Вот на что Катрусе — дивчата, смотрите, Глаза пригодились, — слезы проливать! Кайтесь-зарекайтесь, учитесь, живите, Чтоб не довелося москаля искать, Чтобы не блуждать вам, как она блуждает… Не спрашивать после — за что осуждают, За что не пускают в хату ночевать. Что же спрашивать напрасно, Люди разве знают; Когда сам господь карает, И они карают… Люди гнутся, словно лозы, Куда ветер веет. Сиротине солнце светит (Светит, да не греет), Но и солнце б люди скрыли, Если б сил хватило, — Чтоб сироте не светило Да слез не сушило. А за что, отец небесный, Такая награда? В чем бедняга провинилась? Чего людям надо? Чтобы плакала, томилась… Не плачь, Катерина! Горьких слез не лей при людях, Терпи, сиротина! А чтоб личико не блекло С черными бровями, До зари в лесу дремучем Умойся слезами! Умоешься — не увидят И не насмеются; И вздохнет свободней сердце, Пока слезы льются. Вот какое горе может повстречаться: Поиграл и бросил Катрусю москаль. Недоля не видит, к кому приласкаться, А люди хоть видят, да людям не жаль: «Пускай, мол, от горя погибнет дивчина, Коли не умела себя уважать». Глядите ж, дивчата, чтоб в злую годину И вам москаля не пришлось бы искать! Где же Катря бродит? Под забором ночевала, До зари вставала. До Москвы дойти спешила — Вдруг зима настала. Свищет вьюга-завируха, Тяжко Катерине: В рваной свитке, в лаптях старых На морозе стынет. Идет, смотрит Катерина — Что-то там мелькает… Москали, наверно, едут… Сердце замирает. Полетела им навстречу: «Может быть, видали, Где Иван мой чернобровый?» «Не знаем!» — сказали. Насмехаются над нею, Шутят, озоруют: «Ай да баба! Ай да наши! Хоть кого надуют!» Поглядела Катерина: «Ой вы, люди, люди!.. Успокойся, мой сыночек! Что будет, то будет. Побредем с тобою дальше, Может, и отыщем. Я отдам тебя и лягу В яму на кладбище». Поднялась навстречу вьюга С буйными ветрами. Стала Катря среди поля, Залилась слезами. Стихла в поле завируха, Пронеслась, промчалась. Поплакала б Катерина, Да слез не осталось. Поглядела на сыночка: Умытый слезою, Дышит, смотрит, как цветочек Утренней порою. Улыбнулась Катерина, Горько улыбнулась, Как змея, под самым сердцем Что-то повернулось. Огляделась Катерина — Лес вдали чернеет, А под лесом чья-то хата Прямо перед нею. «Пойдем, сын мой… Скоро вечер… Пустят, может статься. А не пустят — у порога Нам всю ночь валяться. Заночуем возле хаты, В холоде, в тумане… Где ж один ты заночуешь, Коль меня не станет? На дворе, в собачьей будке, С собаками вместе! Злы собаки — покусают, Да не обесчестят. Над тобой они не станут Злобно насмехаться… Ой ты, горе мое, горе, Куда ж мне деваться?» Сирота-собака — и у той есть доля, И собаку люди могут приласкать; Бьют ее и держат на цепи в неволе, — Но, глумясь, не спросят про родную мать. А этого спросят, грязью забросают, Не дадут подняться — заклюют, забьют… На кого собаки на улице лают? Кто под тыном ночью ищет свой приют? Кто водит убогих? Подкидыш чернявый… Красивые брови — одна его слава, И тем красоваться люди не дают… IV И на горе и под горою, Как старцы с гордой головою, Дубы столетние стоят. Внизу — плотина, вербы в ряд, И пруд, завеянный пургою, И прорубь в нем, чтоб воду брать… Сквозь тучи солнце закраснело, Как колобок, глядит с небес! Взметнулась вьюга, налетела, Ни зги не видно в мути белой, А слышно только — стонет лес. Воет, свищет завируха, Ревет над землею, В белом поле, словно в море, Катится волною. В лес пойти лесник собрался, Только разве выйдешь! Так и крутит, так и вертит — Света не увидишь! «Вот так вьюга! Вот так заметь, Тут уж не до леса!.. Что такое?… Что за люди? Там же их до беса! Знать, нелегкая их носит. А может, за делом, Может, москали, Ничипор? Все от снега белы!» «Москали? — У Катерины Руки затряслися. — Где они, мои родные?» «Да вон там, вглядися!» Без оглядки Катерина За дверь полетела. «Знать, Москва у ней и вправду В голове засела: Москаля звала до света, До света металась…» Через пни, через сугробы Катерина мчалась. На снегу босая стала, Утерлась руками. Москали навстречу едут, Как один, верхами. «Ой ты, горе, ой ты, доля!» Как вперед заглянет, Видит — первый едет старший. «Мой любимый, Ваня! Мое сердце, мое счастье! Словно в воду канул…» Ухватилася за стремя, А он и не глянул, На ходу коня пришпорил… «Что ж спешишь ты очень? Позабыл ли Катерину Иль узнать не хочешь? Я твоя, твоя Катруся, Сокол ты мой ясный! Погляди сюда и стремя Не рви понапрасну». А он — будто и не видит, Погоняет, скачет. «Пожалей меня, голубчик! Видишь, я не плачу. Не узнал меня ты, что ли? Посмотри, вглядися! Видит бог, что я — Катруся!» «Дура, отвяжися! Прочь безумную возьмите!» «Боже ты мой, боже! И он меня покидает! А клялся мне кто же?» «Уведите! Что стоите?» «Ой, за что ж на муку Родилась я? На кого ж ты Подымаешь руку? На Катрусю, что с тобою В садике ходила, На Катрусю, что сыночка Тебе подарила? Мой любимый, мой желанный, Ты хоть не чурайся! Я тебе батрачкой стану… С другою встречайся, С целым светом!.. Я забуду, Что тебя ласкала, Народила тебе сына, Позор принимала… Принимала-горевал а, Все переносила… Брось меня, забудь навеки — Не покинь хоть сына! Не покинешь?… Не оставишь, Как меня когда-то?… Ты его сейчас увидишь…» И кинулась в хату. Возвращается из хаты, Несет ему сына; Заплаканный, неповитый, Смотрит, сиротина. «Вот он, вот он! Погляди-ка!.. Куда ты девался?