Ясно, что совет «обнять меньших братьев» обращен был к «старшим братьям». Но «просил и умолял» этих старших братьев, то есть представителей господствующих классов, поэт недолго. Он вскоре бесповоротно понял всю тщетность таких увещеваний и для изображения помещиков-«народолюбцев» нашел самые беспощадные краски. Вот портрет одного из этих «народолюбцев», данный в поэме «Княжна»:
Гуляки знай себе кричат: «И патриот, и брат убогих! Наш славный князь! Виват! Виват!» А патриот, убогих брат… И дочь и телку отнимает У мужика… В том же году, что и «Послание», даже месяцем раньше, была написана поэма «Кавказ», где, однако, нет и тени миролюбивого обращения к «старшим братьям». Поэма, начинающаяся образом Прометея, который вдохновлял столько поэтических умов, от Эсхила до Леси Украинки и до наших дней, представляет собою грозный обвинительный акт против царского самодержавия, угнетателя народов. Сарказм поэта достигает здесь самого высшего накала:
За горами горы, тучами повиты, Засеяны горем, кровию политы. Вот там-то милостивцы мы Отняли у голодной голи Все, что осталось — вплоть до воли, — И травим… И легло костьми Людей муштрованных немало. А слез, а крови! Напоить Всех императоров бы стало. Князей великих утопить В слезах вдовиц. А слез девичьих, Ночных и тайных слез привычных, А материнских горьких слез! А слез отцовских, слез кровавых! Не реки — море разлилось, Пылающее море! Слава Борзым, и гончим, и псарям, И нашим батюшкам-царям Слава! За этим саркастическим славословием следуют такие вдохновенные строки, являющиеся прямым противопоставлением предыдущему;
Слава синим горным кручам, Подо льдами скрытым. Слава витязям великим, Богом не забытым. Вы боритесь — поборете, Бог вам помогает! С вами правда, с вами слава И воля святая! Под «витязями великими» разумел поэт, конечно, борцов против установленного правопорядка, а в сущности — деспотического произвола, — в этом не может быть никакого сомнения.
Крылатым стало на долгие годы ироническое определение «благоденствующей» под царским скипетром России, которое дано в том же «Кавказе»:
От молдаванина до финна На всех языках все молчат: Все благоденствуют! В творчестве, в мировоззрении Шевченко все крепче и крепче утверждалась мысль о социальных причинах человеческих страданий, которую он четко выразил в стихотворении 1849 года «Якби тoбi довелося…» («Если бы тебе досталось…»).
Я не разделяю мнения, согласно которому Шевченко чуть ли не с пеленок был последовательным материалистом и атеистом. Но, выковывая свое мировоззрение, духовно общаясь с передовыми людьми своего времени, с русскими революционерами-демократами, он стал и материалистом и атеистом.
В муках мысли, в беспрерывном борении, в жадных поисках правды, вчитываясь в кровью писанные страницы Герцена, Чернышевского, Добролюбова, выковывал Тарас Шевченко свое политическое, социальное, философское мировоззрение. Конечно, библейский стиль его гениальных перепевов Давида, обращение к темам и мотивам, взятым из Священного писания, — это лишь оболочка, в которую облекал поэт свои самые смелые, самые дерзновенные мысли о современности. Знаменитое «подражание» «Осии. Глава XIV» начинается словами, ничего общего не имеющими с древним пророком, кроме предсказания гибели Украины (у Осии речь идет о Самарии):
Погибнешь, сгинешь, Украина! Это пророчество у Шевченко переходит в гнев, в страшные проклятия «лукавым чадам», царским рабам и холопам и заканчивается оптимистическим аккордом:
…правда оживет И вновь сердца людей зажжет, Но не растленным ветхим словом, А словом вдохновенным, новым, Как громом, грянет и спасет Весь обокраденный народ От ласки царской… «Молитвы» Шевченко — это далекий от всякой религиозности, тем паче мистики, еще больше — церковности, призыв к справедливому возмездию, которое следует обрушить на головы «царям, всесветным шинкарям», это высокий гимн во славу «работящим умам, работящим рукам».
И все же утверждать, что Шевченко будто бы родился готовым материалистом, готовым атеистом — по меньшей мере антиисторично. Не родился, а стал.
Полное и безоговорочное утверждение атеизма видим мы у Шевченко в уже вполне зрелые его годы. Ярче всего выражено оно в поэме, вернее, отрывке из поэмы «Юродивый»:
А ты, всевидящее око! Знать, проглядел твой взор высокий, Как сотнями в оковах гнали В Сибирь невольников святых? Как истязали, распинали И вешали?! А ты не знало? Ты видело мученья их И не ослепло?! Око, око! Не очень видишь ты глубоко! Ты спишь в киоте, а цари… Да чур проклятым тем неронам! Если в ранних произведениях Шевченко можно видеть отзвуки веры в личного бога, «верховное существо», с которым, однако, не замедлил поэт вступить в ожесточенные споры («стати на прю»), то впоследствии он стал употреблять слово «бог» просто как символ правды, истины, справедливости, добра, грядущей гармонии.
