезами дружбу с казаками, Меня из неволи в степи поджидай. А покуда — мои думы, Лютые невзгоды, Буду сеять я. Пусть крепнут В споре с непогодой. Украинский тихий ветер Принесет с росою К дорогому другу думы Братскою слезою. И когда на них ты взглянешь И читать их станешь, Вновь курганы, степи, горы И меня помянешь. 18 ноября 1845
в Переяславе
И мертвым, и живым, и нерожденным землякам моим, на Украине и не на Украине сущим, мое дружеское послание
Перевод В. Державина
Аще кто речет, яко люблю бога,
а брата своего ненавидит, ложь есть.
Соборное послание Иоанна, гл. 4, ст. 20 И темнеет, и светает, И ночь наступает. Люд, измученный работой, И все засыпает. Лишь я плачу, как проклятый, Дни и ночи сидя На распутьях многолюдных. И никто не видит Слез моих! Ослепли, видно, Не слышат — не знают; Святой правдою торгуют, Цепь на цепь меняют, Насмехаются над богом, — В ярмо запрягают Человека. Пашут горе, Бедой засевают, Что ж вырастет? Погодите, Увидите всходы! Опомнитесь! Спохватитесь, Нелюди, юроды! Поглядите на рай тихий, На мать-Украину, Полюбите чистым сердцем И ее руины! Сбросьте цепи, станьте снова Братьями, а где-то На чужбине не ищите Того, чего нету И на небе, а не только Что на чужом поле. В своем доме — своя правда. И сила, и воля. Другой нигде нет Украины, Нигде другого нет Днепра. А вы? Вы рветесь на чужбину Искать великого добра, Добра святого. Воли! Воли! И братства братского! Нашли. Несли, несли с чужого поля И на Украину принесли Великих слов запас немалый — И все тут. Вы кричите всем, Что бог вас создал не затем, Чтоб вы неправде поклонялись! Чем были вы, тем и остались, Вы гнетесь. С тех, кто слеп и нем, Дерете с братьев гречкосеев Три шкуры вживе… и опять Спешите к немцам поскорее За правдою!.. Вот если б взять И скарб свой вы могли с собою, Добытый кражей с давних пор, Тогда б остался сиротою Днепр со святой семьею гор! О, если б вы больше к нам не возвращались, А сдохли, забившись в чужие углы! Не плакали б дети, мать бы не рыдала, Не слышали б вашей на бога хулы. Дыханьем воздух вы б не отравляли В степях, что свободны, чисты и светлы, И люди б не знали, что вы за орлы. Они бы с презреньем на вас не кивали. Опомнитесь! Будьте люди, Иль горе вам будет. Скоро разорвут оковы Скованные люди. Суд настанет, грозной речью Грянут Днепр и горы! Детей ваших кровь польется В далекое море Сотней рек. Вам ниоткуда Помощи не будет: Брат от брата отречется, Сын про мать забудет; И дым тучею закроет Солнце перед вами, И прокляты вы будете Своими сынами! Умойтеся! Образ божий Грязью не поганьте, Дурь в голову детям вашим Вбивать перестаньте, Что они — паны по крови: Мужицкое око Им заглянет прямо в душу Глубоко! Глубоко! Чья на вас надета шкура, Дознаются люди, — И немудрые премудрых Навеки осудят! Когда б учились вы, как надо, И мудрость бы была своя. А то залезть на небо рады: «И мы — не мы, и я — не я, И все-то видел, все-то знаю, И нет ни ада, и ни рая, И бога нет, есть только я. Да куцый немец с постной рожей, И больше никого…» — «Добро же! А кто ж ты сам?» «Пускай немец Скажет; мы не знаем». Так-то учитесь вы, в чуждых Странах разъезжая! Немец скажет: «Вы монголы!» «Монголы, монголы!» Золотого Тамерлана Внуки, только голы! Немец скажет: «Вы славяне!» «Славяне? Какие?» Славных прадедов великих Потомки дрянные! Изучаете Коллара{184} Изо всей-то силы, И Шафарика, и Ганку И в славянофилы Так и претесь. Все языки Славян изучили, О своем же, о природном, Языке забыли. Будет время — и свой вспомним, Коль немец укажет Да историю сначала Нашу нам расскажет. Тут-то мы распетушимся!.. И распетушились По немецкому указу: Так заговорили, Что не понял даже немец, Учитель великий, Где уж тут понять