Помоги проекту - поделись книгой:
Несколько ранее, 30 и 31 июля, на Врангеле побывали участники Северного разведочного перелета, организованного по заданию Арктической комиссии Осоавиахимом на «Юнкерсе», — Г.Д. Красинский, пилот О.А. Кальвиц, механик Леонгардт. Их полет к острову от мыса Северного являлся частью огромного — пять с половиной тысяч километров — маршрута вдоль арктического побережья Чукотки, от залива Лаврентия до устья Лены. Ну а целью этой экспедиции, продолжавшейся с 25 июня по 20 августа, стало изучение трассы для поиска мест возможной постройки аэродромов10.
Иной характер приняли работы в Баренцевом море. Плавморнин, на который поначалу и возложили выполнение этого задания, вынужденно ограничился только гидрологическими и гидробиологическими исследованиями. Основную же, наиболее сложную и трудоемкую часть намеченной программы взяло на себя Гидрографическое управление Морских сил РККА. Организовало под общим руководством Н.Н. Матусевича две партии, которые и занимались в течение трех летних месяцев, с июня по август, описанием Мурманского и Канинского побережий, а также южного — Новой Земли, для готовившейся лоции, исправлением карт, восстановлением старых и установкой новых створных знаков11.
Тем, собственно, деятельность Арктический комиссии за первый год существования и ограничилась, почти полностью выполнив поручение СНК СССР. На Новой Земле полярная станция функционировала с 1923 года и никакой помощи не требовала. Плавание к Северной Земле и создание там геофизической обсерватории и радиостанции перенесли на 1930 год. А от установки причальных мачт для предстоящего полета дирижабля LZ-127 пришлось и вовсе отказаться.
Неожиданно и без каких-либо объяснений «Аэроарктик» отказалась от одобренного на второй конференции облета преимущественно советской полярной области. Под давлением предполагаемых спонсоров экспедиции, намеченной на конец марта 1930 года, — газетных пулов США и Германии, Ф. Нансен и X. Эккенер приняли иное решение. Первый рейс должен был начаться в Тромсё, Норвегия, пройти севернее Шпицбергена к Гренландии и завершиться в Фербенксе, Аляска. Второй — от Фербенкса к Северному полюсу, затем охватить зону, где недавно помещали Землю Гарриса, и окончиться в Фербенксе. В третий, последний раз дирижаблю предстояло, стартовав в Фербенксе, пролететь над Чукотским морем к острову Врангеля, оттуда — к Новосибирским островам и Северной Земле и сесть в Тромсё. Такой маршрут предполагал строительство всего лишь двух причальных мачт — в Тромсё и Фербенксе, чем и занялся в конце 1929 года немецкий инженер В. Блейштейн12.
Принципиально новая ситуация, сложившаяся к осени 1929 года в советском секторе Арктики, заставила срочно скорректировать и унифицировать существовавшее применительно к Крайнему Северу законодательство Российской Федерации. А вместе с тем и предельно конкретизировать постановление ЦИК СССР от 15 апреля 1926 года. На этот раз указать поименно острова и архипелаги, их административную подчиненность, установив для них местные органы власти.
За основу было взято три постановления. Прежде всего принятое ВЦИК и СНК РСФСР еще 30 июня 1924 года — «Об управлении островами Северного Ледовитого океана», которое определило подчиненность Новой Земли, Вайгача, Колгуева и их населения Архангельскому губисполкому. Затем — постановление ВЦИК в СНК РСФСР от 15 марта 1926 года. Оно статьей первой распространило вышеуказанную подчиненность на остров Уединения, лежащий в Карском море. Второй же статьей, учитывавшей предстоящую колонизацию острова Врангеля, подчинившее его, а также и соседний остров Геральд, Дальневосточному крайисполкому. Наконец, постановление СНК РСФСР от 10 июля того же года, создавшее должность уполномоченного по управлению островами Врангеля и Геральд13.
Исходя и опираясь на устоявшуюся практику, 10 ноября 1929 года ВЦИК и СНК РСФСР приняли совместное постановление, касавшееся положения только в западной части советского сектора Арктики. Управление островами Северного Ледовитого океана — Новая Земля, Колгуев, Вайгач, Франца-Иосифа, Матвеева в административном и экономическом отношении возложили на Северный краевой исполнительный комитет… На территории островов следовало образовать островные советы и назначить поселковых уполномоченных14.
Нетрудно заметить, что указанные в постановлении территории не только находились в западной части советского сектора Арктики, но и имели население: ненцев-оленеводов и русских промышленников на Новой Земле, Колгуеве, Вайгаче, острове Матвеева, полярников — на Земле Франца-Иосифа. Правовое положение островов Врангеля и Геральд продолжало регулироваться старым постановлением от 10 июня 1926 года с единственной коррективой: местный уполномоченный был переименован в начальника островов. Вне сложившегося юридического поля оставалась лишь Северная Земля. Не только не имевшая хотя бы ученых-зимовщиков, но даже еще и не нанесенная полностью на карту, об истинных размерах и расположении которой никто не догадывался.
И все же постановление от 10 ноября пришлось довольно скоро подкорректировать. Причиной тому послужило служебное письмо, направленное 29 августа А.М. Коллонтай замнаркому по иностранным делам М.М. Литвинову. Александра Михайловна сообщала: «Из намеков в прессе и на основании настроения рыбопромышленных кругов можно предположить, что норвежцы пошли бы на признание нашего суверенитета над Землею Франца-Иосифа при условии сохранения за норвежцами права свободного лова в наших территориальных водах, окружающих Землю Франца-Иосифа. Норвежцы опасаются больше всего, что установление нашего суверенитета над Землею Франца-Иосифа отзовется неблагоприятно на зверобойном промысле и заставит «платить» за право концессии в тех водах, где они издавна свободно промышляли»15.