… Нет… уехал… От родного Сына отказался… Боже мой, куда ж я денусь С малым сиротою? Ой, москалики, возьмите, Возьмите с собою! Не чурайтеся, не дайте Погибнуть родному. Отвезите сиротину К своему старшому! Если сына он покинул, То и я покину. Пусть отца не покидают Горе да кручина. Сын мой! Я в грехе великом Тебя породила, Вырастай же на смех людям! — И в снег положила. — Поищи отца родного, А я — наискалась…» Да с дороги — прямо в чащу, А дитя осталось. Плачет, стынет на дороге, А те ускакали. Так и лучше б, да на горе Люди подобрали. Бежит по лесу босая И в сугробах тонет, То Ивана проклинает, То просит, то стонет. До опушки добежала — Да к пруду… Спустилась, Возле проруби широкой Вдруг остановилась. «Прими, боже, мою душу, А ты — мое тело!..» И вода над нею глухо, Глухо прошумела. Чернобровая Катруся Нашла, что искала… Над прудом повеял ветер, И следов не стало. То не ветер, то не буйный, Что дубы ломает, То не горе, то не злое, Что мать умирает, Пусть ее земля сырая Навек приютила — Слава добрая осталась, Осталась могила. Пусть насмешкой сиротину Люди в сердце ранят — Он поплачет над могилой, Вот и легче станет. А тому на белом свете — Что тому осталось, От кого отец отрекся И мать отказалась? Что подкидышу осталось? Слезы да тревоги, Да еще песок сыпучий На большой дороге. На что ему эти брови — Чтоб его узнали? Подарила их, не скрыла… Лучше б полиняли! V Шел кобзарь в далекий Киев, Шел и сел дорогой. Тут же, с нищенской сумою, Мальчик чернобровый. Головой на грудь склонился, Дремлет, засыпает. А тем временем Исуса Кобзарь напевает.{22} Кто проходит, тот не минет — Грош иль бублик кинет; Кто — слепому, а дивчата — Тому сиротине. Чернобровые дивятся: «Голый, босый, хилый. Мать дала такие брови — Счастье дать забыла!» Едет пышная карета В Киев шестернею, Господин сидит в карете Со своей семьею. Вот она остановилась Перед бедняками. Подбежал Ивась к оконцу, Замахал руками. Ивасю бросает деньги Молодая пани. Глянул пан — и отвернулся Сразу от Ивана. Он узнал и эти брови, Он узнал и очи… Повстречал родного сына, Только взять не хочет. «Как зовут?» — спросила пани. «Ивась». — «Какой милый!» Кони тронулись, и пылью Бедняков покрыло… Посчитали, что собрали, Потихоньку встали, Помолилися на солнце, Пошли, зашагали. [Петербург, 1838]
Тополь
Перевод А. Безыменского
В темной роще ветер воет, По полю гуляет, Он на тополь налетает, К земле пригибает. Стан высокий, лист широкий Грустно зеленеет! Кругом поле, словно море, Широко синеет. Поглядит чумак на тополь, Сердцу грустно станет; Чабан утром с сопилкою Сядет на кургане, Глянет — и душа заноет: Кругом ни былинки! Гибнет тополь, как в неволе Гибнет сиротинка! Кто же наградил беднягу Судьбою проклятой? Погодите, все скажу вам, Слушайте ж, дивчата! Полюбила, пригожая, Казака дивчина, Полюбила, только милый Ушел, да и сгинул… Кабы знала, что покинет, Его б не любила; Кабы ведала, что сгинет, Его б не пустила; Кабы знала, за водою Поздно б не ходила, Не стояла б до полночи Возле вербы с милым; Кабы знала!.. И то горе — Если знать да ведать, Впереди какие с нами Приключатся беды! Вы не спрашивайте лучше!.. Сердце молодое Знает, как любить… Пусть любит! Пока не зароют! Ведь недолго ваши брови, Дивчата, чернеют, И недолго ваши лица Нежно розовеют — Лишь до полдня, — и завянут; Брови полиняют… Так не ждите и любите, Как сердечко знает. Начнет песню соловейко В роще на калине, Запоет казак тихонько, Идя по долине. Выйдет из дому дивчина Повидаться с милым, А казак дивчину спросит: «Тебя мать не била?» Станут рядом, обнимутся, Соловей зальется; Послушают, разойдутся, А сердечко бьется! И никто их не увидит, И не спросят люди: «Где была ты, с кем стояла?» Она лишь знать будет! И любила и ласкала, А сердечко млело. Сердце чуяло тревогу, А сказать не смело. Не сказало, — и трепещет, Воркует все тише, Как голубка без голубя; А никто не слышит… Не поет уж соловейко В роще над водою. Не поет уже дивчина, Под вербою стоя. Убивается дивчина, Не зная, что будет. Без него ее родные Как чужие люди; Без него и солнце светит, Будто враг смеется; Без него могила всюду… А сердечко бьется. Год прошел, второй промчался, Не вернулся милый; Как цветок, дивчина сохнет, Молчит, как могила. «Что ты вянешь?» — мать родная Ее не спросила, — За старого, богатого Выдать дочь решила. «Выйди замуж! — мать сказала. — Я тебя пристрою. Он богатый, одинокий, Будешь госпожою!» «Не пойду я за такого, Не пойду я, мама! Лучше дочь свою родную Опусти ты в яму. Пусть попы свои молитвы Поют надо мною. Лучше умереть, чем стать мне Старика женою!» Не сдавалась мать-старуха, Делала, что знала, Чернобровая дивчина Сохла и молчала. Темной ночью ворожею Расспросить решила: Долго ль ей на этом свете Не видаться с милым? «Бабусенька, голубонька, Моя дорогая! Ты скажи мне только правду. Я узнать желаю: Жив ли милый? Крепко ль любит? Иль забыл-покинул? Ты скажи мне: где мой милый? Не томи дивчину! Бабусенька, голубонька, Скажи, ведь ты знаешь! Выдают меня родные За старого замуж. Никогда его, такого, Сердцем не полюбишь. Я давно бы утопилась — Жалко, душу сгубишь. Если умер чернобровый, Сделай, моя пташка, Чтоб домой я не вернулась… Тяжко сердцу, тяжко! Там со сватами тот старый… Я умру, горюя!» «Ладно, дочка! Делай только Все, что прикажу я. Сама была молодою, Это горе знаю. Все минуло — научилась, Людям помогаю. Твою долю, моя дочка, Я давненько знала. Для тебя давно-давненько Зелье припасала». В пузырек лихое зелье, Как чернила, льется. «Ты возьми вот это диво И встань у колодца. Петухи пока не пели, Водою умойся. Отхлебни немного зелья, Ничего не бойся! Не оглядывайся, дочка, Что б там ни кричало, Ты беги туда, где с милым Своим расставалась, А на середину неба Выйдет ясный месяц, — Выпей снова; не придет он — В третий раз напейся. В первый раз — ты прежней станешь, Прежнею, былою. Во второй — в степи далекой Топнет конь ногою. Если жив твой чернобровый, Он тотчас прибудет. А на третий… лучше, дочка, Ты не знай, что будет! Не крестись. Не то погибнет Все, что дать могу я… А теперь иди любуйся На красу былую». Взяла зелье, поклонилась: «Спасибо, бабуся!» Тихо