Однако самые смелые, самые дерзновенные, революционные свои мысли, чувства и мечты Шевченко очень часто облекал в библейские по образам и церковно-славянские по языку ризы.
Ясным и страстным революционным призывом звучит, например, окончание шевченковского «переложения» псалма Давида 149, в котором поэт пророчествует, что люди с «обоюдоострыми мечами»
Закуют царей кровавых В железные путы, Им, прославленным, цепями Крепко руки скрутят, И осудят губителей Судом своим правым, И навеки встанет слава, Преподобным слава. Еще определеннее, в приемах шевченковской контрастной иронии, выражено чаяние справедливого возмездия в лишенном уже библейской оболочки стихотворении 1860 года «Хотя лежачего не бьют…»;
…Люди тихо Без всякого лихого лиха Царя на плаху поведут. В 1858 году написал Шевченко стихотворение, в котором есть такие очень часто цитируемые строки:
…Доброго не жди, — Напрасно воли поджидаем: Придавленная Николаем, Заснула. Чтобы разбудить Беднягу, надо поскорее Обух всем миром закалить Да наточить топор острее — И вот тогда уже будить. Были попытки поставить эти строки в зависимость от «Письма из провинции», появившегося в «Колоколе» в 1860 году за подписью «Русский человек», где звучат знаменитые слова: «К топору зовите Русь!» Эти попытки несостоятельны, поскольку стихотворение Шевченко написано гораздо раньше, чем «Письмо». «Топор» — это был излюбленный революционерами того времени символ народного восстания.
Шевченко не только верил в светлое обновление человечества, он был в нем твердо уверен:
Где суд? Где правда? Скоро ль кару, Цари, низвергнет мир на вас? Да! Солнце, вдруг остановясь Над оскверненною землею, Сожжет ее, сровнит с золою. Грядущее рисовалось поэту как царство социальной гармонии.
На вновь родившейся земле Врага не будет, властелина, А счастье матери и сына И люди будут на земле. Прекрасный и светлый мир, которого чает и за который борется измученное человечество, воцарится на земле, об этом говорит Шевченко в таких поистине пророческих образах:
Оживут озера, степи, И не столбовые, А широкие, как воля, Дороги святые Опояшут мир; не сыщет Тех дорог владыка; Но рабы на тех дорогах Без шума и крика Братски встретятся друг с другом В радости веселой, — И пустыней завладеют Веселые села. Значение Тараса Шевченко для развития украинской литературы, украинской культуры, украинской общественности неизмеримо велико. Однако творения его давно уже перешагнули рубежи родного края, они стали достоянием всех народов Советского Союза. Все более внимательно приглядываются к ним читатели соседних и далеких стран, и имя поэта занимает свое законное место в пантеоне великих певцов и борцов за всемирную правду, за счастье всего человечества.
М. Рыльский
Стихотворения и поэмы
Порченая
Перевод М. Исаковского
{2} Широкий Днепр ревет и стонет, Сердитый ветер листья рвет, К земле все ниже вербы клонит И волны грозные несет. А бледный месяц той порою За темной тучею блуждал. Как челн, настигнутый волною, То выплывал, то пропадал. Еще в селе не просыпались, Петух зари еще не пел, Сычи в лесу перекликались, Да ясень гнулся и скрипел. В этот час у темной чащи — Внизу под горою — Что-то белое мелькает, Бродит над водою. То ль русалка мать родную Ищет среди ночи, То ли хлопца поджидает, — Встретит — защекочет. Не русалка, нет — дивчина Порченая бродит И сама про то не знает, Что с ней происходит. Вот что сделала колдунья, Чтоб не тосковала, Чтобы сонная бродила, Ночью поджидала Казака, что вдаль уехал, Что ее покинул. Обещал он возвратиться, Да, как видно, сгинул! Не китайкой ему очи Люди принакрыли,{3} И лицо его не слезы Девичьи омыли: Черный ворон вынул очи В том ли чистом поле, Тело волки разорвали, — Вот казачья доля. Видно, зря дивчина бродит, Бродит, ожидает… Чернобровый не вернется И не приласкает, Косу ей не расплетет он, Платок не повяжет; Не в постель, а в домовину Сиротина ляжет! Такой ее жребий… О боже мой милый, За что на беднягу наслал ты беду? За то, что всем сердцем она полюбила Казацкие очи?