Явно стремясь избежать каких-либо осложнений в районе архипелага, советское руководство поспешило по рекомендации НКИД распространить систему управления, определенную для Врангеля, и на Землю Франца-Иосифа. 30 января 1930 года ВЦМК и СНК РСФСР постановили: «Возложить административное и хозяйственное управление островами Франца-Иосифа… на начальника острова»16. Права и обязанности его определила инструкция, утвержденная Северным крайисполкомом 18 марта. Причину перемен она обосновала «оторванностью Земли Франца-Иосифа, отсутствием регулярной связи с материком». Потому и вменяла начальнику «следить за посещением берегов иностранными судами, требовать у них разрешения на посещение берегов островов и не допускать производства товарообмена между промышленниками и иностранцами». Вместе с тем начальник должен был выполнять «постановления по охране общественного порядка, личной и имущественной безопасности граждан»17.
Несмотря на бесспорные значительные успехи, уже достигнутые Арктической комиссией, в ее деятельности стал нарастать кризис. Кризис, вызываемый ошибками, заложенными при ее создании.
Ведь ни в постановлении от 31 июля 1928 года, ни в иных правительственных актах так и не сформулировали конкретную общую задачу комиссии. Не объяснили тем, кого предстояло регулярно собирать на ее заседаниях, ради чего должен быть подготовлен пятилетний план научно-исследовательских работ. А сами по себе ученые, к тому же весьма разнообразной специализации, представители большинства учреждений и организаций при всем своем желании так и не смогли догадаться, чего же от них ждут. Не поняли практически все, за исключением самого С.С. Каменева и служивших в управлениях ВВС, Морских сил РККА, в Осоавиахиме. Только они четко уяснили собственную задачу: защитить территориальную целостность страны, включая в данном случае всю полярную область; обеспечить оборону на арктическом направлении всеми возможными средствами.
Сам Каменев, в силу своего положения, лучше других ощущая хотя и медленное, но неуклонное нарастание взаимного недопонимания среди членов комиссии, счел, что порождено оно чисто организационными недостатками. Существованием, по его мнению, слишком большого числа институтов, занимающихся проблемами Арктики. Да к тому же подчиненных различным ведомствам, от Академии наук до Наркомторга СССР и ВСНХ СССР. И потому прежде всего счел необходимым консолидировать деятельность специалистов хотя бы с помощью чисто бюрократических решений.
Первый шаг в этом направлении, казалось, сделало постановление СНК СССР от 29 марта 1929 года об образовании Комитета по объединению научно-исследовательских работ в северных морях с академиком Н.М. Книповичем во главе. Но вскоре С.С. Каменеву пришлось отказаться от так и не начавшего работать комитета. Задуматься об иной форме организации тех институтов, от которых и зависело выполнение последнего поручения Арктической комиссии, данного Совнаркомом.
2 января 1930 года Каменев решил посоветоваться со своим старым советчиком Е.П. Вороновым: «Мне кажется, — писал он, — что назрел момент, когда некоторые из разрозненных институтов, имеющих своей задачей проработку арктических вопросов, должны быть теперь объединены. В частности, несомненно, полезным было бы объединить Институт Севера с Плавморнином, а также с научными организациями в Мурманске (биологическая станция) и Архангельске. На мой взгляд, работу этих организаций надо строго координировать и объединять, этим только внесется известная планомерность и полезность работы…
Если бы была принята мысль о необходимости объединить все эти институты, то мне кажется, что во главе объединенного следовало бы поставить О.Ю. Шмидта. Работа этих организаций большая, интересная и имеющая большое экономическое значение, почему использовать тов. Шмидта на этой работе было бы не жаль»18.
Е.П. Воронов признал доводы С.С. Каменева справедливыми. Довольно быстро добился слияния Плавморнина и Мурманской биостанции с созданным тогда же Институтом океанографии (ГОИН). Но потерпел поражение при первой же попытке ликвидировать Институт по изучению Севера. Слишком уж крепко держался Р.Л. Самойлович за свою высокую должность, за пост директора. Не захотел уступать его никому.
В феврале 1931 года Арктическая комиссия все же получила пятилетний план научно-исследовательских работ. План, отражавший, как и предвидел Каменев, совсем не то, что ожидало от ученых правительство, а иное. Надежды их на финансовую поддержку со стороны государства собственных идей и нужд. Обширный, изложенный на пятидесяти двух машинописных страницах, резюме которого ответственный за его подготовку А.Е. Ферсман сумел выразить коротко и понятно.
Начал вице-президент Академии наук с откровенного предупреждения, как бы сводящего на нет все последующее: «Фактически его (плана. —
После такой неутешительной преамбулы А.Е. Ферсман счел необходимым перейти к не менее значимому. Указать на то, от чего, по общему мнению всех ученых, полностью зависели не столько сами исследования, сколько возможность их планирования. Как наиважнейшие, подлежащие первоочередному финансированию государством, назвал создание сети полярных станций, постройку судна ледового класса новейшей конструкции, постройку или приобретение дирижабля. И, исходя из безусловного признания справедливости подобных условий, расписал работы по годам.
Указал для 1929 года, задним числом, уже сделанное — создание геофизических обсерваторий на островах Врангеля и Большом Ляховском, поход «Красина» на Земле Франца-Иосифа, а также то, от чего уже после составления проекта плана пришлось отказаться: сооружение причальной мачты для дирижабля неподалеку от Мурманска. На текущий 1930 год наметил организацию полярной станции на Земля Франца-Иосифа, радиостанции на Врангеле, начало экспедиции на Северную Землю, что удалось выполнить, а также и не состоявшийся трансарктический полет LZ-127.
На последующие три года предусмотрел минимальное — расширение полярных станций на островах Врангеля и Большом Ляховском, мысе Желания (Новая Земля), завершение работ на Северной Земле, а кроме того, постройку аэродромов на Земле Франца-Иосифа и Большом Ляховском, ледокольного судна, обзаведение дирижаблем, установку второй причальной мачты и плавание или дрейф в Ледовитом океане, полеты с исследовательскими целями по предварительно выработанной строго научной программе19.