вышла. «Может, бросить? Нет уж, не вернуся!» Умылася, напилася, Тихо усмехнулась, Выпила еще два раза И не оглянулась, — Поднялась, как бы на крыльях, И в степь полетела, И упала, заплакала, А потом… запела; «Ты плыви по морю, лебедь, Далеко, далеко. Ты расти, расти, мой тополь, Высоко, высоко. Тонким вырастай, высоким — До туч головою, Спроси бога: чернобровый Будет ли со мною? Ты взгляни, взгляни, мой тополь, За синее море. Ведь на той сторонке — радость, А на этой — горе. Где-то там мой чернобровый По полю гуляет, А я плачу, годы трачу, Его поджидаю. Ты скажи ему, что люди Надо мной смеются; Я погибну, если милый Не сможет вернуться! Закопать меня в могилу Матери охота… Кто ж теперь тебя, родная, Окружит заботой? Кто утешит, приласкает, Старухе поможет? Мама моя!.. Радость моя!.. Боже милый, боже!.. Если милого, мой тополь, И за морем нету, — Ночью, чтоб никто не видел, Поплачь до рассвета! Ты расти, мой милый тополь, Высоко, высоко. Ты плыви по морю, лебедь, Далеко, далеко!» Вот такую песню пела, Так она томилась И, на удивленье людям, В тополь превратилась. В дом родимый не вернулась, Счастья не узнала — Стала тоненькой, высокой, До тучи достала. В темной роще ветер воет, По полю гуляет. Он на тополь налетает, К земле пригибает. [Петербург, 1839]
Думка
Перевод В. Звягинцевой
{23} На что черные мне брови Да карие очи, На что юность мне девичья — Нет ее короче. Годы мои молодые Даром пропадают, Брови черные, густые От ветра линяют. Сердце вянет и томится, Как птица в неволе… На что же мне краса моя Без счастливой доли? Тяжко жить мне сиротою Без родного крова, И родные — что чужие, Не с кем молвить слова, Никто меня не расспросит, О чем плачут очи. Сказать некому дивчине, Чего сердце хочет, Отчего оно, как голубь, Воркует, чуть дышит; Никто знать того не знает, Не знает, не слышит. Ни о чем не спросят люди, Да на что и знать им — Пускай плачет сиротина, Пускай годы тратит… Плачь же, сердце, плачьте, очи, Пока свет вам светит, Громче, жалобнее плачьте, Чтоб услышал ветер И унес бы мои слезы За синее море, Пригожему, неверному На лютое горе. [Петербург, 1839]
К Основьяненко
Перевод В. Державина
{24} Бьют пороги; всходит месяц, Как в древнее время. Нету Сечи; нет того, кто Верховодил всеми. Нету Сечи! Очереты Над Днепром вздыхают: «Куда наши дети делись? Где они гуляют?» Чайка с криком реет, словно Мать над сыном стонет, Солнце греет, ветер веет, Пыль по степи гонит. А над степью той курганы Стоят и тоскуют, У буйного спрашивают: «Где ж наши пануют? Где пануют, где пируют? Где запропастились? Воротитесь, гляньте: в поле Колосья склонились Там, где ржали ваши кони, Где трава шумела, Там, где кровь татар и ляхов Морем багровела… Воротитесь!» «Не вернутся! — Грянули, сказали Волны в море. — Не вернутся, Навеки пропали». Правда, море, правда, волны: Такая их доля! Не дождемся долгожданных, Не дождемся воли, Схоронили казачество Седые курганы, Не покроют Украину Красные жупаны. Убогая, сиротою Над Днепром рыдает; Мук ее никто не видит, Слез не замечает. Видит недруг и смеется… Смейся, враг лукавый, Да не очень: знай — все гибнет, Но не гибнет слава! Встанет слава и расскажет, Что было на свете, И где — правда и где — кривда, Скажет — чьи мы дети. Наша дума, наша песня Не умрет, не сгинет… Вот в чем, люди, наша слава, Слава Украины! Не украшена ни златом, Ни хвастливой ложью, Громозвучна и правдива, Будто слово божье: Правда ль, батько-атамане? Правда ль — песня эта? Эх, если бы!., да что скажешь, Коль уменья нету. А к тому же здесь мне люди Враждебны и чужды. Скажешь ты: «Не уступай им!» — Да что в этом нужды? Посмеются над псалмами, Что вылью слезами; Посмеются… Тяжко, батько, Тяжко жить с врагами! Поборолся бы я с ними, Если б сил хватило; И запел бы я, да песню Нужда задушила. Таково-то мое горе! Я зимой суровой По снегам брожу, и трудно Не шуми, дуброва,{25} Мне запеть… А ты, как прежде, С песней неразлучен! Тебя люди уважают За голос могучий. Пой про Сечь им и степные Курганы-могилы, Где какой курган насыпан, Кого схоронили; Пой про диво, что пропало В минувшие лета! Батько! Грянь же, чтобы стало Слышно всему свету: Как рубилась Украина За волю и право, Как по свету полетела Казацкая слава: Батько, грянь, орел наш сизый! Пусть хоть раз единый Нагляжуся я сквозь слезы На мать-Украину; Пусть хоть раз еще услышу, Как море играет, Как девушка под вербою Гриця запевает{26}; Пусть я вспомню на чужбине Радость молодую, Пока в гроб чужой не лягу И в землю чужую! [Петербург, 1839]
Иван Подкова
Перевод М. Михайлова
В. И. Штернбергу{27}
{28}
I Было время — на Украйне Пушки грохотали. Было время — запорожцы Жили-пировали. Пировали, добывали Славы, вольной воли. Все то минуло — остались Лишь курганы в поле. Те высокие курганы, Где лежит зарыто Тело белое казачье, Саваном повито. И чернеют те курганы, Словно горы в поле, И лишь с ветром перелетным Шепчутся про волю. Славу дедовскую ветер По полю разносит… Внук услышит — песню сложит И с той песней косит. Было время — на Украйне В пляску шло и горе: Как вина да меду вдоволь — По колено море! Да, жилось когда-то славно! И теперь вспомянешь — Как-то легче станет сердцу, Веселее взглянешь. II Встала туча над Лиманом{29}, Солнце заслоняет: Лютым зверем сине море Стонет, завывает. Днепр надулся. «Что ж, ребята, Время мы теряем? В лодки! Море расходилось… То-то погуляем!» Высыпают запорожцы, Вот Лиман покрыли Их ладьи. «Играй же, море!» Волны заходили… За волнами, за горами Берега пропали. Сердце ноет; казаки же Веселее стали. Плещут весла, песня льется, Чайка вкруг летает… Атаман в передней лодке — Путь-дорогу знает. Сам все ходит вдоль по лодке, Трубку сжал зубами; Взглянет вправо, взглянет влево — Где б сойтись с врагами? Закрутил он ус свой черный, Вскинул чуб косматый, Поднял шапку — лодки стали. «Сгинь ты, враг проклятый! Поплывемте не к Синопу{30}, Братцы атаманы, А в Царьград{31} поедем — в гости К самому султану!» «Ладно, батько!» — загремело, «Ну, спасибо, братцы!» — И накрылся. Вновь горами Волны громоздятся… И опять он вдоль по лодке Ходит, не садится; Только молча, исподлобья, На волну косится. [Петербург, 1839]