народу! А шуму, а крику! «И гармония и сила, Музыка — и полно. А история! Поэма Народности вольной! Что там Рим? Какие Бруты{185}? Жалкое явленье… Те Коклесы{186}, Бруты — мусор С нашими в сравненье! У нас воля вырастала, Днепром умывалась, Под голову горы стлала, Степью укрывалась!» Кровью она умывалась, Спать ложилась, плача, На обкраденные трупы, На тела казачьи! Еще раз пересмотрите, Прочитайте снова Книгу славы. Да читайте От слова до слова; Все проверьте: и все титлы, И все запятые, И тогда себя спросите: Кто же мы такие? Чьи мы дети? Кем? За что мы Закованы в путы?… И увидите, какая Цена вашим Брутам. Рабы, холопы, грязь Москвы, Варшавский мусор ваши паны, — И гетманы и атаманы! Так чем вы чванитеся, вы! Сыны сердешной Украины! Что ловко ходите в ярме, Ловчее, чем отцы ходили?! Не чваньтесь: с вас дерут ремень, Ну, а из них и жир топили. Иль гордитесь, что казаки Веру защитили? Что в Синопе, в Трапезунде{187} Галушки варили? Правда, вам лишь не досталось Ни капли, ни крошки, А на Сечи мудрый немец Вырастил картошку{188} И вам продает. Берите, Ешьте на здоровье, Прославляйте Запорожье! А чьей жаркой кровью Та земля была полита, Что картошку родит, — Все равно вам, лишь бы овощь Росла в огороде! А хвалитесь, что когда-то Польшу повалили! Правда ваша: пала Польша И вас раздавила! Так вот как кровь пришлось отцам Лить за Москву и за Варшаву И дать в наследство сыновьям И цепи, и былую славу! Доборолась Украина… И за что страдает: Хуже ляха свои дети Ее распинают. Вместо пива праведную Кровь из ребер точат; Просветить хотят сыночки У матери очи Современными огнями. Чтобы шла за веком, Шла за немцами слепая Бедная калека. Что ж, ведите, указуйте Путь! А мать родная Пусть прозреет, сыновей тех Новых узнавая. Указуйте! И не бойтесь — Наградит вас честно За науку мать родная: Слепота исчезнет В глазах ваших ненасытных; Увидите славу, Вживе славу ваших дедов И отцов лукавых. Так не лгите ж сами себе! Учитесь, читайте — И чужому научайтесь, II свое познайте, Кто про мать свою забудет, Того бог карает, Того собственные дети В хату не пускают, И чужие прогоняют. Не найдется злому На всей земле бесконечной Ни ласки, ни дома. Тяжело мне, только вспомню Печальные были Дедов наших. Что мне сделать, Чтоб о них забыл я? Я бы отдал за забвенье Жизни половину. Такова-то наша слава, Слава Украины. И вы также прочитайте, Чтоб неспящим снились Все неправды, чтоб могилы — Курганы раскрылись Перед вашими глазами, Чтоб вы расспросили Мучеников: где, какого И за что убили? Обнимите ж меньших братьев, Как братья родные, — Мать пусть ваша улыбнется За века впервые! Всех детей своих обнимет Твердыми руками И деточек поцелует Вольными устами, И забудется позора Давняя година, Оживет иная слава, Слава Украины, И свет ясный невечерний Тихо засияет… Обнимитесь, братья мои, Прошу, умоляю! 14 декабря 1845
Вьюнища
Холодный Яр
Перевод Ал. Дейча
{189} Каждому свои напасти, Да и мне нет счастья, Хоть не свои, а пришлые, Но все же напасти. К чему, скажем, вспоминать бы, Что давно минуло, Будить старое, былое! Ладно, что заснуло, Взять хоть этот Яр; ведь ныне К дикому оврагу Даже тропки не осталось; Кажется, и шагу Там никто вовек не делал, А вспомнишь — путь старый От монастыря Матрены До страшного Яра. В Яру этом гайдамаки Лагерем стояли, Самопалы проверяли, Копья заостряли. Шли туда по всем дорогам, Будто с креста сняты, Отец с сыном и брат с братом Для страшной расплаты, Чтобы сгинул лях жестокий От того удара. Где же ты, идущий к Яру Путь широкий, старый? Сам зарос ты лесом темным Или засадили Палачи другие, чтобы Люди не ходили За советом, что им делать С добрыми панами, Людоедами — со злыми Новыми врагами? Вам