Так как какого-либо иного варианта плана ожидать уже приходилось, С.С. Каменев приступил к согласованию проекта и его «финансовой проработке». Направил полный текст документа, включавший и его личное предложение объединить институты, связанные с полярной проблематикой, в единый, центральный Арктический, назначив его руководителем О.Ю. Шмидта, в ряд Наркоматов, в созданный за год перед тем Гидрометеорологический комитет при СНК СССР, а также в Управление делами Совнаркома Союза СССР Н.П. Горбунову и заменивший отдел научных учреждений СНК СССР Ученый комитет ЦИК СССР20.
Мнение Наркоминдела оказалось легко прогнозируемым. Подписавшие его М.М. Литвинов и А.В. Сабанин писали: «…Для укрепления наших политических и международно-правовых позиций в указанном секторе является желательным возможно большее его освоение. В то же время НКИД считает необходимым обратить внимание на следующее. Вопрос о советских полярных пространствах нуждается не только в едином руководстве по научно-исследовательской линии, но и в государственном административном отношении».
Принципиально иной характер носил ответ Наркомфина, в большей степени интересовавшегося финансированием плана, нежели чем-либо иным. При этом наркомат почему-то исходил из загодя и чисто ориентировочно определенной 9 сентября 1929 года СТО величины возможных расходов на исследование полярной области21.
«НКФ СССР, — указывал нарком Н.П. Брюханов, — находит более целесообразным подвергнуть намечаемые планом мероприятия совместному обсуждению с привлечением заинтересованных ведомств с тем, чтобы в случае признания необходимости расширения объема мероприятий против объема, получившего санкцию СТО, войти в последний с представлением об увеличении отпуска средств. В том же порядке НКФ СССР находит целесообразным обсуждение выдвигаемого планом вопроса и организации руководства исследовательскими работами»22.
Изучение проекта пятилетнего плана в ведомствах растянулось на пять месяцев, так и не приведя к конкретным решениям. И тогда С.С. Каменев посчитал, что если его идея о создании Арктического института, не только руководящего всеми научными исследованиями, но и наделенного соответствующими административными правами, не отвергнута, то, следовательно, одобрена. Посчитал задачу, поставленную перед ним Совнаркомом как перед председателем Арктической комиссии, решенной и направил председателю Ученого комитета ЦИК СССР А.В. Луначарскому записку, однозначно свидетельствовавшую о его полном самоустранении от дальнейшей «финансовой проработки» плана.
«Полагаю, — сообщал Каменев 13 июня 1930 года, — что этот вопрос теперь полностью ляжет на плечи Арктического института и Учкома. В частности, — неожиданно добавил Сергей Сергеевич, — общество «Аэроарктик» также следует подчинить руководству Учкома. Сейчас «Аэроарктик» беспризорна»23.
И хотя с этого дня Арктическая комиссия не провела больше ни одного заседания, а ее проект научно-исследовательских работ безнадежно затерялся, она все же успела выполнить еще одно поручение правительства, зафиксированное постановлением от 31 июля 1928 года. Последнее, содержащееся в нем. Подготовила и отправила на Северную Землю экспедицию для постройки геофизической обсерватории и радиостанции, выбора места для аэродрома и описания архипелага. Все это — силами Института по изучению Севера, но под руководством не его директора P.Л. Самойловича, а — как и год назад — настойчиво продвигаемого на новую должность О.Ю. Шмидта, правительственного комиссара Северных земель, начальника Правительственной арктической экспедиции.
15 июля 1930 года «Седов» отплыл из Архангельска и взял курс на Северную Землю. 21 августа подошел к неведомому, не нанесенному на карты ее западному берегу. На следующий день начал выгрузку разборного дома, научного оборудования и радиоаппаратуры, трехлетних запасов продовольствия, боеприпасов, медикаментов. 30 августа остававшиеся на зимовку «начальник Северной Земли и всех прилегающих к ней островов» Г.А. Ушаков, незадолго перед тем вернувшийся с Врангеля, геолог Н.Н. Урванцев, последние годы изучавший Таймыр, радист В.В. Ходов и промышленник С.П. Журавлев подняли у возведенной всего за неделю обсерватории государственный флаг. Так и этот архипелаг стал не только де-юре, но и де-факто частью территории СССР.
2
Советский Союз был не одинок в настойчивом стремлении закрепить и упрочить свое присутствие в Арктике. Аналогичные действия предпринимали и некоторые его соседи по полярной области. Именно тогда завершился и сугубо мирный, даже выглядевший чисто символическим, но продолжавшийся четверть века конфликт между Оттавой и Осло. Из-за прав на три огромных острова — Акселя-Хейберга, Амунда-Рагнеса и Эллефа-Рагнеса, лежащих в канадском архипелаге.
В апреле 1929 года норвежское правительство после нескольких отказов все же разрешило капитану Отто Свердрупу, открывшему эти острова и на том основании преподнесшему их в 1902 году своему суверену, тогда еще королю Швеции и Норвегии, отказаться от своих законных прав. Правда, лишь в том случае, если Оттава компенсирует ему понесенные в свое время расходы. Оплатит убытки, связанные с организацией и проведением четырехлетней экспедиции.
О. Скелтон, заместитель государственного секретаря Канады, которого правительство доминиона уполномочило вести в Париже переговоры с адвокатом престарелого всемирно известного полярного исследователя и послом Норвегии во Франции, предложил иную форму урегулирования претензий. Признание Оттавой захвата Норвегией в 1928 году небольшого острова Буве, расположенного у берегов Антарктиды, к востоку от моря Уэдделла. Свердруп и стоявшее за ним норвежское министерство иностранных дел отвергли такой вариант соглашения, а потому торг продолжился.