Тарасова ночь
Перевод Б. Турганова
{32} Сидит кобзарь у дороги, На кобзе играет; Кругом хлопцы да дивчата, Как жар-цвет, сияют. Поет кобзарь, струной вторит, Говорит словами, Как соседи — орда, ляхи — Бились с казаками; Как сходились запорожцы Поутру в кручине, Хоронили товарища В зеленой лощине. Поет кобзарь, струны вторят, И горе смеется… «Была пора гетманщины, Назад не вернется; Была пора — пановали, Да больше не будем, Только славы казачества Вовек не забудем! Идет туча от Лимана, А другая с поля; Затужила Украина — Такая уж доля! Затужила, зарыдала, Как младенец малый. Никто больше не поможет… Казачество пало; Слава пала, отцовщина — Все гибнет на свете; Вырастают, некрещены, Казацкие дети; Милуются, невенчаны; Без попа хоронят; Запродана врагам вера — Печать на иконе!.. Как вороны, черной стаей Ляхи, униаты Налетают — не дождемся Поныне расплаты! Поднимался Наливайко{33} — Не стало Кравчины. Поднялся казак Павлюга{34} — Пропал, неповинный! Поднялся Тарас Трясило С горькими слезами: «Бедная ты Украина, Сломлена врагами! Украина, Украина! Мать моя родная! Только вспомню твою долю, Душой зарыдаю! Куда делось казачество, Жупаны цветные? Куда делась доля-воля, Гетманы седые? Где все это? Ушло с дымом? Или затопило Сине море твои горы, Курганы-могилы? Молчат горы, шумит море, Курганы тоскуют, Гнутся дети казацкие Под вражьей рукою! Спите, горы! Шуми, море! Гуляй, ветер, в поле! Плачьте, дети казацкие, — Такая вам доля!» Поднялся Тарас Трясило: За веру родную, Поднялся он, сизокрылый, Час расплаты чуя! Поднялся Тарас Трясило: «Довольно томиться! А пойдем-ка, паны братья, С поляками биться!» Уж не три дня, не три ночи Бьется наш Трясило. От Лимана до Трубайла{35} Поле кровь покрыла. Ослабел тут казачина, Духом омрачился. А проклятый Конецпольский{36} Вмиг возвеселился; Собрал шляхту воедино И всех угощает. На ту пору свое войско Тарас созывает: «Товарищи атаманы — Братья мои, дети! По совести мне скажите — Как быть нам на свете? Упилися вражьи ляхи Казацкою кровью». «Что ж, пускай они пируют Себе на здоровье! Пускай ляхи веселятся Нынче до заката, А ночь-матерь нам поможет — Найдем супостата». Легло солнце за горою, Звезды засияли, А казаки, словно туча, Ляхов обступали. Как стал месяц среди неба, Пушки заревели; Пробудились ляшки-панки — Бежать не успели! Пробудились ляшки-панки, А встать — и не встали: Взошло солнце — ляшки-панки Вповалку лежали. Гадюкою багровою Несет Альта{37} вести, — Воронье чтоб налетало Вельможных наесться. Воронье и налетело Панами кормиться. Тут сходилось казачество Богу помолиться. Как закаркал черный ворон, Выпивая очи; Как запели казаченьки Песню о той ночи — Ночи грозной и кровавой, Что славой покрыла И Тараса и казаков, А ляхов сгубила. Над речкою, в чистом поле Курганы чернеют; Где казачья кровь алела — Трава зеленеет. Сидит ворон на кургане — Каркает, голодный… Казак вспомнит и заплачет О жизни свободной». Умолк кобзарь, потупился: Руки не играют. Кругом хлопцы да дивчата Слезы утирают. Пошел кобзарь по улице — Да с горя как грянет! Кругом хлопцы в пляс пустились, А он подпевает: «Коли сталось — значит, сталось! Погодите, детки, малость, А я в корчме погуляю, Свою женку повстречаю, Вместе с нею пьян напьюся, Над врагами посмеюся». [Петербург, 1838]
Н. Маркевичу
Перевод Т. Волгиной
{38} Хорошо тебе, орел мой, Бандурист мой милый: Есть и крылья для полета, И досуг, и силы. Так лети ж на Украину — Там ждут тебя, любят. Полетел бы за тобою, Да кто приголубит? Одинок и тут я, брат мой, И на Украине, Голубь мой, я сиротина, Как и на чужбине. Что же сердце бьется, рвется, Что же сердце ноет? Сиротина… А Украина — Раздолье степное! Там, как брат, обнимет ветер В степи на просторе; Там в широком поле воля; Там синее море Шумит, плещет, славит бога, Тоску разгоняет; Там курганы с буйным ветром В беседу вступают. Вот такая между ними Беседа ведется: «Было время — миновало, Назад не вернется…» Полетел бы, послушал бы, Поплакал бы с ними… Где там! Силу потерял я Меж людьми чужими. С.-Петербург, 9 мая 1840 года
На память Штернбергу
Перевод С. Олендера
{39} Поедешь далеко, На многое взглянешь. Насмотришься, соскучишься, Меня, брат, вспомянешь! [Петербург, 1840]
Гайдамаки
Поэма
Перевод А. Твардовского
{40}
Василию Ивановичу Григоровичу{41}
в память 22 апреля 1838 года
Все в мире проходит. Живет — умирает… Куда ж оно делось? Откуда взялось? Ни глупый, ни мудрый про это не знает. Извечно ведется: одно зацвело — Другое увяло, навеки увяло… И ветры сухую листву разнесли. А солнце встает, как и прежде вставало, И звезды плывут, как, бывало, плыли И плыть всегда будут, и ты, белолицый, По синему небу ты будешь гулять И будешь смотреться в болотце, в криницу, В бескрайнее море — и будешь сиять, Как над Вавилоном, над его садами И над тем, что будет с нашими сынами. Конца ты не знаешь! Люблю толковать, Делиться с тобою, как с братом, с сестрою, И петь тебе песни твои же спроста… Скажи ты мне ныне: как быть мне с тоскою? Я не одинокий, я не сирота: Есть у меня дети, да куда мне деть их? Закопать с собою? Грех: душа жива! Может быть, ей легче будет на том свете, Как прочтет кто-либо те слезы-слова, Что так бескорыстно она изливала И ночью украдкой над ними рыдала. Нет, не закопаю. Душа-то жива! Как синему небу, как белому свету — Ни конца, ни края душе моей нету. А где она будет? Чудные слова! Пускай ее вспомнят хоть на этом свете, — Бесславному тяжко его покидать. Дивчата, вам надо ее вспоминать, Она вас имела всегда на примете И песни любила про вас напевать. Пока солнце встанет — отдохните, дети! Вожака вам, дети, хочу подыскать. Сыны мои, гайдамаки! Волен свет широкий. Погуляйте, поищите По себе дороги. Сыны мои молодые, Несчастные дети, Кто без матери родимой Встретит вас на свете?