… Прости сироту! Кого же любить ей? Она одинока, Одна, словно пташка в далеком краю. Пошли ты ей счастье, пошли черноокой, Не то ее люди совсем засмеют. Виновна ль голубка, что голубя любит? Виновен ли голубь, что мертвым упал? Летает подружка — воркует, тоскует, Зовет и не знает, где он запропал. И все же ей легче: она ведь летает, — Помчится и к богу — о милом узнать. А та — сирота — у кого распытает, И кто ей расскажет, и кто о том знает, Где милый: поит ли коня на Дунае? Собрался ли в темном лесу ночевать? А может, с другой он, другую ласкает, Ее ж, чернобровую, стал забывать? Когда бы ей птицею стать быстрокрылой, Весь мир облетела б, а друга б нашла; Коль жив он — любила б, а ту задушила б, Коль умер — в могилу б с ним рядом легла. Не так любит сердце, чтоб с кем-то делиться, Не так оно хочет, как богом дано: Дано ему в жизни страдать и томиться. Но жить и томиться не хочет оно. Такая твоя уж, о господи, воля, Такое уж счастье у бедной и доля! Все бродит — молча, как немая. Угомонился Днепр ночной; У моря ветер отдыхает, Развеяв тучи над землей. Сверкает месяц в небе чистом; И все — и Днепр, и лес тенистый — Полно глубокой тишиной. И вдруг русалочки над плесом Поднялись, выплыв из Днепра (Нагие; из осоки — косы), Кричат: «Погреться нам пора!» «Пора! — ушло уж солнце за лес…» ...................... Их мать спросила: «Все собрались? Идем же ужин добывать. Поиграем, погуляем, Попоем, пораспеваем: Ух, ух! Соломенный дух, дух! Меня мать не окрестила, Некрещеной положила. Месяц ясный! Голубочек наш! Иди скорей вечерять к нам: Лежит казак в пещере там, Он в пещере на песке II с колечком на руке; Молодой да чернобровый, Мы нашли его в дуброве. Посвети ж нам в чистом поле, Погулять хотим мы вволю. Пока ведьмы здесь летают, Петухи не запевают, Посвети нам… Кто там бродит? Что у дуба происходит? Ух, ух! Соломенный дух, дух! Меня мать не окрестила, Некрещеной положила». На все лады гогочет нежить… Лес отозвался; гам и крик, — Сошли с ума, иль кто их режет, — Несутся к дубу напрямик… Вдруг они остановились, Смотрят: у опушки Кто-то лезет вверх по дубу До самой макушки. Это ж та, что под горою Сонная бродила: Вот какую злую порчу Ведьма напустила! Взобралась, на зыбких сучьях Молча постояла, На все стороны взглянула И спускаться стала. А русалочки у дуба Ее поджидали; Слезла — взяли сиротину И защекотали. Долго, долго любовались Девичьей красою… А запел петух — мгновенно Скрылись под водою. Поднялся над полем с песней Жаворонок ранний, А ему кукушка с дуба Вторит кукованьем; Соловей в кустах защелкал — Эхо отвечает; За горой краснеет небо; Пахарь напевает. Лес чернеет, где походом Шли когда-то паны; В дымке утренней синеют Дальние курганы; Зашептались лозы, шелест Прошел по дуброве. А дивчина спит под дубом У большой дороги. Спит, не слышит кукованья, Глаз не открывает, Сколько лет ей жить на свете — Уже не считает. Той порою из дубровы Казак выезжает; Добрый конь устал в дороге И едва ступает. «Притомился, друг мой верный! Дом уж недалеко, Где ворота нам дивчина Распахнет широко. А быть может, распахнула, Да не мне — другому… Поспешай же, мой товарищ, Торопись до дому!» Конь шагает через силу, — Ступит и споткнется. А на сердце тошно — словно Там гадюка вьется. «Вот и дуб знакомый… Боже! То ж — она, касатка! Знать, заснула, ожидая, Было, знать, не сладко!» Соскочил с коня и — к дубу; «Боже ж ты мой, боже!» Он зовет ее, целует… Нет, уж не поможешь! «Да за что же разлучили Люди нас с тобою?» Разрыдался, разбежался Да — в дуб головою! Идут дивчата утром ранним, Идут с серпами — жито жать; Поют, как бились басурмане, Как провожала сына мать. Идут, знакомый дуб все ближе… Понурый конь под ним стоит, В траве казак лежит, недвижим, Дивчина рядом с ним лежит. Их, ради шутки, захотели Дивчата малость попугать. Но подошли — и… онемели, И в страхе бросились бежать. Как собралися подружки — Слезы вытирают; Как товарищи собрались — Две ямы копают; А пришли попы с крестами — В церкви зазвонили. Их обоих честь по чести Люди схоронили. У широкой у дороги, В поле закопали. А за что они погибли — Так и не узнали. На его могиле явор И ель посадили, А червонную калину — На ее могиле. Днем кукушка прилетает Куковать над ними, А ночами — соловейка С песнями своими. Он поет, пока сверкает Месяц над землею И пока не выйдут греться Русалки гурьбою… Петербург, 1837