не скрыть пути! Над Яром Зализняк витает И на Умань взор бросает, Гонту поджидает. Вы не прячьте, не топчите Святого закона, Не зовите преподобным Лютого Нерона{190}. Вы святой войны царевой Не кичитесь славой. Ведь вы сами не знаете Царских дел кровавых. А кричите, что кладете И душу и шкуру За отечество!.. Ей-богу, Овечья натура; Дурень шею подставляет, Сам за что не зная, Да еще бесчестит Гонту — Вот ведь мразь какая! «Гайдамаки — не воины, Разбойники, воры, Пятно в нашей истории…» Врете, людоморы! За святую правду-волю Разбойник не встанет, Не раскует народ темный, Что вами обманут И закован; не зарежет Лукавого сына; Не отдаст живое сердце Он за Украину! Нет! Вы сами разбойники, Хищные вороны! По какому праведному, Святому закону И народом замученным, И землей, всем данной, Торгуете? Берегитесь: Грянет долгожданный Грозный суд!.. Детей дурачьте, Темный люд убогий, Самим себе, чужим лгите, Но не лгите богу. Знайте: в светлый день над вами Разразится кара, Снова запылает пламя Холодного Яра. Вьюнища
17 декабря 1845
Псалмы Давида
Перевод Л. Вышеславского
{191}
1 Не явится муж блаженный В совет нечестивых И не встанет на путь злого, С ним не вспашет нивы. По закону господнему Его дух и воля Мужаются, и станет он — Как на добром поле Над водою окрепшее Древо зеленеет, Все в плодах. Вот так и муж тот В добром своем зреет. От лукавых, нечестивых И след исчезает, Как от пепла, что по свету Ветер развевает. И не встанут с праведными Злые из могилы. Дела добрых возродятся, Дела злых погибнут. 12 Ты ли меня, боже милый, Навек забываешь? От меня свой взор отводишь, Меня покидаешь? Доколь буду мучить душу, В тоске изнывая? Доколь будет враг мой лютый, На меня взирая, Усмехаться?… Спаси душу И сердце живое, Да не скажет хитрый недруг; «Одолел его я». И все злые посмеются, Коль упаду в руки, В руки вражьи. Спаси меня От смертельной муки, Спаси меня, помолюся И воспою снова Твои блага чистым сердцем, Псалмом тихим, новым. 43 Про твою, всесильный боже. Мы слышали славу, Нам рассказывают деды О грозном, кровавом Давнем веке, как своею Твердою рукою Развязал ты наши руки И покрыл землею Трупы ворогов. И силу Твою восхвалили Твои люди, и в покое, В достатке зажили, Славя господа!.. А ныне Покрыл еси снова Ты людей своих позором, — И наш недруг новый На заклание нас гонит, Как овец!.. Без платы И без цены ты нас отдал Недругам проклятым; Покинул нас на смех людям, В насмешку соседям, Покинул нас, яко в притчу Неразумным людям. И кивают, усмехаясь, На нас головами, И каждый день перед нами — Стыд наш перед нами. Обмануты, замучены, В путах умираем. Не молимся чужим богам, А к тебе взываем: «Отведи от нас, спаситель, Вражью руку злую! Силу первую разбил ты, Разбей и вторую, Что еще страшней!.. Встань, боже, Спать тебе доколе, От слез наших отрекаться, Забывать о горе! Смирилася душа наша, Жить тяжко в оковах! Помоги восстать нам, боже, На деспота снова». 52 Речь свою ведет безумный, Бога отрицая, В беззаконье он скудеет, Благости не зная, А бог смотрит: есть ли еще Взыскующий бога? Нет творящего святое, Нет сердца святого! Когда они, покрытые Грехами, прозреют? Едят людей вместо хлеба, Веры не имеют. Там боятся, пугаются, Где бед и не будет. Так самих себя боятся Лукавые люди. Кто ж пошлет нам спасение, Вернет правду-долю? Бог когда-нибудь поможет, Разобьет неволю. Восхвалим же тебя, боже, Дыханием всяким; Возрадуется Израиль И святой Иаков{192}. 