… Сыны мои, на Украину Летите орлами. Пусть хоть горе приключится Не в чужбине с вами. Там и ласковую душу Повстречать не чудо. Там помогут, там наставят, А тут… А тут — худо. Пустят в хату — насмеются, Дурачком считают. До того умны-учены — Солнце осуждают: Мол, взошло, да не оттуда, Да не так и село. Мол, вот так-то лучше было б… Что тут будешь делать?! Надо слушать, может, вправду Не так солнце светит. Потому — народ ученый: Знают всё на свете. А уж вам-то к ним явиться — Как зовут — не спросят. Поглядят, поводят носом — И под лавку бросят. Дескать, ладно, подождите, Найдется писака, Он по-нашему расскажет И про гайдамаков, А то вышел дурачина С мертвыми словами Да какого-то Ярему Ведет перед нами. Неуч, неуч, дурачина! Видно, били мало. От казачества — курганы (Что еще осталось?), Да и те давно разрыты, Ветер пыль разносит. А он думал, слушать станем, Как слепцы гундосят. Понапрасну ты старался, Человек хороший. Хочешь славы, денег хочешь — Так пой про Матрешу, Про Парашу, радость нашу, Султан, паркет, шпоры. Вот где слава! А то тянешь — Шумит сине море… А сам плачешь. Да с тобою Весь твой люд сермяжный… Вот спасибо умным людям, Рассудили важно! Только жаль, что кожух теплый — На другого шитый. Очень умны ваши речи, Да брехней подбиты. Не прогневайтесь, а слушать Я вас не желаю. Вы разумны, а я глупый… И я вас не знаю. Я один в родимой хате Запою украдкой, Запою про то, что любо, И заплачу сладко. Запою — играет море, Ветер в поле ходит, Степь темнеет, и курганы С ветром речь заводят. Вот раскрылись, развернулись Курганы глухие. И покрыли степь до моря Казаки лихие. Атаманы с бунчуками Войско озирают. Пляшут кони. А пороги Ревут, завывают; Ревут, стонут, негодуя, Сурово бушуют. «Чем вы, батьки, недовольны?» — У старых спрошу я. И ответят мне седые: «Молчи, сиротина! Днепр сердитый негодует, Плачет Украина…» И я плачу. А тем часом В жупанах богатых Идут, идут атаманы С гетманами в хату. Входят разом в мою хату Ради доброй встречи И со мной про Украину Начинают речи. Рассуждают, вспоминают, Как Сечь собирали, Как через пороги к морю Лихо проплывали. Как гуляли в Черном море, Грелися в Скутари{42}, Как закуривали люльки В Польше на пожаре, Как в отчизну возвращались, Как они гуляли. «Жарь, кобзарик, лей, шинкарик!» — Бывало, кричали. Шинкарь мечется, летает, Шинкарь так и вьется. Кобзарь жарит, а казаки — Аж Хортица{43} гнется — Гопака дают такого, Метелицу разом. Кухоль ходит, высыхает — Не моргнешь и глазом! «Гуляй, паны, без жупанов, Гуляй, ветер, в поле! Жарь, кобзарик, лей, шинкарик, Пока встанет доля!» Друг за другом ходят кругом Парубки с дедами. «Так-то, хлопцы! Добре, хлопцы! Будете панами». Пир горою. А старшины На совете вроде: Меж собою речь заводят, По рядам проходят. Не стерпели, не сдержали Лихости казачьей — Припустили каблуками… Я смеюсь и плачу. От радости плачу, что в хате убогой, Что в мире великом я не одинок. И в хате убогой, как в степи широкой, Казаки гуляют, гомонит лесок. В хате предо мною сине море ходит, Темнеют курганы и тополь шумит, Тихо-тихо Гриця дивчина заводит. Я не одинокий, людьми не забыт. Вот где они, мои деньги, Вот где моя слава! А за ваш совет спасибо, За совет лукавый. Пока жив, с меня довольно И мертвого слова, Чтобы вылить горе, слезы… Бывайте здоровы! Пойду сынов-гайдамаков В путь отправлю снова. Может быть, найдут какого Казака седого. Может, он их встретит лаской, Теплыми слезами. И того с меня довольно — Пан я над панами. _____ Так-то, сидя в своей хате, Думаю в тревоге: «С кем пойду и кто им будет Вожаком в дороге?» На дворе давно светает, Встали гайдамаки. Помолились, снарядились Добрые казаки. Поклонились, как сироты, Печально и строго. «Благослови, — молвят, — батько, В дальнюю дорогу, Пожелай нам доброй доли, Радости на свете». «Стойте, хлопцы, свет — не хата, А вы точно дети Неразумные. Кто будет Вожаком надежным? Кто наставит? Тяжело мне, На душе тревожно. Сам растил вас, мои дети, На ноги поставил. В свет идете, а теперь там Все книжные стали. Не судите, что в науках Помочь не пытался. Самого учили — били. Какой был — остался! Тма, мна знаю, а оксию Не знаю доныне…{44} Ладно, дети, погодите: Есть вожак — не кинет. Есть у меня батько славный{45} (Родного-то нету!). У него пойдем попросим Доброго совета. Сам он знает, что не сладко Сироте без роду; Сам — казак, душа простая, Казацкого роду, И простое наше слово Он любит и знает, Что певала мать родная, Сына пеленая; Не чурался того слова, Что слепец под тыном Напевает, пригорюнясь, Про мать-Украину. Любит батько песню-правду О казацкой славе. Любит крепко. Идем, хлопцы, Он нас не оставит. Кабы он меня не встретил, То, наверно б, ныне Я лежал бы под снегами На дальней чужбине, Схоронили б меня люди, Забыли б то место… Тяжело страдать и гибнуть… За что — неизвестно. Но минуло… Чтоб не снилось! Идемте-ка, дети. Коли мне не дал погибнуть, Запропасть на свете, То и вас любого примет, Как родного сына. Там помолимся — и гайда В путь на Украину!» Принимай поклон наш, батько! С твоего порога Благослови моих деток В дальнюю дорогу! С.-Петербург
1841, апреля 7
Интродукция