«Ветер буйный, ветер буйный…»
Перевод Л. Длигача
* * *{4}
Ветер буйный, ветер буйный, С синим морем споришь, — Встряхни его, взволнуй его, Поговори с морем. Оно милого, бывало, На волне качало; Далеко ли сине море Милого умчало? Если друга утопило — Разбей сине море; Пойду искать миленького, Топить свое горе. Утоплю свою недолю, Русалкою стану, Поищу в пучине черной, На дно моря кану. Найду его — прильну к нему, На груди замлею. Неси меня, море, с милым, Куда ветер веет! Если милый там, за морем, — Ты, мой буйный, знаешь, Как живет он, где ночует, Ты его встречаешь. Если плачет — и я плачу; Нет — я распеваю; Коль погиб мой чернобровый — И я погибаю. Тогда неси мою душу Туда, где мой милый, И поставь калиной красной Над его могилой. Будет легче сиротине В могиле постылой, Если милая склонится Цветком над могилой. И цветком я и калиной Цвести над ним буду, Чтоб не жгло чужое солнце, Не топтали люди. На закате погрущу я, Всплакну на рассвете; Взойдет солнце — вытру слезы, Никто не заметит. Ветер буйный, ветер буйный, Ты ведь с морем споришь, — Встряхни его, взволнуй его, Поговори с морем… Петербург, 1838
Вечной памяти Котляревского
Перевод А. Тарковского
{5} Солнце греет, ветер веет С поля на долину, Воду тронет, вербу клонит, Сгибает калину; На калине одиноким Гнездышком играет. Где ж соловушка сокрылся? Где искать — не знает. Вспомнишь горе — позабудешь: Отошло, пропало; Вспомнишь радость — сердце вянет: Зачем не осталась? Погляжу я да припомню: Как начнет смеркаться, Запоет он на калине — Все молчат, дивятся. Иль богатый да счастливый, Кто судьбой-судьбиной Облюбован, избалован, Станет пред калиной; Иль сиротка, что работать Встает до рассвета, Остановится послушать, Словно в песне этой Мать с отцом ведут беседу, — Сердце бьется; любо… Все на свете точно пасха, И люди как люди. Или девушка, что друга Долго поджидает, Вянет, сохнет сиротою, Как быть ей — не знает, На дорогу выйдет глянуть И поплакать в лозы; Чуть соловушка зальется — Высыхают слезы; Послушает, улыбнется, В лесу погуляет — Точно с милым говорила, А он не смолкает, И кажется, будто он молится богу. Пока не выходит злодей погулять С ножом затаенным, — и эхо над логом Пойдет и замолкнет: к чему распевать! Жестокую душу смягчить ли злодею! Лишь голос загубит, к добру не вернет; Пусть тешится злобный, пока, холодея, Не сляжет, коль ворон беду предречет. Заснет долина. На калине К утру соловушка заснет, Повеет ветер по долине, И эхо по лесу пойдет. Гуляет эхо — божье слово… Бедняги примутся за труд. Стада потянутся в дубровы, Дивчата по воду пойдут, И солнце глянет — краше рая, Смеется верба — свет зари, Злодей опомнится, рыдая. Так было прежде… Но смотри: Солнце греет, ветер веет С поля на долину; Воду тронет, вербу клонит, Сгибает калину; На калине одиноким Гнездышком играет. Где соловушка сокрылся? Да где ж он? Кто знает. Недавно, недавно над всей Украиной Старик Котляревский вот так распевал; Замолк он, бедняга, сиротами кинул И горы и море, где прежде витал, Где ватагу твой бродяга{6} Водил за собою, Все осталось, все тоскует, Как руины Трои. Все тоскует. Только слава Солнцем засияла. Жив кобзарь — его навеки Слава увенчала. Будешь ты владеть сердцами, Пока живы люди; Пока солнце не померкнет, Тебя не забудем! Ты душа святая! Речь сердца простого, Речь чистого сердца приветливо встреть! В сиротстве не брось, как ты бросил дубровы, Промолви мне вновь хоть единое слово, Вернись, чтобы снова о родине петь. Пускай улыбнется душа на чужбине, Хоть раз улыбнется, увидев, как ты С единственным словом приносишь и ныне Казацкую славу в дом сироты. Орел сизокрылый, вернись! Одиноко Живу сиротою в суровом краю; Стою пред морскою пучиной глубокой, Моря переплыл бы — челна не дают. Припомню я родину, вспомнив Энея, Припомню — заплачу; а волны, синея, На тот дальний берег идут и ревут. Я света не вижу, я точно незрячий, За морем, быть может, судьба моя плачет, А люди повсюду меня осмеют. Пускай улыбнется душа на чужбине — Там солнце, там месяц сияет ясней, Там с ветром в беседу курганы вступают, Там с ними мне было бы сердцу теплей. Ты душа святая! Речь сердца простого, Речь чистого сердца приветливо встреть! В сиротстве не брось, как ты бросил дубровы, Промолви мне вновь хоть единое слово, Вернись, чтобы снова о родине петь. Петербург, 1838