53 Боже, спаси, суди меня Ты по своей воле. Молюсь, господи, внуши им Уст моих глаголы. Топчет душу мою сила Черная, чужая, Не зрит бога над собою, Что творит — не знает. А господь мне помогает И обороняет, Людям злым взамен неправды Правду возвращает. Помолюсь тебе я, боже, Сердцем одиноким И взгляну на силу злую Незлым моим оком. 81 Меж царями-судиями На вече великом Стал судьей земным владыкам Небесный владыка «Доколь вам грабить и лукавить. Доколе кровь вам проливать Людей убогих? А богатым Судом неправым помогать? Вдове убогой помогите И прогоните — темноту От сирых, тихих; сироту Не осудите, защитите От злобы жадных!» Не хотят Прозреть, развеять тьму неволи, — И всуе господа глаголы, И всуе плачет вся земля. Цари, рабы — все равные Сыны перед богом; Вы умрете, князь умрет ваш И ваш раб убогий. Встань же, боже, суди землю И судей лукавых. На всем свете твоя правда, И воля, и слава. 93 Господь бог лихих карает — Душа моя знает. Встань же, боже, твою славу Гордый оскверняет. Вознесись же над землею Высоко, высоко, Закрой славою своею Незрячее око. Доколь злобой сонм лукавых, Господи, доколе — Будет хвастать? Твои люди Во тьме и неволе Закованы… Добро твое В крови потопили, Зарезали прохожего, Вдову задушили И сказали: «Не зрит господь, Ниже сие знает». Вразумитесь, немудрые: Кто мир озирает, Тот и сердце ваше знает, И род ваш лукавый. Дивитесь делам его, Его вечной славе. Благо тому, кого господь Карает меж нами, Не пускает, пока злому Выроется яма. Господь своих людей любит, Любит, не оставит, Ждет, пока святая правда Перед ними встанет. Кто б меня от злых, лукавых Спас, обороняя? Если бы не божья помощь, То душа б живая Во тьме ада потонула, Проклятая светом. Ты мне, боже, помогаешь Жить на свете этом. Ты радуешь мою душу И сердце врачуешь; И пребудет твоя воля И труд твой не всуе. Свяжут праведную душу И добро осудят. А мне господь убежищем, Заступником будет, И воздаст им за дела их, На них громом грянет, Их погубит, и их слава Их позором станет. 132 Есть ли что лучше, краше в мире, Чем вместе трудиться, С братом добрым добро править И добром делиться? Словно миро, что пахучей, Чистою росою На бороду Аарона{193} Стекает порою Иль на ризы драгоценной Шитые узоры; Или росы ермонские, Нам радуя взоры, Ниспадают на святые Сионские{194} горы, Творя добро разным тварям, И земле, и людям, — Так и братьев своих добрых Господь не забудет, Воцарится в доме тихом, В семье дружной, светлой, И пошлет им счастье-долю На многие лета. 136 На потоках Вавилонских, Под вербами в поле, Сидели мы плакали В далекой неволе, И на вербы повесили Органы глухие, И, смеясь, нам говорили Едомляне злые: «Спойте песню вашу, может, Мы тоже заплачем, Или же вы нашу спойте, Невольники наши». Какую же будем петь мы? Здесь, на чужом поле, Не поется веселая В далекой неволе. Если я забуду стогны Иерусалима, Забвен буду, покинутый, Рабом на чужбине. И язык мой онемеет, Высохнет, лукавый, Если помянуть забуду Тебя, наша слава! И господь наш вас помянет, Едомские дети, Как кричали вы: «Громите! Жгите! В прах развейте! Сион святой!» Вавилона Смрадная блудница! Тот блаженен, кто заплатит За твою темницу! Блажен, блажен! Тебя, злую, В радости застанет И ударит детей твоих О холодный камень! 149 Псалом новый господу мы И новую славу Воспоем честным собором, Сердцем нелукавым; Во псалтыри и тимпаны Грянем, воспевая, Как карает бог неправых, Правым помогая. Преподобные во славе И на тихих ложах Радуются, славословят, Хвалят имя божье. И мечи, мечи святые Им вложены в руки Для отмщения неверным И людям в науку. Закуют царей кровавых В железные путы. Им, прославленным, цепями Крепко руки скрутят, И осудят губителей Судом своим правым, И навеки встанет слава, Преподобным слава. 19 декабря 1845
Вьюнища
Маленькой Марьяне
Перевод В. Звягинцевой