Было время, гордо шляхта Голову носила, С москалями и с ордою Мерялася силой, С турком, с немцем… Было время — Мало ль что бывало! Шляхта Польшей управляла, Чванилась, гуляла. Королем играла шляхта. И король тот — горе! — Так скажу: не Ян Собеский{46}, Не Стефан Баторий{47}! Все другие перед шляхтой В рот воды набрали. Сеймы, сеймики ревели, Соседи молчали. Да смотрели, как из Полыни Короли сбегают{48}, Да слушали, как шляхетство Глотки надрывает. «Nie pozwalam! Nie pozwalam!»[1]{49} — Шляхта завывает. А магнаты палят хаты, Сабли закаляют. Испокон дела такие Творились в державе, Да уселся Понятовский{50} На престол в Варшаве. Решил он с шляхтой быть построже, Прибрать к рукам — да не сумел! — Добра хотел ей, а быть может, Еще чего-нибудь хотел. Одно лишь слово «nie pozwalam» Отнять у шляхты думал он Сперва… Но Польша запылала, Паны взбесились. Крик и стон… «Гонору слово, дарма праця! Пся крев! Прислужник москаля!» На клич Пулавского и Паца{51} Встает шляхетская земля… И — разом сто конфедераций{52}. Разбрелись конфедераты По Литве, Волыни, По Молдавии, по Польше И по Украине. Разбрелись — и позабыли О воле, о чести. Сговорились с торгашами. Чтобы грабить вместе. Что хотели, то творили, Церкви осквернили… А в ту пору гайдамаки Ножи освятили{53}. Галайда
«Ярема, герш-ту[2], хам ленивый, Веди кобылу, да сперва Подай хозяйке туфли живо, Неси воды, руби дрова. Корове подстели соломы, Посыпь индейкам и гусям. Да хату вымети, Ярема. Ярема, эй! Да стой же, хам! Как справишься, беги в Олышану{54} — Хозяйке надо. Да бегом!» Ярема слушает молчком{55}. Олышан Так измывался утром рано Шинкарь над бедным казаком. Не знал Ярема о другом… Не знал горемычный, что зрела в нем сила Что сможет высоко над небом парить, Не знал, покорялся… О, боже мой милый, Трудно жить на свете, а хочется жить! Любо видеть солнце, как оно сияет, Хорошо послушать, как море играет, Хорошо весною по лесу ходить, Знать, что сердце чье-то по тебе томится… О, боже мой милый, как радостно жить! Сирота Ярема, сирота убогий, Ни сестры, ни брата — никого не знал. Вырос у хозяйских, у чужих порогов, Но не проклял доли, людей не ругал. И за что ругать их? Разве они знают, Кого встретить лаской, кого истязать? При готовой доле пусть себе гуляют, А сиротам долю самим добывать. Бывает, заплачет Ярема украдкой И то не о том, что невесело жить, Что-нибудь припомнит, помечтает сладко… Да и за работу. Живи — не тужи. Мать, отец не в радость, светлые палаты, Если не с кем сердце сердцу поверять. Сирота Ярема — сирота богатый: Есть ему с кем плакать, кого утешать. Есть карие очи — звездами сияют, Есть белые руки — нежно обнимают, Есть девичье сердце — согрето любовью, Что плачет, смеется, стучит, затихает. Над сиротским изголовьем Средь ночи витает. Вот такой-то мой Ярема, Сирота богатый. Был и я таким когда-то, Да прошло, дивчата. Поразвеялось, минуло, И следа не видно. Плачет сердце, как припомню… Горько и обидно. Куда все девалось, куда запропало? Легче было б слезы, тоску выливать. Люди увидали, ведь им было мало: «Зачем ему доля? Лучше отобрать. Он и так богатый!..» Богат на заплаты Да еще на слезы — кому утирать? Доля моя, доля! Где тебя искать? Вернись, моя доля, вернись в мою хату, Приснись мне хотя бы… Не хочется спать!.. Люди добрые, простите, Что не к ряду начал. Про свою запел недолю… Да не мог иначе. Может, встретимся, покамест Еще ковыляю За Яремою по свету, А может… не знаю. Худо, люди! Всюду — худо! Нет нигде отрады. Куда гнут, как говорится, Туда гнуться надо. Гнуться молча, улыбаться, Не подавать виду, Чтобы люди не узнали Про твою обиду. Пусть их ласка… достается Тому, кто доволен, Пусть во сне ее не видит Сиротская доля! И рассказывать постыло, И молчать нет силы. Лейся ж, слово! Лейтесь, слезы, Чтобы легче было. Я поплачу, поделюся Моими слезами — Да не с братом, не с сестрою, — С глухими стенами На чужбине. А покамест Корчму приоткроем: Что там делается? Лейба Согнулся дугою, У постели над светильней Считает монеты. А в постели — вся раскрыта И полураздета — Спит еврейка молодая На жарких подушках, Разметалась, раскидалась, Томно ей и душно. Спит тревожно, беспокойно, — Одинокой тяжко, Ночью словом обменяться Не с кем ей, бедняжке, Хороша, бела еврейка! Что-то шепчет пылко! Это — дочь. Отец же — рядом. Чертова копилка. Дальше — Хайка, спит хозяйка В перинах поганых. Где ж Ярема? Тот шагает Олышан Олышану. Конфедераты
«Открывай живей, Иуда, Пока не битый ты у нас! Ломайте двери, ждать докуда, Прокуда старый!» «Я сейчас! Сейчас, постойте!..» «Или с нами Шутить задумал? Что там ждать! Ломайте двери!» «Я? С панами? Как можно? Дайте только встать! (А сам: «Вот свиньи-то!») Как можно?» «Ломайте двери, что смотреть!» «Прошу панов ясновельможных…» Упала дверь, взвилася плеть, Метнулся Лейба с перепугу. «На, лукавый, на, поганый, На, свиное ухо!» За ударами удары Посыпались глухо. «Не шутите, ваша милость! Прошу, прошу в хату!» «На еще раз! На еще раз! Получай, проклятый». Поздоровались. «Где дочка?» «Померла, панове…» «Лжешь, Иуда!» Снова плети. «Носи на здоровье!..» «Ой, паночки-голубочки, В живых ее нету!» «Брешешь, шельма». «Провались я На месте на этом». «Признавайся, куда спрятал. Поганая рожа!» «Померла. Не стал бы прятать. Карай меня, боже!» «Ха, ха, ха, ха! Литанию{56} Читает, лукавый, А не крестится!» «Панове, Не умею, право». «Вот так!» Лях перекрестился, А за ним Иуда. «Браво, браво, окрестили! За такое чудо Магарыч с тебя придется, Слышишь, окрещенный, Магарыч!» «Сейчас! Минутку!» Ревут оглашенно. Поставец, горилки полный, По столу гуляет. «Еще Польска не згинела»{57}, — Не в лад запевают. А хозяин окрещенный Из погреба в хату Знай шныряет, наливает, А конфедераты Знай кричат: «Горилки! Меду!» Лейба суетится. «Эй, собака, где цимбалы?! — Ходят половицы. — Краковяк играй, мазурку, Давай по порядку!» Лейба служит, хоть бормочет: «Панская ухватка!..» «Ладно, будет. Запевай-ка». «Не могу, не стану». «Запоешь, да будет поздно!» «Что же петь вам? Ганну?.. Жила-была Ганна В хате при дороге, Божилася И клялася, Что не служат ноги; На панщину не ходила, Охала, стонала, Только к хлопцам, Что ни вечер, В потемках шныряла». «Будет, будет. Не годится, Схизматская{58} песня! Пой другую!» — «А какую? Вот такую если: Перед паном Федором, Ходит жид ходором, И задком И передком — Перед паном Федорком». «Ладно, хватит! Плати деньги!» «Как? За что же плата?» «А ты думал, даром слушать Будем мы, проклятый?