Наконец, 24 января 1930 года Скелтон сообщил о согласии своего правительства рассчитаться деньгами. Но выплатить за становившееся благодаря тому бесспорным право владеть тремя островами не 200 тысяч долларов, на чем изначально настаивала норвежская сторона, а всего 67 тысяч. В конце концов Осло согласился на предложенные условия, не преминув пояснить: признание суверенитета Канады в данном случае оно не связывает с секторальным принципом, по-прежнему отвергая его. В свою очередь, Оттава обязалась не препятствовать норвежцам заниматься охотой и рыболовством в районе архипелага23.
Но насладиться внезапно свалившимся на него богатством семидесятипятилетний капитан, отдавший всю жизнь исследованию Арктики, так и не успел. 26 ноября 1930 года Отто Нёуманн Свердруп скончался.
Потеряв то, чем, собственно, никогда и не владела, Норвегия вскоре с лихвой возместила символическую утрату. Приобрела другую территорию, также лежащую за Полярным кругом.
В Гренландском море, примерно в тысяче километров к северо-востоку от Исландии, находится остров Ян-Майен. Небольшой клочок суши, всего 327 квадратных километров, три столетия не привлекал внимания, не вызывал интереса ни у одной страны из-за отсутствия там стоянки для судов. Оставался юридически ничейной землею. Лишь в 1921 году норвежцы построили на нем радиометеостанцию. Ее регулярные, четыре раза в сутки, сводки позволяли давать прогноз погоды для всей Северной Атлантики. Того огромного региона, воды которого бороздили суда норвежских рыболовов, китобоев, охотников на тюленей и моржей.
Спустя пять лет Метеорологический институт в Осло, которому и принадлежала метеостанция на Ян-Майене, распространил, не имея на то никаких оснований, свои права уже на всю территорию острова. А так как отрицательной реакции ни с чьей стороны не последовало, 8 мая 1929 года норвежское министерство иностранных дел официально объявило об оккупации Ян-Майена. И снова ни одна страна не выразила протеста. Только тогда, 27 февраля 1930 года, Осло нотифицировало включение острова в состав Королевства Норвегия24.
Откровенно авантюристической стала попытка уже не властей Норвегии, а лишь подданного ее короля, некоего Педера Элиассена, захватить остров Виктория. Всегда покрытый льдами, редко когда доступный для судов, он находился в стратегически важной точке. Всего в сорока километрах к востоку от границы советского сектора Арктики, на полпути между Шпицбергеном и Землей Франца-Иосифа. 8 августа 1930 года Элиассен сумел высадиться на острове и объявил его своей собственностью. Обеспокоенное возможными политическими последствиями произошедшего, министерство иностранных дел Норвегии нотой от 15 декабря, переданной Наркоминделу, заявило о полной непричастности своей страны к столь очевидному самовольному захвату25.
Однако далеко не все в отношениях Осло и Москвы складывалось столь гладко. Камнем преткновения оставалась застарелая проблема — требование норвежцев свободного промысла там, где они вели его не одно столетие. В частности, в водах к западу и югу от Земли Франца-Иосифа.
Именно такого рода конфликт произошел 28 июля 1930 года. Ледокол «Г. Седов», следовавший к ЗФИ, чтобы возвести там геофизическую обсерваторию и оставить для работы на ней первую группу зимовщиков, у южного побережья архипелага обнаружил занимавшуюся незаконным промыслом норвежскую зверобойную шхуну «Исбьёрн». Ее остановили, капитану разъяснили, что Земля Франца-Иосифа принадлежит СССР, после чего приказали немедленно покинуть советские территориальные воды.
Спустя десять дней, 8 августа, в Осло между А.М. Коллонтай и министром иностранных дел Норвегии Ю. Мувинкелем состоялась серьезная беседа.
Министр объяснил Александре Михайловне, что «общественное мнение его страны весьма взволновано случившимся», почему ему и пришлось направить в Москву «резкую ноту протеста». И как вполне возможный способ выхода из непростой ситуации «в качестве примера привел положение в Восточной Гренландии, на Шпицбергене и в прилегающих районах, которые одинаково открыты для всех наций»26. Иными словами, всячески уклоняясь от признания или непризнания советского суверенитета над Землей Франца-Иосифа, в качестве паллиатива предлагал открыть воды архипелага для его соотечественников.
В тот же день секретарь норвежской миссии А. Даниэльсен посетил члена коллегии НКИД Б.С. Стомонякова, только принявшего у М.М. Литвинова дела Скандинавских стран. Вручил ту самую «резкую ноту протеста», в которой, в частности, говорилось: «Позволю себе заметить, не высказываясь при этом по вопросу о международном статусе архипелага Франца-Иосифа, что Норвегия имеет право в соответствии с международными нормами требовать уважения основанных на праве традиции промысловых интересов ее подданных. Это касается и других законных интересов на островах и в окружающих их водах, которые до сих пор, без каких-либо возражений с чьей-либо стороны, считались ничейной землей»27.
Пользуясь случаем, Даниэльсен напомнил, что воды Земли Франца-Иосифа более полувека регулярно посещают норвежские рыбаки и зверобои. Что все они — люди бедные, судьба которых тяжела, а их нелегкий труд — единый источник существования. И подчеркнул, как и Мувинкель в беседе с Коллонтай: его страна «имела и имеет экономические интересы на Земле Франца-Иосифа»28.
Собственно, и в Наркоминделе не столь уж категорически возражали против промысла норвежцев в водах архипелага. Так как страна пока не располагала собственным флотом траулеров, она могла не опасаться такой конкуренции, не могла серьезно пострадать из-за нее. Москва не желала возникновения некой «тресковотюленьей войны», а стремилась к иному. К скорейшему признанию со стороны Осло суверенитета СССР над Землей Франца-Иосифа, и ради того готова была пойти на достаточно серьезные уступки. Поэтому, сразу же после беседы с Даниэльсеном, Б.С. Стомоняков поспешно направил В.М. Молотову, курировавшему в Политбюро вопросы внешней политики, записку. В ней предложил воспользоваться достаточно благоприятной, по его мнению, ситуацией29.