«Течет вода в сине море…»
Перевод Н. Брауна
* * * Течет вода в сине море, Да не вытекает; Ищет казак свою долю, Нигде не встречает. И пошел казак по свету, Буйно сине море, Буйно сердце казацкое, Разум с сердцем спорит: «Куда пошел, не спросился? На кого покинул Отца и мать родимую, Милую дивчину? На чужбине не те люди, С ними жить не сладко; Не с кем будет слово молвить, Не с кем и поплакать». Грустит казак на чужбине, Буйно сине море, Думал, счастье где встретится, — Повстречалось горе. А журавли летят себе К чужедальным странам. Плачет казак, — все дороги Заросли бурьяном. Петербург, 1838
Думка
Перевод А. Твардовского
Тяжко, тяжко жить на свете Сироте без роду: От тоски-печали горькой Хоть с моста — да в воду! Утопился б — надоело По людям скитаться; Жить нелюбо, неприютно, Некуда деваться. Чья-то доля ходит полем, Колосья сбирает; А моя-то, знать, за морем Без пути блуждает. Все богатого встречают, Кланяясь поспешно, А меня в лицо не знают, Словно я не здешний. Ведь богатый, хоть горбатый, — Девушка приветит, На мою ж любовь насмешкой Свысока ответит. «Иль тебе не нравлюсь — силой, Красой не удался? Иль тебя любил не крепко. Над тобой смеялся? Люби, люби кого хочешь, Может, я не стою. Но не смейся надо мною, Как вспомнишь порою. Я покинул край родимый — Свет просторен белый. Найду счастье — либо сгину, Как лист пожелтелый». И ушел казак далеко, Ни с кем не прощался, Искал доли в чужом поле, Да там и остался. Умирал — смотрел, как солнце За морем садится… Тяжко, тяжко на чужбине С жизнью распроститься! Гатчина,
2 ноября 1838 года
«Думы мои, думы мои…»
Перевод А. Суркова
* * *{7}
Думы мои, думы мои, Горе, думы, с вами! Что вы встали на бумаге Хмурыми рядами? Что вас ветер не развеял Пылью на просторе? Что вас ночью, как ребенка, Не прислало горе?… Ведь вас горе на свет на смех породило, Поливали слезы… Что ж не затопили? Не вынесли в море, не размыли в поле?… Люди не спросили б, что болит в груди, Почему, за что я проклинаю долю, Почему томлюся… «Ничего, иди!» — Не сказали б на смех… Цветы мои, дети, Зачем вас лелеял, зачем охранял? Заплачет ли сердце одно на всем свете, Как я с вами плакал?… Может, угадал?… Может, девичье найдется Сердце, кари очи, Что заплачут с вами, думы, — Большего ли хочешь? Лишь одна б слеза скатилась… И — пан над панами! Думы мои, думы мои, Горе, думы, с вами! _____ Ради глаз девичьих карих, Ради черной брови Сердце билось и смеялось, Выливалось в слове. В слове этом возникали И темные ночи, И вишневый сад зеленый, И ясные очи, И поля, и те курганы, Что на Украине… Сердце млело, не хотело Песен на чужбине. На совет казачье войско, Меж сугробов белых, С бунчуками, с булавами Сзывать не хотело… Пусть же там, на Украине, Души их витают — Там веселье, там просторы От края до края… Как та воля, что минула, Днепр широкий — море, Степь и степь, ревут пороги, И курганы — горы. Там родилась, красовалась Казацкая воля; Там татарами и шляхтой Засевала поле. Засевала трупом поле Воля, опочила, Отдыхает… Ее давно Приняла могила. И над нею орел черный Сторожем летает. Кобзари о ней народу Песни распевают, Распевают про былое, Убоги, незрячи, — Им поется… А я… а я Только горько плачу. Только плачу об Украйне, А слов не хватает… А про горе?… Да чур горю, Кто его не знает? А кто пристально посмотрит На людей душою, — Ад ему на этом свете. На том же… Тоскою Себе счастья не накличу, Коль его не знаю; Пускай злыдни живут три дня — Я их закопаю. Закопаю, пусть у сердца Грусть змеей свернется, Чтобы ворог мой не слышал, Как горе смеется. Дума пусть себе, как ворон, Летает и крячет, А сердечко соловейком И поет и плачет. Тихо — люди не увидят И не посмеются… Слез моих не утирайте, Пусть ручьями льются, Пусть они чужое поле Моют дни и ночи, Пока попы не засыплют Чужим песком очи. Так-то, так-то… Что же делать? Тоска не поможет. Кто ж сиротам завидует, Карай того боже! _____ Думы мои, думы мои, Цветы мои, дети! Я растил вас, я берег вас, Где ж вам быть на свете? В край родной идите, дети, К нам на Украину, Под плетнями сиротами, А я здесь уж сгину. Там найдете сердце друга, Оно не лукаво, Чистую найдете правду, А может, и славу… Привечай же, мать-отчизна, Моя Украина, Моих деток неразумных, Как родного сына! [Петербург, 1839]