… Думал, шутим? Доставай-ка Да плати, небитый». «Где же взять мне? Ласка ваша — Вот весь мой прибыток». «Лжешь, собака! Плати деньги! Доставай — да быстро!» И пошли гулять нагайки По спине со свистом. Вдоль и поперек стегали, Аж клочье летело. «Нету, нету ни копейки, Режьте мое тело! Ни копейки! Гвалт! Спасите! — Кричит Лейба криком. — Погодите… Я скажу вам…» «Скажи-ка, скажи-ка! Да опять брехать не вздумай, Брехня не поможет». «Нет… В Олышане…» «Твои деньги?» «Мои? Спаси, боже!.. Я хотел сказать… В Ольшане, Там живут схизматы…» «Да! Живут по три семейства На каждую хату? Знаем, знаем! Мы их сами Туда посогнали». «Нет, не то… Прошу прощенья, — Чтоб беды не знали, Чтоб вам только деньги снились! Ктитор{59} там в Ольшане. Может, слышали, есть дочка У него, Оксана. Спаси, боже, как красива, Да и деньги тоже… Не его, а все же деньги, Хоть они и божьи…» «Лишь бы деньги! Правда, Лейба, Лучше и не скажешь. А чтоб справдилась та правда, Дорогу покажешь. Собирайся!» Поскакали Прямиком в Ольшану. Лишь один в корчме под лавкой Конфедерат пьяный. Встать не может, распростерся, Как мертвое тело: «Му żyjemy, my żyjemy, Polska nie zgineła»[3] Ктитор
«В лесу, в лесочке Не веет ветер; Высоко месяц, И звезды светят. Выйди, голубка, Я поджидаю. Хоть на часок ты Приди, родная! Хоть погорюем Да поворкуем. Сегодня ночью Уйду далеко. Прощусь, расстанусь С тобой до срока. Выгляни, пташка, Моя отрада. Проститься надо… Ох, тяжко, тяжко». Так поет себе Ярема В роще той затишной, Поджидает, но Оксаны Не видно, не слышно. Светят звезды. Среди неба — Месяц белолицый; Соловей поет, и верба Никнет над криницей. Соловей над речкой песню Так и разливает, Словно знает, что дивчину Казак поджидает. А Ярема ходит-бродит, Все ему не мило. «Зачем меня мать родная Красой наделила?… Доля да удача ко мне не идут. Годы молодые даром пропадут. Один я на свете, без роду, а доля — Сиротская доля, что былинка в поле, Холодные ветры ее унесут, — И меня вот люди не хотят приветить. За что ж отвернулись? Что я сирота? Одно было сердце, одна на всем свете Душа — моя радость — да, видно, и та — И та отвернулась…» Заплакал убогий, Заплакал и слезы утер рукавом: «Бывай же здорова! В далекой дороге Найду либо долю, либо за Днепром Голову сложу я. А ты не заплачешь, А ты не увидишь, как буду лежать, Как выклюет ворон те очи казачьи, Те, что ты любила нежно целовать. Забудь же про слезы сироты-бедняги, Забудь, что клялася. Найдется другой! Я тебе не пара, я хожу в сермяге, Ктиторовой дочке нужен не такой. Люби кого хочешь. Что себя неволить! Забудь меня, пташка, забудь обо всем. А коли услышишь, что в далеком поле Голову сложил я, помолись тайком, Хоть одна ты, мое сердце, Вспомни добрым словом». И заплакал, подпершися Посошком дубовым. Плачет тихо, одиноко… Обернулся, глянул: Осторожно по опушке Крадется Оксана. Все забыл… Бежит навстречу… Друг к другу припали. «Сердце!» Долго одно это Слово повторяли. «Будет, сердце!» — «Нет, немножко… Еще, сизокрылый! Возьми душу! Еще, милый! Как я истомилась!» «Звездочка моя, ты с неба, Ясная слетела!» Стелет свитку. Улыбнулась, На ту свитку села. «Сам садись со мною рядом, Обними же, милый!» «Где ж ты, звездочка, так долго И кому светила?» «Я сегодня запоздала: Отец занедужил, До сих пор за ним смотрела…» «А я и не нужен?» «Ну, какой ты, вот, ей-богу!» И слеза блеснула. «Я шучу, шучу, голубка». «Шутки!» Улыбнулась. И склонилася головкой, Будто бы уснула. «Слышь, Оксана, пошутил я, Не думал обидеть. Глянь же, глянь же на меня ты: Не скоро увидишь. Завтра буду я далеко, Далеко, Оксана… Завтра ночью нож свяченый В Чигрине достану. С тем ножом себе добуду Золото и славу, Привезу тебе наряды, Богатую справу. Как гетманша, сядешь в кресло, Завидуйте, люди! Стану тобой любоваться…» «А может, забудешь?… Будешь в Киеве с панами Ходить важным паном, Найдешь панну-белоручку, Забудешь Оксану». «Разве ж есть тебя красивей?…» «Может быть… Не знаю…» «Не греши! На белом свете Краше нет, родная! Ни на небе, ни за небом, Ни за синим морем…» «Перестань же, что ты, милый, Нашел о чем спорить По-пустому!» «Нет, родная…» И снова и снова Целовались, обнимались Они что ни слово, Обнимались крепко-крепко, То вместе молчали, То плакали, то клялися И вновь начинали. Говорил он ей, как вместе Славно жить им будет, Как он долю и богатство Сам себе добудет. Как вырежут панов-ляхов Всех на Украине, Как он будет красоваться, Если сам не сгинет. Говорил… Дивчата, слушать Противно, ей-богу!.. Не противно, говорите? Зато отец строгий Либо мать, когда застанет Вас за книжкой этой, Тут греха не оберешься — Сживут вас со света. Ну, да что про то и думать, Занятно же, право! А еще бы рассказать вам, Как казак чернявый Над водою, под ветлою, Прощаясь, тоскует, А Оксана, как голубка, Воркует, целует. Вот заплакала, сомлела, Голову склонила: «Мое сердце! Моя радость! Соколик мой милый!» Даже вербы нагибались Послушать те речи. Нет, довольно с вас, дивчата, А то близко вечер… Не годится против ночи: Приснится такое… Пусть их тихо разойдутся, Как сошлися, двое. Пусть еще раз обнимутся И разнимут руки, Чтоб никто их слез не видел, Горькой их разлуки. Пусть… Кто знает, приведется ль Им на этом свете Вновь увидеться. Посмотрим… Мудрено ответить. А у ктитора в окошках Свет. Не спит, похоже. Надо глянуть, но и видеть Не дай того, боже!.. Не дай того видеть среди мирной хаты, За людей от срама сердцу не страдать. Гляньте, посмотрите: то конфедераты, Люди, что собрались волю защищать!