Получив одобрение, 22 августа Стомоняков пригласил Даниэльсена и заявил ему о поручении отклонить ноту от 8 августа. Но вслед за тем сделал и достаточно привлекательное предложение. «При условии, — сказал он, — что норвежское правительство признает суверенитет Советского Союза в российском секторе Северного Ледовитого океана, советское правительство заключит с Норвегией договор, согласно которому за норвежскими промысловиками и рыбаками будут признаны их права на промысел в течение определенного количества лет».
На последовавший вопрос своего коллеги, «можно ли будет считать этот вопрос решенным в случае признания нами суверенитета Советского Союза над Землей Франца-Иосифа, не затрагивая при этом принципа разделения на секторы», уточнил твердую позицию Москвы в главном. Правительство СССР, разъяснил Стомоняков, «придерживается принципа разделения на секторы, и этот принцип в известной степени отстаивался и в отношениях Америки с Канадой».
На следующий вопрос собеседника, «требует ли советское правительство признать суверенитет на Землю Франца-Иосифа в первую очередь», Стомоняков вновь уверенно подтвердил: «…вопрос стоит лишь в определении даты»30.
Но окончательно договориться двум странам так и не удалось. 17 октября правительство Норвегии, обсудив сообщение Даниэльсена, согласилось признать суверенитет СССР над Землей Франца-Иосифа только в том случае, если норвежские интересы будут обеспечены на неограниченный срок31. Наркоминдел же продолжал настаивать, выполняя соответствующее решение Политбюро от 15 августа32, на разрешении свободного лова и промысла в течение оговоренного времени — десяти лет.
В те же месяцы настороженность Москвы вызвала внезапно возобновившаяся после почти двухлетнего перерыва необычайная активность великих держав в Арктике. Напрямую вроде бы и не угрожавшая интересам Советского Союза, его национальной безопасности, но все же порождавшая естественное беспокойство.
В апреле 1930 года многие американские и английские газеты как сенсационное опубликовали письмо капитана Джорджа Уилкинса в военно-морское ведомство США. Полярник, недавно получивший необычайно широкую известность своими полетами в Арктике на самолетах, вдруг решил стать моряком. И не просто моряком, а подводником, чтобы достичь Северного полюса на подводной лодке, которую и просил предоставить ему желательно безвозмездно.
Однако Уилкинс не был автором такой, более чем удивительной для тех лет, идеи. Ее еще 10 января 1919 года предложил герой завоевания Северного полюса Р. Пири на заседании Национального географического общества. Однако и он воспользовался чужой мыслью. Той, что независимо друг от друга почти одновременно высказали два инженера. Итальянский, Гаэтано Пеше — в 1896 году, и американский, Саймон Лейк — в 1898-м. Правда, только последний издал в 1918 году книгу «Подводные лодки в дни войны и мира». В ней детально обосновал возможность коммерческого использования этого новейшего и страшного вида вооружений, в том числе и для плавания подо льдом33.
И все же лишь благодаря Уилкинсу столь фантастическая для непосвященных, «жюльверновская» идея стала превращаться в реальность. По его просьбе — сам он, как британский подданный, не мог заключить соглашение с военно-морским ведомством США — С. Лейк и еще один американский инженер, связанный с флотом, С. Дененхауэр, в сентябре 1930 года, получили в аренду на пять лет списанную подводную лодку типа «О». Получили за чисто символическую плату в один доллар в год, но при соблюдении непременного условия: использовать ее только для плавания к Северному полюсу и в исключительно научных целях34.
Джордж Уилкинс вместе с руководителем предстоящих научных работ Харалдом Свердрупом, двоюродным братом Отто Свердрупа, выработал наиболее экономичный маршрут экспедиций «Наутилуса», как теперь называлась их подводная лодка. Летом 1931 года они решили пройти от Нью-Лондона (Коннектикут) через Атлантический океан в Лондон, оттуда — в Берген и Тромсё, и далее, обойдя с севера Шпицберген, к Северному полюсу.
«Многие полагают, — заявил журналистам Свердруп, — что мы можем наткнуться на плавающие ледяные горы — айсберги. Но в зонах, которые мы будем пересекать, их нет. Другие говорят, что мы рискуем наткнуться на дно океана. Однако наш замечательный инструмент для измерения глубин, эхолот, предупредит нас о грозящей опасности значительно ранее момента ее наступления. Некоторые высказывают мнение, что нам не удастся найти открытую воду для возможности пополнения запаса воздуха. Опыт, приобретенный во время плавания на «Фраме» и «Мод», дает мне право утверждать, что при плавании летом в Ледовитом океане нельзя пройти и 10 миль, не встретив свободной ото льда воды. Наша подводная лодка в состоянии делать 300 миль под водой. На таком расстоянии мы, безусловно, встретим многочисленные пространства открытой воды.
Тем не менее некоторая опасность все же существует. Она заключается в том, что мы не знакомы со свойствами ледяного покрова, который будет находиться над нами. Хотя эхолот и предупредит нас о возрастании или уменьшении его, но этого недостаточно. В течение предстоящей зимы нам придется производить многочисленные опыты для разрешения этой сложной проблемы. Если мы не достигнем удовлетворительных результатов, должен признаться, что экспедиция будет очень рискованной»35.
Харалд Свердруп высказал чрезмерный, неоправданный даже его опытом двух дрейфов оптимизм. Никто не мог уверенно предсказать, чем же закончится столь рискованное плавание «Наутилуса». Сумеют ли Уилкинс и Свердруп достичь полюса или погибнут? Но несомненным становилось иное. Не сегодня, так завтра или послезавтра к ледоколам, дирижаблям и самолетам, с помощью которых началось стремительное наступление на Арктику, прибавятся еще и подводные лодки. Безопасные лишь в мирное время. Остающиеся боевыми кораблями, для которых в Ледовитом океане не найдется преград.