{195} Расти, расти моя пташка, Мой мак нераскрытый! Расцветай, цвети, покуда Сердце не разбито, Пока люди не добрались До тихой долины, Доберутся — насмеются, Иссушат да кинут. И ни годы молодые, Что красой повиты, Ни карие твои очи, Что слезой омыты, Ни девичье твое сердце Кротостью глубокой Не разжалобят, не тронут Несытого ока. Люди сыщут и погубят И тебя, родная, Кинут в омут… и погибнешь, Бога проклиная. Не цвети ж, цветок мой вешний, Вешний, нераскрытый, Увядай скорей, покуда Сердце не разбито. 20 декабря 1845
Вьюнища
«Проходят дни, проходят ночи …»
Перевод Н. Ушакова
* * * Проходят дни, проходят ночи, Проходит лето. Шелестит Лист пожелтевший; гаснут очи, Заснули думы, сердце спит. И все заснуло… И не знаю, Живу ли я, иль доживаю, Или по свету так влачусь, Ведь уж не плачу, не смеюсь… Доля, где ты? Доля, где ты? По тебе тоскую! Если доброй жалко, боже, Дай хоть злую, злую, Но не дай спать ходячему. Спать, не просыпаться И гнилою колодою По свету валяться. Дай мне жить, дай жить всем сердцем. Чтоб людей любило, А не дашь… так — злости, чтобы Мир испепелила! Страшно быть в оковах, страшно Умирать в неволе, Но страшней, куда страшнее Спать на вольной воле — Умереть и не оставить Ни следа на свете, Чтобы люди — жил ли, не жил — Не смогли ответить!.. Доля, где ты? Доля, где ты? По тебе тоскую! Если доброй жалко, боже, То дай злую! злую! 21 декабря 1845
Вьюнища
Три года
Перевод П. Панченко
{196} И день — идет и не идет, А года стрелою Пролетают, забирают Доброе с собою, Добрые уносят думы, Сердце разбивают О холодный, острый камень, Аминь распевают, Аминь всему веселому Отныне до века, И бросают на распутье Слепого калеку. Незаметные три года Даром пролетели, Но немало мне худого Причинить успели. Бедное, опустошили Сердце молодое, Погасили все доброе, Разожгли все злое. Лютым холодом, морозом Ту думу сковало, Что в московскую дорогу Катрю провожала, Что молилась с казаками В турецкой неволе И звезду мою, Оксану, Счастливую долю, Горючими умывала… Пока не подкрались Злые годы да все это Сразу не украли. Горько, тяжело утратить Родителей милых, Жаль супругу молодую Опускать в могилу, Тяжело растить, лелеять, Братья мои, братья, Малых деток неумытых В не топленной хате — Горе им, но как же горько Глупому такому, Что женой обзаведется, А она другому За три гроша продается Да еще смеется. Вот где горе! Вот где сердце Тотчас разорвется! Вот такое злое лихо И со мною было: Сердце людям доверяло И людей любило, И они его встречали, Хвалили, ласкали… А года тихонько крались, Слезы осушали, Слезы искреннего сердца; И прозрели очи У меня тогда… Как глянул — Молвить нету мочи! Вкруг меня не люди — змеи, Только змеи злые… И высохли мои слезы, Слезы молодые. И теперь я свое сердце Ядом злым врачую, Не пою теперь, не плачу, А совой кричу я. Так-то, люди. Поступайте, Как вы там хотите: То ли громко осуждайте, То ль тайно хвалите Мои думы, будь как будет, Не вернутся снова Мои годы молодые, Веселое слово Не вернется… И я сердцем К вам не возвращуся. И не знаю, где я буду И где я приткнуся, Кто поговорит со мною, Кого успокою, Перед кем родные думы, Не боясь, открою? Думы мои! Годы мои, Три тяжелых года. Кто ж детей моих пригреет — Злых и невеселых? Не ищите, где погреться, Спите дома, дети… Я ж собрался встретить новый, Год четвертый встретить. Здравствуй, в свитке прошлогодней Новый год! Четвертый! Что несешь ты Украине В котомке потертой? «Благоденствие, что бедным С манифестом снится»{197}. Ну что ж, иди, да не забудь Нужде поклониться. 22 декабря 1845
Вьюнища
Завещание
Перевод А. Твардовского