{60} Вот и защищают. Да падет проклятье На их мать родную, что их зачала, На день тот, в который собак родила. Гляньте, что творится у ктитора в хате… Адские творятся на свете дела! В печи — огонь. Огнем вся хата Освещена. В углу дрожит, Как пес, шинкарь. Конфедераты Терзают ктитора: «Скажи, Где деньги, если хочешь жить!» Но тот молчит. Скрутили руки, Об землю грохнули. Молчит, Ни слова ктитор… «Мало муки! Смолы сюда! Заговорит! Кропи его! Вот так! Что — стынет? А ну — горячею золой! И рта, проклятый, не разинет! Однако, бестия! Постой! Давай еще побольше жару! Да в темя — гвоздик! Что смола!» Старик не вынес адской кары, Упал бедняга. Отошла Душа его без отпущенья… «Оксана… дочь!» И все слова… И палачи в недоуменье: «Что делать дальше? Ничего, Панове, бросимте его, Запалим церковь!» «Помогите, Кто в бога верует! Спасите!» С надворья крик. Стучатся в двери. В смятенье ляхи: кто такой? Оксана вдруг: «Убили! Звери!» И падает. А лях старшой Уже махнул рукою своре — И та понуро вышла вон, И сам за ней выходит вскоре С Оксаной на руках… Где ж он, Ярема? Что не заступился? Не оглянулся? Он идет И песню старую поет, Как Наливайко с ляхом бился. И ляхи тронулись вперед, С собою захватив Оксану. И снова стихнула Ольшана. Собаки гавкнут, замолчат. Сияет месяц. Люди спят. И ктитор опит. Вовек не встанет; Он не проснется поутру. Светец мигает через силу… Погас… И как бы вздрогнул труп… И темень в хате наступила{61}. Праздник в Чигирине
{62} Гетманы седые, если бы вы встали, Встали, посмотрели на свой Чигирин, Что вы созидали, где вы управляли, — Заплакали б горько и вы — не узнали Умолкнувшей славы убогих руин. Базары — где строилось войско шумливо, Где оно, бывало, морем гомонит, Где ясновельможный на коне ретивом… Взмахнет булавою — море закипит. Закипело — разлилося Степями, ярами. Вражьи силы отступают Перед казаками. Ну, да что там! Все минуло! О том не вздыхайте, Не вздыхайте, Мои други, И не поминайте. Что с того, что вспомнишь славу? Вспомнишь и заплачешь. А каков он нынче, город, Чигирин казачий? Из-за леса, из тумана Месяц выплывает, Багровеет, круглолицый, Горит, не сияет, Не иначе, что не хочет Свет свой тратить даром: Нынче ночью Украину Осветят пожары. Потемнело — и в Чигрине Мрачно, как в могиле. (В эту ночь по всей Украйне Огни не светили, В ночь под праздник Маковея{63}, Как ножи святили.) Только совы за заставой На выгоне выли. Только тень летучей мыши Прошмыгнет случайно. Где же люди? Над Тясмином{64}, В темной роще, тайно Собралися. Старый, малый, Босой и обутый — Все сошлися, ожидают Великой минуты. Средь темного леса, зеленой дубровы Стреноженны кони отаву жуют. Оседланы кони, к походу готовы, Куда-то поскачут? Кого повезут? А что там за люди в затишье долины Лежат, притаившись? Лежат себе, ждут. Лежат гайдамаки… На зов Украины Орлы прилетели. Они разнесут Врагам своим кару, За кровь и пожары Жестокую кару они воздадут! Оружье на возах лежит, Ножи — железною таранью — Императрицын дар восстанью. Дарила — знала — угодит! Пускай царицу на том свете Не оскорбят намеки эти! Среди возов народ стоит, Казачья сила налетела — Со всей округи казаки; И юноши и старики На доброе собрались дело. И ходят меж возов старшины, В киреях черных, как один, Беседуют спокойно, чинно, Поглядывая на Чигрин. Старшина первый. Старый Головатый{65} что-то мудрит слишком.
Старшина второй. Умная голова! Сидит себе на хуторе, будто не знает ничего, а посмотришь — везде Головатый. «Если сам, говорит, не покончу дело — сыну передам!»
Старшина третий. Да и сын — тоже штука! Я вчера встретился с Зализняком; такое рассказывает про него, что ну его! «Кошевым, говорит, будет, да и только; а может, еще и гетманом, ежели…»
Старшина второй. А Гонта на что? А Зализняк? Гонте сама… сама писала: «Если говорит…»
Старшина первый. Тише! Сдаётся, звонят!
Старшина второй. Да нет, это люди гомонят…
Старшина первый. Догомонятся, что ляхи услышат. Ох, старые головы да разумные! Чудят, чудят, да и сделают из лемеха шило. Где можно с мешком, там торбы не надо. Купили хрену — надо съесть; плачьте, глаза, хоть вон повылазьте: видели, что покупали, — деньгам не пропадать! А то думают, думают, ни вслух, ни молча, а ляхи догадаются — вот тебе и пшик! Что там за сходка? Почему они не звонят? Чем народ остановишь, чтоб не шумел? Не десять душ, а, слава богу, вся Смелянщина, коли не вся Украина. Вой, слышите, поют.
Старшина третий. Правда, поет кто-то. Пойду остановлю.
Старшина первый. Не надо. Пусть себе поют, лишь бы не громко.
Второй старшина. Это, должно быть, Валах{66}. Не утерпел-таки, старый дурень: поет — да и только.
Третий старшина. А славно поет. Когда ни послушаешь — все другую. Подкрадемся, братцы, да послушаем. А тем временем зазвонят.
Старшина первый и второй. А что ж? И пойдем!
Старшина третий. Добре, пойдем!
Старшины тихо стали за дубом, а под дубом сидит слепой кобзарь, вокруг него запорожцы и гайдамаки.
Кобзарь поет медленно и негромко.
«Ой, валахи!{67} Как мало Вас на свете осталось! И вы, молдаваны, Теперь вы не паны. Господари недаром Служат верно татарам Да турецким султанам. Вы в цепях, молдаваны! Ладно! Будет журиться, Время богу молиться. Поднимайтесь-ка с нами, С нами — с казаками. Помянем, молдаваны, Гетмана Богдана. Будете панами — Поднимайтесь с ножами, Как мы, со святыми, При батьке Максиме. Мы ночь погуляем. Ляхов погоняем, Да так погуляем, Что ад содрогнется, Земля затрясется, Небо запылает. Добре погуляем!..»