Весна 1930 года принесла и еще одно важное известие, взволновавшее Америку и Европу. Трагическое. 13 мая в своем доме близ Осло скончался Фритьоф Нансен. Утрата этого великого полярника означала слишком многое. Окончание продлившейся всего полвека героической эры изучения Арктики, методического и планомерного ее освоения. Эры, навсегда оставшейся связанной с такими именами, как Норденшельд, Нансен, Вилькицкий, Амундсен, Уилкинс. Людей, давших своими беспримерными экспедициями столь выдающиеся результаты.
Означала смерть Нансена и иное. Она ломала все прежние планы, порожденные назначенным на апрель-май полетом LZ-127. Долгожданным полетом, с которым в Советском Союзе связывали важные цели. Еще одну, окончательную проверку воздушного корабля в полярных условиях, без чего после катастрофы с «Италией» обойтись было невозможно. Аэрофотосъемку своего арктического сектора — сибирского побережья, островов и архипелагов, но прежде всего Северной Земли. А если удастся, то и смену зимовщиков труднодоступных даже для ледоколов полярных станций, как в бухте Тихой на Земле Франца-Иосифа, на островах Большом Ляховском, Врангеле. Выбор места или даже постройку новых геофизических обсерваторий.
Срочно собранное в Берлине правление международного общества «Аэроарктик», где большинство составляли представители Германии, поспешно, без обсуждения, избрало новым президентом доктора Хуго Эккенера. Человека, от которого одного теперь зависело все. И установление окончательной даты экспедиции на дирижабле в полярную область, и ее продолжительность, и маршруты. Но Эккенера главным образом интересовала не наука, а прибыль. Доходы от полетов воздушного корабля, являвшегося собственностью возглавляемой им фирмы, неуемное желание облететь весь земной шар, связав страны и континенты регулярными коммерческими рейсами «цеппелина».
Немаловажным, но лишь для Москвы, было то, что Хуго Эккенер последние пять лет демонстрировал подчеркнутое нежелание иметь дело с Советским Союзом, принимать во внимание его интересы.
Полет LZ-127 в Арктику отсрочили вновь. В третий раз. Назначили его на лето следующего 1931 года. Между тем освоение воздушного пространства полярной области приобретало невиданный ранее размах. Только теперь с помощью не дирижаблей, а самолетов.
Поначалу решили связать постоянными авиарейсами Великобританию и Канаду, а Европу — с США, воспользовавшись для того созданным самой природой своеобразным мостом, протянувшимся через Северную Атлантику цепью больших и малых островов, расстояние между которыми не превышало 320 миль: Фарерами, Исландией, Гренландией, Ньюфаундлендом.
Первыми, кто сумел доказать не только возможность такого перелета, но и относительную простоту его, стали шведские летчики Арнберг и Флоден. С 9 июня по 10 июля 1929 года они преодолели с продолжительными посадками маршрут Стокгольм — Рейкьявик — Ивигтут (юго-западная Гренландия) — Лабрадор — Нью-Йорк. В следующем году совершили столь дальний путь немецкие пилоты Хирт и Веллер, избравшие несколько иную трассу: Берлин — Шотландия — Оркнейские острова — Фареры— Исландия — Гренландия — США. Потратили же на нее уже чуть более двух недель. Наконец, также немец Вольфганг фон Гронау установил своеобразный рекорд. Его полет от Варнемюнде, небольшого балтийского порта неподалеку от Ростока, через Исландию, Гренландию и Лабрадор в Нью-Йорк продолжался всего неделю — с 20 по 26 августа 1930 года.
Так, казалось без особых усилий и затрат, уточнили и даже проверили межконтинентальную трассу. Определили наиболее подходящие места для промежуточных аэродромов, без которых пока еще самолеты обходиться на столь протяженном расстоянии никак не могли. Оставалось дело за «малым». Построить аэродромы, определив для них наиболее подходящие места, а вместе с ними и метеостанции. Последние преимущественно там, где их прежде практически не было — в Гренландии. На самом ответственном и вместе с тем наименее изученном в погодном отношении участке маршрута. Именно этим и занялись уже в 1930 году Великобритания и США. Страны, более других заинтересованные в скорейшем открытии полярной трассы.
В Лондоне организовали экспедицию, названную Британской по исследованию арктического воздушного пути. Правительство, а по сути военное и военно-воздушное министерства, предоставило ей судно «Квест», два самолета с пилотами, мощную радиостанцию и радиста, метеорологическое оборудование, а также и топографа.
Финансированием американской экспедиции под руководством геолога У. Хоббса занялись Мичиганский университет и Институт Карнеги. Значительные средства, выделенные ими, позволили зафрахтовать шхуну «Морисси» со знаменитым полярным капитаном Р. Бартлетом и сформировать две большие, в несколько десятков человек, группы исследователей.
Вскоре к британской и американской экспедициям присоединилась датская. Копенгаген не пожелал хотя бы чисто символически устраниться от подготовки трансатлантического маршрута, в котором был заинтересован не менее, а может, и более других. Ведь он позволял существенно сократить время пути между Данией и ее колонией Гренландией, между метрополией и находившейся в личной унии с нею Исландией.
И еще одно, столь же значительное с экономической точки зрения событие не могло тогда не привлечь внимания — успехи в канадском архипелаге судоходства. Северо-западный проход стал наконец коммерческим маршрутом. Начиная с 1925 года в его западной части совершало постоянные плавания, обходя местные фактории, судно компании Гудзонова залива «Бейчано». А в 1929 году к нему, но в пределах восточного участка, присоединилось второе судно компании, «Форт Джеймс». Вместе они и смогли фактически создать единую водную транспортную артерию, действовавшую в одну навигацию и связавшую Гудзонов залив с морем Бофорта36.