Перебендя
Перевод П. Карабана
{8} Перебендя слепой, старый, — Кто его не знает! Он повсюду скитается, На кобзе играет. Кто ж играет, того люди Знают, привечают: Он тоску им разгоняет, Хоть и сам страдает. Горемыка, он ночует И днюет под тыном — Нет ему угла на свете; Горькая судьбина Насмехается над старым, Что ни день — то хуже! А ему — ничто: затянет «Ой, не шуми, луже!..» Станет петь, да и припомнит, Что он сиротина; Погорюет, потоскует, Прислонившись к тыну. Вот таков-то Перебендя — Старый он да странный! Запоет о Чалом{9} — кончит Горлицей{10} нежданно; С дивчатами на выгоне — Гриця да Веснянку{11}; В шинке, с парубками вместе, — Сербина, Шинкарку, С женатыми на пирушке (Где свекровь презлая) — О недоле, вербе в поле, А потом — У гаю{12}; На базаре — о Лазаре{13}, Или — чтобы знали — Тяжко, скорбно запоет он, Как Сечь разоряли.{14} Вот таков-то Перебендя — Старый он да странный! Начнет шуткою, а кончит Слезами нежданно. Ветер веет, повевает, По полю гуляет. Сидит кобзарь на кургане, На кобзе играет. Вкруг, как море широкое, Зеленеют степи; За курганами курганы Вдаль уходят цепью. Чуб седой, усы седые Треплет ветер яро; Вдруг уляжется послушать, О чем поет старый; Как сердце смеется, слепой старик плачет… Он слушает… веет… Укрылся вдали На степном кургане от людей, незрячий, Чтоб по полю ветры слова разнесли, Чтоб людям не слышать — ведь то божье слово, То сердце неспешно с богом говорит, То сердце щебечет господнюю славу, А дума по свету на туче летит. Орлом сизокрылым летает, ширяет, Небо голубое широкими бьет; Присядет на солнце, его вопрошает: Где оно ночует? Как оно встает? Послушает море, о чем: плещет в споре, И гору он спросит: молчишь почему? И снова на небо — на земле ведь горе, Ведь на ней, широкой, нет угла тому, Кто сердцем все знает, кто сердцем все чует: О чем ропщет море, где солнце ночует — Пристанища нету на свете ему! Один, точно солнце на небе высоком; О нем молвят люди: «С живыми — живой!» А если б узнали, что он, одинокий, Поет на кургане, шепчется с волной, То божие слово давно б осмеяли, Его бы глупцом обозвали, прогнали. «Пусть бродит, — сказали б, — над морем, шальной!» Хорошо, кобзарь, отец мой, Хорошо, что ходишь На курган и словом, песней Душу там отводишь! И ходи, мой голубь сизый, До поры, покуда Не заснуло сердце, — пой там Вдалеке от люда. А чтоб люди не чурались, Тешь их иногда ты… Что ж, пляши под дудку пана — На то он богатый! Вот таков-то Перебендя — Старый он да странный! Начнет свадебной, а кончит Грустною нежданно. [Петербург, 1839]
Катерина
Перевод М. Исаковского
Василию Андреевичу Жуковскому
на память 22 апреля 1838 года
{15}
I Чернобровые, любитесь, Да не с москалями, Москали — чужие люди, Глумятся над вами. Позабавится и бросит — Поминай как звали. А дивчина погибает В горе да в печали. Пусть сама б она погибла, Кляня долю злую, Но еще и то бывает — Губит мать родную. Если есть за что увянуть — Сердце с песней вянет, Люди в сердце не заглянут И жалеть не станут. Чернобровые, любитесь, Да не с москалями: Москали — чужие люди, Смеются над вами. Ни отца, ни мать родную Слушать не хотела — С москалем слюбилась Катря, Как сердце велело. Полюбила молодого, В садик выходила, Пока там девичью долю Не запропастила. Мать звала вечерять дочку — Дочка не слыхала; Где встречалась с любимым, Там и ночевала. Много ночек кари очи Крепко целовала, Пока вдруг не зашумела Недобрая слава. Что ж, пускай дивчину судят Люди в разговоре: Она любит и не слышит, Что подкралось горе. Весть недобрая примчалась — В поход затрубили. Уходил москаль, а Катре Голову покрыли.