Как умру, похороните На Украине милой, Посреди широкой степи Выройте могилу, Чтоб лежать мне на кургане, Над рекой могучей, Чтобы слышать, как бушует Старый Днепр под кручей. И когда с полей Украины Кровь врагов Постылых Понесет он… вот тогда я Встану из могилы — Подымусь я и достигну Божьего порога, Помолюся… А покуда Я не знаю бога. Схороните и вставайте, Цепи разорвите, Злою вражескою кровью Волю окропите. И меня в семье великой, В семье вольной, новой, Не забудьте — помяните Добрым, тихим словом. 25 декабря 1845
в Переяславе
Лилея
Перевод М. Комиссаровой
{198} «За что меня, как росла я, Люди не любили? За что меня, как выросла, Бедную, убили? За что они теперь меня В дворцах привечают, Царевною называют, Очей не спускают С красоты моей? Дивятся, Меня ублажают! Брат мой, цвет мой королевский{199}, Ответь, умоляю!» «Я, сестра моя, не знаю», — И, сестру жалея, Королевский цвет склонился; Наклонился, рдея, Он к белому, поникшему Личику лилеи. И заплакала лилея Росою-слезою… Заплакала и сказала: «Братец мой! С тобою Мы давно друг друга любим, А не рассказала, Как была я человеком, Сколько я страдала… Мать моя… о чем она, О чем так скорбела, На меня, на свою дочку, Смотрела, смотрела И плакала… Я не знаю, Мой любимый братец, Кто принес ей столько горя? Я была дитятей, Я играла, забавлялась, А она все вяла Да нашего злого пана Кляла-проклинала. И умерла… А меня пан Воспитал, проклятый. Я росла и подрастала В хоромах, в палатах И не знала, что я дочка, Дочь его родная. Пан уехал в край далекий, Меня покидая. И прокляли его люди, Хоромы спалили… А меня, за что — не знаю, Убить не убили, Только длинные мне косы Остригли, накрыли Меня, стриженую, тряпкой, Еще и смеялись. А евреи и те даже На меня плевали. Так-то вот на свете, брат мой, Со мной поступали. Молодого, короткого Мне дожить не дали Люди веку. Умерла я Зимою под тыном, А весною расцвела я Цветком при долине, Цветком белым, как снег белым! Лес развеселила. Зимой люди… о, боже мой! В хату не пустили. А весною, словно диву, Мне они дивились, Я девушек украшала, И для них я стала Лилеею-снегоцветом; И я расцветала И по рощам, и в теплицах, И по светлым залам. Скажи ты мне, милый братец, Королевский цветик, Зачем же бог меня сделал Цветком на сем свете? Чтоб людей я веселила, Тех, что погубили И меня и мать?… Всещедрый, Святой боже милый!..» И заплакала лилея, И, ее жалея, Королевский цвет склонился; Наклонился, рдея, Он к белому, поникшему Личику лилеи. [Киев, 25 июля 1846]
[Нижний Новгород, 6 марта 1858]
Русалка
Перевод В. Инбер
«Родила меня родная В палатах красивых И сошла со мною ночью Вниз к Днепру с обрыва. И в Днепре она купала Меня темной ночкой, Поучала: «По теченью Плыви, моя дочка. Да выплывай русалкою. Завтра, среди ночи, Я выведу гулять пана, Ты и защекочешь Того пана, моя радость: Пускай не смеется Надо мною, молодою, Пускай пьет-упьется Не моими кровь-слезами — Синею водою Днепровскою… Пусть гуляет С дочкою, с тобою. Плыви ж, моя родимая, Моей дочки малой Не обидьте, волны! волны!» — Да и зарыдала — Убежала. А я плыла, Гонима волною. Пока сестры не встретили, Не взяли с собою… Уж неделя, как расту я, С сестрами гуляю. В час полуночный из дому Отца поджидаю. А быть может, как бывало Под тем грешным кровом, С паном любится-пирует Мать родная снова?…» Тут умолкла русалочка И в Днепре плеснулась, Как плотичка. Только ветка Тихо покачнулась. Что-то матери в богатых Не спится палатах: Пана Яна нету дома. Тоскою объята — Вышла, подошла к обрыву, Вспомнила тут дочку, Как купала, не молчала, Дитя поучала. Ну, да что об этом думать! Что прошло, то сплыло. И пошла к себе в палаты, Да не тут-то было! Не опомнилась — догнали Ее водяницы, Да как начали, как стали С ней играть-возиться. Радешеньки, что поймали, — Вот была потеха! Под конец швырнули в невод… Что тут было смеха! Одной только русалочке Было не до смеха. [Киев, 9 августа 1846]
[Нижний Новгород, 6 марта 1858]