Великобритания, Канада, США все прочнее утверждались в своей части Арктики. Утверждались благодаря достижениям техники, развитию авиации и кораблестроения, деятельности ученых. Все это отныне следовало учитывать Москве в своих долгосрочных планах освоения собственного сектора.
3
К предложению, высказанному 2 января 1930 года, о желательности быстрейшего объединения усилий ученых, занимающихся проблемами Арктики, работой в едином институте, подтолкнул С.С. Каменева не только появившийся у него опыт. Он не мог не знать о двух важных административных решениях. Во-первых, президиума коллегии Научно-технического управления ВСНХ СССР от 21 декабря 1929 года о ликвидации Института по изучению Севера37. Во-вторых, о прекращении с нового года финансирования Комитета по объединению научно-исследовательских работ в северных морях в связи с упразднением отдела научных учреждений СНК СССР38.
Правда, они не предполагали какой-либо реорганизации. Просто констатировали их ненужность в условиях пятилетнего плана, несоответствие задачам индустриализации. Ведь всеми хозяйственными вопросами Крайнего Севера успешно и давно занимались два акционерных общества, подчинявшихся Наркомторгу — «Комсеверопуть» и «АКО», в недавнем прошлом — «ОКАРО».
Однако разумное предложение Каменева натолкнулось на препятствие личного характера. На разошедшуюся реакцию руководителей ликвидируемых учреждений на происходящее.
Н.М. Книпович, престарелый академик, у которого уже была мировая известность как ученого, присоединился к нелестной оценке возглавляемого им комитета, просуществовавшего менее года.
Иначе повел себя директор Института по изучению Севера, существовавшего при Научно-техническом управлении (НТУ) ВСНХ СССР с января 1919 года как Комиссия по изучению Севера, с марта 1920-го — как Северная научно-промысловая экспедиция и в 1925-м — как институт, Р.Л. Самойлович. Он не пожелал смириться с поражением. Поспешил к председателю ВСНХ СССР В.В. Куйбышеву с жалобой на происходящее и сумел убедить видного партийного и государственного деятеля в необходимости существования своего института. Нашел поддержку у С.С. Каменева и управделами СНК СССР Н.П. Горбунова и сумел провести 15 февраля 1930 года через Арктическую комиссию решение: «Признать необходимым создание центрального органа (института, комитета, комиссии) для объединения, направления и руководства всеми работами в Арктическом секторе владений Союза ССР, а также для проработки научной базы для работ всех учреждений и организаций по хозяйственному освоению северных окраин… До решения вопроса об организации центрального органа по Арктике считать нецелесообразным расформирование Института Севера»39.
29 ноября 1930 года ЦИК СССР утвердил загодя подготовленное Р.Л. Самойловичем «Положение» о Всесоюзном Арктическом институте (ВАИ).
«Всесоюзный Арктический институт, — устанавливало оно, — является центральным организующим и руководящим научно-исследовательским учреждением для всестороннего изучения полярных областей Союза ССР». В этих целях он должен был разрабатывать «планы научно-исследовательской работы в области естественных производительных сил полярных областей», созывать конференции, проводить «геологические, геоморфологические, гидрологические и гидробиологические исследования… геодезические и геофизические работы». Собирался институт, помимо того, еще изучать «оленеводство, собаководство и промысловое дело… экономику полярных стран», а также проводить «антрополого-этнографические исследования»40.
Словом, целью ВАИ провозглашалось все то, чем еще на заре советской власти занималось Бюро съездов по изучению производительных сил Госплана СССР, чем занимался и Р.Л. Самойлович начиная с января 1919 года, когда возглавил Комиссию по изучению Севера при НТУ ВСНХ, и чем, как оказалось, решил ограничить работу ВАИ, продемонстрировав тем самым, насколько оказался далек от понимания и новых обстоятельств, и новых задач, поставленных жизнью. Тех самых задач, которые за два года до того ставила перед собою Арктическая комиссия. Которые весьма успешно уже решали Великобритания и Канада, США и Норвегия, прокладывая в Арктике авиатрассы, оборудуя их сетью аэродромов и метеостанций, намечая и осваивая морские коммуникации, пролегающие через полярный бассейн. И делали все это в мирных, явно экономических целях, но так, чтобы с успехом воспользоваться созданным и в случае войны.
Нет, полностью о злободневных проблемах Самойлович не забыл. Все же упомянул их, но мимоходом, маловразумительно. ВАИ, как отметило «Положение», призвано было «исследовать пути и способы сообщения (воздушные и водные) в Арктике». Однако какой-либо особой структуры для того не предусматривалось. В этих целях директор нового института намеревался использовать некое, ни с кем конкретно не согласованное, не получившее одобрения заинтересованных сторон «представительство»: Академии наук, Главного гидрографического управления и Управления ВВС РККА, Наркомвоенмора, Гидрологического комитета, «Комсеверопути» и «АКО»41.
Иными словами, Р.Л. Самойлович вознамерился буквально повторить принцип работы Арктической комиссии. Только не учел того, что ни один наркомат по доброй воле и не подумает присылать в ВАИ своих представителей. Не тот был административный уровень у института, у его директора. Только потому и оказался ВАИ с первых же дней своего существования на периферии событий, далеко в стороне от тех задач, напрямую и органически связанных с закреплением страны в Арктике, которые начали решать с проведением индустриализации.