{16} Не заметила позора, Пропустила мимо: Словно песня, сладки были Слезы о любимом. Обещался чернобровый: Буду цел — вернуся. Ожидай его, дивчина, Ожидай, Катруся! С москалями породнишься — Горе позабудешь, А пока — пускай болтают Что угодно люди. Не тоскует Катерина — Слезы вытирает, А на улице дивчата Без нее гуляют. Не тоскует Катерина, А ночной порою Берет ведра молчаливо, Идет за водою, Потихоньку, незаметно Дойдет до криницы, Тихо станет под калиной, Запоет о Грице.{17} Так зальется, что калина Плачет от печали. Возвратится — и довольна, Что не увидали. Не тоскует Катерина, Ничего не знает, Из окна в платочке новом Смотрит, ожидает. Ожидала Катерина, А время летело, Захворала Катерина, Слегла, ослабела. Занедужила, бедняжка, Еле-еле дышит… Отлежалась — и за печкой Колыбель колышет. А соседки злые речи С матерью заводят: «Мол, не зря в твой дом ночами Москали приходят. У тебя родная дочка Стройна и красива, И не зря она качает Солдатского сына: Что искала — получила… Уж не ты ль учила?…» Дай вам боже, цокотухам, Чтоб вас горе било, Как беднягу, что вам на смех Сына породила. Катерина, мое сердце! Ой, беда с тобою! Как ты жить на свете будешь С малым сиротою? Кто расспросит, приласкает, Кто вам даст укрыться? Мать, отец — чужие люди, С ними не ужиться! Отлежалась Катерина, Встала понемногу, Под окном ласкает сына, Смотрит на дорогу. Смотрит Катря — нету, нету… Может, и не будет?… Хоть бы в сад пошла поплакать — Так увидят люди. Сядет солнце — Катерина В садике гуляет, К сердцу сына прижимает, Тихо вспоминает: «Здесь его я поджидала, Здесь его встречала, А вон там… сынок, сыночек!..» И не досказала. Зеленеют, зацветают Черешни и вишни. В тихий садик Катерина, Как и прежде, вышла. Но уже не запевает, Как тогда бывало, Когда друга молодого Ждала-поджидала. Приумолкла Катерина От тоски-печали, А соседи, а соседки Уши прожужжали. Пересуды да насмешки Злобою повиты… Где ж ты, милый, чернобровый? В ком искать защиты? Ой, далеко чернобровый, И ему не видно, Как враги над ней смеются И как ей обидно. Может, лег он за Дунаем В могилу сырую?{18} Иль в Московщину вернулся Да нашел другую? Нет, не лег он за Дунаем На глухом кладбище, А бровей таких на свете Нигде он не сыщет. Пусть в Московщину поедет, Пусть плывет за море — С кем угодно Катерина Красотой поспорит. Черны брови, кари очи, Молодая сила. Только счастье мать родная Дать ей позабыла. А без счастья ты на свете, Как в поле цветочек: Гнет его и дождь и ветер, Рвет его кто хочет. Умывайся ж, Катерина, Горькими слезами! Москали давно вернулись Другими путями. II За столом отец угрюмо На руки склонился И на свет смотреть не хочет, В думу погрузился. На скамейке, возле мужа, Села мать-старуха И, слезами заливаясь, Вымолвила глухо: «Что же, доченька, со свадьбой? Отчего ж одна ты? Где жених запропастился? Куда делись сваты? Все в Московщине. Ступай же, Там проси защиты, А о матери родимой Людям промолчи ты. Знать, в несчастную годину Тебя породила. Коли б знала, что случится, Лучше б утопила… Не увидела б ты горя, Не была б несчастной… Дочка, доченька родная, Мой цветочек ясный! Словно ягодку на солнце, Я тебя растила. Дочка, доченька, голубка, Что ты натворила?… Что ж… ступай в Москву к свекрови! Так уж, видно, нужно, Мать послушать не хотела — Будь хоть ей послушна. Поищи ее да с нею Там и оставайся. Будь довольной, будь счастливой И не возвращайся, Не ищи дорог обратных Из дальнего края… Только кто ж меня схоронит Без тебя, родная? Кто поплачет надо мною, Над старухой хилой? И калину кто посадит Над моей могилой? Кто молиться будет богу О душе о грешной?… Дочка, доченька родная, Мой цветочек вешний!.. Что ж… иди!» И пошатнулась, В путь благословляя: «Бог с тобою!» — и упала, Словно неживая… «Уходи! — прибавил старый. — Что остановилась?…» Зарыдала Катерина, В ноги повалилась: «Ой, прости ты мне, родимый, Что я натворила! Пожалей свою Катрусю, Голубь сизокрылый!» «Пусть господь тебя прощает, Пусть жалеют люди! Молись богу и — в дорогу! Отцу легче будет». Еле встала, поклонилась, Пошла за ворота; И остались в старой хате Старики сироты. В тихом садике вишневом Помолилась богу И взяла щепоть землицы С собою в дорогу. «Не вернусь я в край родимый, — Катря говорила, — Мне в чужой земле чужие Выроют могилу. Но пускай своей хоть малость Надо мною ляжет И про горькую судьбину Людям пусть расскажет… Не рассказывай, не надо, Где б ни закопали, Чтоб меня на этом свете Злом не поминали. Ты не скажешь… Он вот скажет, Кто его родная! Где ж мне, где искать приюта, Матерь пресвятая? Знать, найду приют навеки Под тихой водою. Ты мой тяжкий грех замолишь В людях сиротою, Без отца!..» Идет Катруся. Заплаканы очи; Голова платком покрыта, На руках — сыночек. Вышла в поле — сердце ноет, Назад оглянулась — Поклонилась, зарыдала, В слезах захлебнулась. Стала в поле, словно тополь У дороги пыльной. Как роса ночная, слезы Полились обильно. И не видит за слезами Света Катерина, Только крепче прижимает Да целует сына. А сыночек-несмышленыш Не знает заботы: Ищет пазуху ручонкой Да лепечет что-то. За дубровой солнце село. Наступает вечер. Повернулась, зашагала Далеко-далече. В селе долго говорили, Долго рассуждали. Только тех речей родные Уже не слыхали… Вот что делают на свете Людям сами ж люди! Того вяжут, того режут, Тот сам себя губит… А за что? Господь их знает! Глянешь — свет широкий, Только негде приютиться Людям одиноким. Одному даны просторы От края до края, А другому — три аршина, Могила сырая. Где ж те добрые, которых День и ночь искали, С кем хотелось жить на свете? Пропали, пропали! Есть на свете доля, А кто ее знает? Есть на свете воля, Где ж она гуляет? Есть люди на свете — В золоте сияют, Кажется, богаты, А доли не знают — Ни доли, ни воли! С бедой породнятся — Жупан надевают, А плакать стыдятся. Так берите ж злато, Богачами станьте, А горькие слезы Для меня оставьте. Затоплю недолю Горькими слезами, Затопчу неволю Босыми ногами! Тогда я и весел, Богат и доволен, Когда мое сердце Забьется на воле! III Кричат совы, спит дуброва, Звездочки сияют. У дороги в свежих травах Суслики шныряют. Люди добрые заснули, Ночка всех покрыла — Кого счастье, кого горе За день утомило. Собрала всех, уложила, Словно мать, колышет… Где ж Катруся приютилась, Под какою крышей? Может, сына забавляет В поле под копною? Или прячется от волка В лесу за сосною? Брови черные, вам лучше б Вовсе не родиться, Коль такое горе с вами Может приключиться! Что-то дальше будет с нею? Горе, горе будет! Ждет ее песок сыпучий Да чужие люди. Ждет ее зима да вьюги… Если ж тот найдется — Приласкает ли он сына Или отвернется? С ним бы все она забыла, Всю тоску былую! Он и встретит и приветит, Как свою родную… Что ж, послушаем, посмотрим, Подождем немного… А пока что разузнаем, Где в Москву дорога. Ой, далекая дорога! Мне она известна.{19} Только вспомню да припомню — Сердцу станет тесно. Исходил ее, измерил — Дай бог век не мерять!.. Рассказать про это горе — Никто не поверит. Скажут: «Врет он и признаться В том, что врет, не хочет. Слова тратит понапрасну Да людей морочит…» Правда, люди, правда ваша! Вам какое дело До того, что мое сердце Выплакать хотело! Своего у всех немало, Всем и так тоскливо… Чур же, хватит! А покамест Нате-ка огниво Да табак, чтобы тоскою Сердце не томилось. А рассказывать про горе, Чтобы после снилось, — Да ну его, братцы, к бесу! Лучше я прикину, Что в дороге повстречало Мою Катерину. За Днепром, дорогой в Киев, Чумаки{20} шагают, Пугача в лесу зеленом Громко распевают. Им навстречу молодица — С богомолья, что ли… Отчего ж печально смотрит, От какой недоли? С пустой торбой за плечами Да в свитке дырявой; В левой руке палка. Тихо Спит малыш на правой. С чумаками поравнялась. Малыша прикрыла. «Укажите, где дорога На Москву?» — спросила. «На Москву? Вот эта будет. А идешь далеко?» «До Москвы я… Христа ради, Дайте одинокой!» Попросила, застыдилась: Ой, как брать ей тяжко! И не надо б… да ребенок Голоден, бедняжка! Обливаяся слезами, Пошла, заспешила. В Броварах{21} медовый пряник Ивасю купила… Шла Катруся. У прохожих Путь разузнавала. Приходилось — под забором С сыном ночевала…