Еще летом 1930 года, с близившимся завершением строительства авиазаводов в Москве, в Филях — под Москвой, в Ленинграде, Воронеже, Казани, Самаре, Нижнем Новгороде, Харькове, других городах, Политбюро приняло решение о передаче авиапромышленности из ВСНХ СССР в Наркомвоенмор42. Но это отнюдь не означало милитаризации отрасли, забвения интересов авиации гражданской. В октябре того же года было ликвидировано располагавшее всего несколькими самолетами иностранного производства акционерное общество «Добролет». Его функции передали одновременно образованному Всесоюзному объединению гражданской авиации (вскоре переименованному во Всесоюзное объединение гражданского воздушного флота, ВО ГВФ) при СТО. Начальником его, по предложению И.В. Сталина и В.М. Молотова, утвердили А.З. Гольцмана43, девять лет перед тем проработавшего на ответственных постах в ВСНХ СССР. О том, чем же предстояло в самое ближайшее время стать ГВФ, красноречиво говорило уже одним своим названием постановление СНК СССР от 11 января 1931 года — «О приравнивании гражданского воздушного флота к важнейшим внеочередным объектам капитального строительства»44.
К сожалению, создатель ВАИ Р.Л. Самойлович не пожелал учесть этого при разработке программы деятельности ВАИ, хотя вскоре в Арктике можно было бы использовать гораздо больше трех самолетов «Дорнье-Валь», которыми располагал «Комсеверопуть».
Тогда же стало приближаться и осуществление старой мечты полярников — возможность получить в свое распоряжение дирижабль. Как тогда еще полагали, более самолетов пригодного для планомерного и методического изучения в Арктике как суши и морей, так и верхних слоев атмосферы.
Вопрос о дирижаблестроении в СССР в первый раз A.З. Гольцман внес на рассмотрение Политбюро 25 ноября 1930 года. Но только после двукратной доработки его доклада, в которой приняли участие наркомы B.В. Куйбышев и К.Е. Ворошилов, начальники: ВВС РККА — П.И. Баранов, управлений ВСНХ СССР главного машиностроительного — М.М. Каганович, мобилизационного — Н.П. Павлуновский, экономического ОГПУ — Г.Е. Прокофьев, 15 января 1931 года было принято предварительное, промежуточное решение: «а) подтвердить ассигнование 15 миллионов рублей на дирижаблестроение в 1931 году с тем, чтобы расходование части этих денег шло на постановку добычи гелия (безопасный, невоспламеняющийся газ, которым наполняли баллоны воздушных кораблей. —
Политбюро смогло вернуться к данному вопросу с незначительным, чуть более месяца, опозданием. 20 апреля 1931 года приняло окончательное постановление: «О дирижаблестроении»: «Исходя из необходимости максимально использовать 1931 год как этап выявления гелиевых запасов и их опытного производства, с одной стороны, и овладения проектировочными, опытно-производственными и эксплуатационными процессами управления воздухоплавания — с другой, с тем, чтобы в 1932 году начать развертывание большого советского дирижаблестроения на базе опытных достижений 1931 года, Политбюро постановляет: 1. Одобрить план развертывания гелиевых работ «Стройгаза» (Всехимпром) в 1931 году. Установить как минимум производство в 1931 году 3000 кубометров гелия… 2. Утвердить объем ассигнований на эти работы в сумме 2800 тысяч рублей… 4. Одобрить программу работ ВО ГВФ в 1931 году по «малому» дирижаблестроению и научно-исследовательским и проектным работам на базе временной Ленинградской верфи (завод имени Марти) и изысканию и проектированию постоянной верфи на Нижней Волге (ориентировочно в районе Саратова)… Объем ассигнований на эти работы утвердить в сумме 5172 тысячи рублей. 5…Разрешить т. Гольцману вступить в переговоры с соответствующими иностранными воздухоплавательными фирмами об организации в СССР смешанного консультационно-конструкторского бюро по дирижаблестроению порядка не менее 150 000 кубометров (объем дирижабля. —
Столь многообещающие события — и создание ГВФ, ставшее предвестником скорого появления полярной авиации, и зарождение отечественного дирижаблестроения — оказались следствием тех кардинальных изменений, которые переживала страна.
В июне 1930 года началась, а 19 декабря завершилась серьезнейшая реорганизация правительства. Теперь возглавил его В.М. Молотов. В отставку отправили одного из трех заместителей председателя СНК СССР и четырех из девяти наркомов. Перемены эти были порождены грубейшими просчетами при разработке пятилетнего плана и ошибками при его осуществлении. Все вместе и привело не только к переформированию правительства, но и к радикальной смене курса страны.
С последним напрямую оказалось связанным и возвращение И.В. Сталина после восьмилетнего перерыва к прямому участию в государственной деятельности. 23 декабря 1930 года его ввели в наиболее важные органы управления, в две комиссии Совнаркома СССР. В СТО и образованную в тот день Комиссию обороны. Она включала также В.М. Молотова — главу правительства, В. В. Куйбышева — только что утвержденного его заместителем, К.Е. Ворошилова — сохранившего пост наркома по военным и морским делам, Г.К. Орджоникидзе — теперь возглавлявшего ВСНХ СССР47.
4 февраля 1931 года Сталин выступил на Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности. И, воспользовавшись тем, провозгласил новый курс нового правительства, объяснив его предельно просто и ясно, доходчиво для всех: «В истории государств, в истории стран, в истории армий бывали случаи, когда имелись все возможности для успеха, для победы, но они, эти возможности, остались втуне, так как руководители не замечали этих возможностей, не умели воспользоваться ими, и армии терпели поражение…
Да, такие возможности у нас есть.
В чем состоят эти возможности, что требуется для того, чтобы эти возможности существовали в реальности?
Прежде всего требуются достаточные природные богатства в стране: железная руда, уголь, нефть, хлеб, хлопок.
Есть ли они у нас? Есть. Есть больше, чем в любой другой стране…
У нас имеется в стране все, кроме разве каучука. Но через год-два и каучук мы будем иметь в своем распоряжении.
С этой стороны, со стороны природных богатств, мы обеспечены полностью. Их у нас даже больше, чем нужно…
Иногда спрашивают, нельзя ли несколько замедлить темпы, придержать движение. Нет, нельзя, товарищи! Нельзя снижать темпы! Наоборот, по мере сил и возможностей их надо увеличивать.
Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим!
Поделиться книгой: