Помоги проекту - поделись книгой:
Тяжеловесные по стилю произведения Эдварда Бульвер-Литтона (1803–1873) призваны доказать, что сверхъестественного нет, а есть «явления, подчиняющиеся не познанным нами пока законам природы». Для писателя и его единомышленников призрак — это некое подобие отжившей формы или идея, передающаяся еще не установленным образом от одного мозга к другому. Передачу осуществляет «материальный агент» (экстрасенс), имеющий власть над мыслями и воспоминаниями умерших и способный предъявлять нашим чувствам «образ самой приземленной части человеческого существа». В подтверждение своей мысли Бульвер-Литтон ссылается на бесцельность явления призраков, которые «редко говорят и не высказывают ничего такого, что выходило бы за рамки посредственности»[36]. Казалось бы, отсутствие цели и молчаливость свидетельствуют вовсе не об иллюзорности привидения, а о его чуждости земным заботам и привязанностям. Но, увы, писатель не расстается с мыслью о «высоких, благородных и способных существах, живущих в безграничной воздушной среде»[37]. И если призрак не ведет светскую беседу, он никак не может существовать!
Идея совместить мистику и науку пришлась по душе далеко не всем. Амелия Эдвардс (1831–1892) сетует на ограниченность ученых, не верящих «во что-либо выходящее за пределы доступной им очень узкой сферы понятий». Писательница слегка наивно апеллирует к законам логики, основанным на «сопоставлении причин и следствий», и к «показаниям надежных свидетелей, которые при судебном разбирательстве рассматриваются как решающий аргумент»[38]. Но еще Вальтер Скотт, пренебрегая заветом святого Фридо-лина, иронизировал по поводу человека, пытающегося свидетельствовать в суде со слов призрака убитого. «Подождите, сэр, — сказал судья, — призрак превосходный свидетель, и его показания весьма важны, но он не может быть выслушан в суде через доверенное лицо. Вызовите его сюда, и я его выслушаю, но ваши слова — только слухи, которые мне непозволительно принимать во внимание».
Медленно, с трудом писатели очищают инобытие от земных понятий, и привидения наконец-то приобретают вид отталкивающий и бездушный. В этом плане трудно переоценить заслугу Джозефа Шеридана Ле Фаню (1814–1873), которого М.Р. Джеймс объявил единственным из викторианцев, кому стоит подражать.
Мистер Дженнингс, герой повести «Зеленый чай» (1872), ссылаясь на «Небесные тайны» Эммануила Сведенборга (1688–1772), пишет о сопутствующих человеку злых духах. Это выходцы из ада, но в аду они более не пребывают, поскольку исторгнуты оттуда: «Их место между небесами и преисподней, и зовется оно миром духов». Дженнингс понимает, что «опасно человеку иметь общение с духами, если не укрывает его твердыня веры», однако сам он принадлежит к разряду колеблющихся. Доктор Хесселиус тщетно напоминает ему о Творце, защищающем от таких существ. Дженнингс гибнет, будучи не в силах противостоять злобной обезьяне. Выбор автором обезьяны в роли привидения не случаен — в романскую эпоху этот зверек олицетворял самого дьявола. Вероятно, к древнему прототипу восходит и сова, сообщник призрака, повинного в смерти капитана Бартона из повести «Давний знакомый» (1872). В сборнике рассказов «Дух мадам Кра-ул» (1851–1872) присутствуют и другие животные из старинных преданий Ирландии и Нортумберленда.
К сожалению, Ле Фаню не ограничивается описанием призраков, уделяя внимание квазинаучным изысканиям причины их воздействия на психику. Бесплотные духи получают доступ к органам чувств человека посредством «избыточного нервного флюида, накапливающегося в мозгу или нервных волокнах». Жертвы привидений больны — у них обнажены «поверхности, которые, ввиду их особой восприимчивости, природа снабдила защитной оболочкой», и утрачена «чувствительность к нежелательным воздействиям». Однако их болезнь не опровергает существование мира духов — «злобного, безжалостного и всемогущего»[39]. Преследующих больного тварей могут видеть и посторонние наблюдатели.
Ле Фаню, безусловно, опередил свое время, упорно не желающее расставаться с призраками, озабоченными человеческими взаимоотношениями. Героиня повести «Отель с привидениями» (1878) Уилки Коллинза (1824–1889) не против того, чтобы призрак являлся «просить милости христианского погребения и возмездия для преступников». Она лишь возмущена своим участием в этом деле, ведь она «совсем не знала убитого при жизни», хотя и «принимала участие в его жене»[40].
В жанровых пародиях вновь представлена целая россыпь бытующих в викторианском обществе стереотипов. Оскар Уайльд (1854–1900) знакомит нас с призраком сэра Симона де Кентервиля, который в тюдоровскую эпоху убил свою жену. А вот и его описание, совмещающее черты привидений Плиния Младшего и М.Г. Льюиса: «Глаза его горели, как раскаленные угли, длинные седые волосы патлами ниспадали на плечи, грязное платье старинного покроя было все в лохмотьях, с рук его и ног, закованных в кандалы, свисали тяжелые ржавые цепи»[41]. Но еще любопытнее судьба убийцы. Шурины заморили сэра Симона голодом, и триста лет спустя предприимчивые американцы обнаруживают его скелет, прикованный к железному кольцу в потайной каморке в замке. Таким образом, семейный «скелет» материализуется. Когда хозяева английских замков и усадеб начнут делать на призраках деньги, скелеты будут обретаться в массовом порядке.
К концу XIX в. окончательно сформировался образ преступного рыцаря или аристократа, отражающий захлестнувшую тогдашнюю Англию моду на эгалитаризм. Джером К. Джером (1859–1927) в рассказе «Пирушка с привидениями» (1891) перечисляет готовящихся к призрачному параду «злодеек-графинь, зарезанных ими баронов, а также пэров с генеалогией от Вильгельма Завоевателя, успевших придушить кого-нибудь из родичей и кончивших буйным помешательством».
Писателю удается отразить практически все мнения современников о призраках. В параде участвуют совестливые духи, озабоченные тайной завещания или нерасшифрованного письма; щепетильные духи, возмущенные тем, что их тела похоронили на мусорной свалке или в деревенском пруду; слишком молчаливые духи, посещающие случайных гостей (выпад против Бульвер-Литтона); духи богатеев, стремящиеся облагодетельствовать своих бедных родственников (выпад против Диккенса); и наконец, наша старая знакомая — «серая монашка», целующаяся с «коричневым монахом».
Джером высмеивает попытки викторианских обывателей составить родословную призраков ценой осквернения памяти предков, которые в их понимании резали и пытали всех направо и налево: «Вы можете стать духом, либо собственноручно прикончив кого-нибудь, либо став жертвой кровавого преступления, — как вам больше нравится. Призрак-убийца как будто более популярен, но, с другой стороны, вы сумеете с большим эффектом пугать людей, если вы призрак убитого, ибо тогда вы можете показывать свои раны и издавать жалобные стоны». Правда, замурованных останков у Джерома нет, зато есть потайной ход, которым «нередко пользовались в проклятые старые времена»[42].
Шутливый настрой писателя не должен нас обманывать. Однажды Джером признался в существовании серьезных рассказов о привидениях, так и не подготовленных им к печати, и высказал сожаление о том, что «призраки покидают нас, разогнанные научным обществом психологов»[43]. Интересно, что автор «Пирушки» обходит вниманием призрачных чудовищ и злых духов. А ведь он не мог о них не знать — макабрические начинания Ле Фаню уже были поддержаны Стивенсоном и Конан Дойлом. Очевидно, это направление не пользовалось благосклонностью читающей публики. Ее вкусам скорее отвечал роман «Дракула» (1897) Брэма Стокера (1847–1912), отдающий дань уважения классическому мелодраматизму.
Вампир был знаком английскому читателю по новелле Джона Полидори «Вампир» (1819), бульварному роману «Вампир Варни» (1847) и повести Ле Фаню «Кармилла» (1872), но он ассоциировался в первую очередь с Европой (Штирия, Венгрия, Транс-ильвания, Франция). Редчайшим случаям его появления в Англии находились курьезные объяснения. Например, Э. и X. Херон[44] объясняют его самозарождение в свете спиритуалистических фантазий своего времени: «В мертвых человеческих организмах содержатся все семена добра и зла. К росту эти психические семена или зародыши побуждает мысль, а если мысль существует долго и постоянно поощряется, то она, в конце концов, может набраться загадочной жизненной силы, которая будет неуклонно нарастать, вбирая в себя подходящие элементы из того, что ее окружает. Этот зародыш длительное время оставался всего лишь беспомощным разумом, который дожидался случая обрести материальную форму и с ее помощью осуществить свои желания»[45]. Материальным посредником вампирического разума выступает египетская мумия. Вампир воспользовался мумией словно трупом, а вот если бы авторы помнили о гневе Ка, могло бы получиться нечто вроде сногсшибательной схватки «вампиры против зомби».
Противоречивые отклики читателей получила знаменитая повесть Генри Джеймса (1843–1916) «Поворот винта» (1898). Многие восприняли встречи с призраками, о которых повествует гувернантка, как показатель ее нездорового психического настроя, возможно, имеющего фрейдистскую подоплеку. Несмотря на бесспорные художественные достоинства повести, она и вправду способна напугать только того, кто незнаком с настоящими литературными привидениями. Но реальные основания у описанных там трагических событий, похоже, были: замысел повести созрел у писателя после того, как он услышал рассказ Эдварда Бенсона (1829–1896), архиепископа Кентерберийского, отца будущих авторов произведений о призраках. Прочие мистические повести Джеймса скучны и затянуты. Их герои, как и прежде, блюдут светские манеры в общении с миром духов.
Вклад в британскую мистику Стивенсона и Конан Дойла обычно преуменьшают из-за авантюрно-приключенческой атмосферы большинства их произведений. Между тем Роберт А. Стивенсон (1850-1894), опираясь на шотландские народные предания, одним из первых указал на связь призрачных феноменов с колдовством. Уродливый призрак ведьмы из рассказа «Окаянная Дженет» (1887) характеризуется как «дряхлое, мертвое, оскверненное тело, надолго разлученное с могилой и обитаемое дьяволом»[46]. Жители прихода Болвири наблюдают и черного человека — того самого, что напал на испанца из рассказа Торквемады.
Полуденным ужасом веет от легенды о колдуне Лисе Лэпрайке, чье тело пребывает в трансе у себя дома, в то время как его призрачный двойник — «большой, жирный и бледный увалень» — визжит, скачет, мечется, подпрыгивает и кружится на залитом солнцем зеленом откосе скалы недалеко от Бервика. Один из рыбаков стреляет в чудище из ружья, заряженного серебряной монетой, и оно исчезает, издав жалобный крик, а монету находят в сердце внезапно очнувшегося и тут же рухнувшего замертво колдуна. Рассказчик задается вопросом: «Я часто думаю, зачем же колдуны и колдуньи продают дьяволу самое дорогое, что у них есть, — свои души, если все они либо сморщенные, оборванные старушонки, либо немощные, дряхлые старики? А потом я вспоминаю, как Лис Лэпрайк один-одинехонек плясал немало часов кряду оттого, что темная радость била в его сердце ключом»[47]. Изрядно помрачнели предания шотландцев со времен Бернса!
Призраки всегда интересовали Артура Конан Дойла (1859–1930), хотя его взгляды на них претерпели кардинальные изменения. В рассказе «Подлинная история о привидениях Горсторпской усадьбы» (1877) юный писатель устами Тома Халтона делит всех людей на «тех, кто открыто заявляет, что не верит в привидения, хотя до смерти их боится, и тех, кто допускает возможность их существования и не остановился бы ни перед чем, лишь бы их увидеть». Таким образом, и через сто лет после замечания доктора Джонсона страх служит доказательством существования призраков. Что же касается стремления увидеть привидение, оно быстро улетучивается у тех, кто с ним встречается, подобно героям рассказа.
В остальном позиция Халтона весьма противоречива. Например, он утверждает, что не настолько глуп, чтобы верить в «души грешников, которые под бременем страшных проклятий в извечно лязгающих цепях совершают свои ретирады по подвалам, чердакам и черным лестницам», и делает вывод: «Когда человек умирает, над ним более не властны заботы и невзгоды этого мира… остается одно только эфирное тело». Однако тут же упоминаются «чувства возвышенные», питающие «лишенный телесной оболочки бесплотный дух», и «темные страсти», висящие «на несчастной душе тяжким бременем, цепляясь за прах»[48].
Вскоре Конан Дойл уклоняется в скептицизм и даже раньше Джерома сочиняет пародию на мистический жанр — рассказ «Тайна замка Горсторп Грэйндж» (1883). В нем он нарочно использует название усадьбы (Goresthorpe Grange) из своего раннего рассказа. Но теперь ее хозяину являются не настоящие, а иллюзорные призраки, вызванные хлоралом, которым его напоил шарлатан Абрахамс, тем временем спокойно ограбивший дом. Бредовые видения заключают в себе дорогое сердцу спиритуалиста «незримое ничто», преисполненное электричества и магнетизма и убивающее собак (уже тогда стали замечать, что собаки боятся призраков, а кошкам они нравятся); злобную старуху, обрушивающую на людей проклятия (из рассказа Вальтера Скотта[49]); благородного кавалера, жертву родового преступления; бесформенный дух, издающий оглушительный хохот (пародия на пародию, что подтверждает отсылка к Диккенсу); убийцу с кинжалом, специалиста по затерянным сокровищам; прекрасную скорбящую деву, жертву несчастной любви. В отличие от рассказа Джерома здесь присутствует вылезший из гроба тощий скелет в саване с капюшоном. Он назван «американским страшилищем» по ассоциации с творчеством Эдгара А. По, который все же предпочитал таким мертвецам томных призрачных женщин. Очевидно, «глубоко сидящие в глазницах злобные глаза» и отвисшая нижняя челюсть, обнажающая «сморщенный, съежившийся язык и два ряда черных, щербатых клыков»[50] — плоды фантазии самого Конан Дойла.
Впоследствии он издал несколько действительно пугающих рассказов о призраках и чудовищах, далеко выходящих за рамки общепринятых шаблонов. Среди них отметим «Номер 249» (1892), «Лисий король» (1898), «Ужас расщелины Голубого Джона» (1910), где описано реальное место в Дербишире, и «Задира из Броукас Корта» (1921).
На почве увлечения спиритизмом писатель вернулся к своей юношеской идее о чувствах и страстях привидений, открыв своеобразное чистилище, куда поместил человеческие души, подвластные мирским привязанностям, как благородным, так и низменным. Одни из них нейтральны по отношению к живым, другие несут в себе добро — их «держит у земли благодарная память потомков»[51], третьи преисполнены отрицательной энергии и крайне опасны для медиумов.
Конец викторианской эпохи ознаменовался всплеском мистических переживаний, постепенно схлынувшим в 1920-х гг. За короткий срок были созданы лучшие литературные произведения английской мистики. Среди авторов начала столетия выделяются братья Бенсон, Элджернон Блэквуд, Артур Мейчен и М.Р. Джеймс.
Призраки, описанные Эдвардом (1867–1940) и Робертом (1871–1914) Бенсонами, в большинстве своем человечны, хотя братьям принадлежит ряд замечательных наблюдений за потусторонним миром. Эдвард с трудом отрешается от научной терминологии, проводя аналогию с беспроволочным телеграфом и сравнивая тех, кто видит призраков, с приемниками, «время от времени ловящими на вечных волнах эмоций нескончаемые сообщения или отрывки таких сообщений, которые громко звучат для имеющих уши или материализуются для имеющих глаза»[52]. Позднее писатель выразился яснее, охарактеризовав мир привидений как «единственно подлинный и реальный мир», в котором «прошлое, настоящее и будущее неотделимы друг от друга» и «представляют собой единую точку в вечности, воспринимаемую целиком и со всех сторон сразу». Когда «оболочка праха» приоткрывается, люди «обретают способность видеть и познавать»[53].
Вследствие совмещенности временных пластов человеку являются мерзкие создания, принадлежащие, в частности, «к самым простейшим организмам, давно исчезнувшим с лица Земли», подобно, например, огромному фосфоресцирующему слизняку, обладающему «способностью сгущать вокруг себя тьму»[54]. Эти твари одновременно и материальны, и призрачны по своей сути.
Роберт Бенсон в принципе соглашается с Конан Дойлом в том, что сильнейшие человеческие страсти — ненависть, гнев, ужас, раскаяние — могут образовывать «мощный энергетический заряд», способный материализоваться при определенных обстоятельствах. Но зачем искать квазинаучные обоснования появления призрака, когда католичеству давно известно о душах преступников, прикованных к какому-либо месту и вынужденных «замаливать свой тяжкий грех, скорбя, ища прощения и не получая его»?[55]
Элджернон Блэквуд (1869–1951) тоже говорит о силах, сохраняющихся после смерти и функционирующих на бессознательном уровне. Если они принадлежат волевому и сильному человеку, их воздействие ощущается довольно долго. Но этого недостаточно для появления привидения! Лишь соединившись со злобными потусторонними сущностями, человеческие силы «могут жить бесконечно и увеличивать свою мощь до невообразимых пределов». Наконец-то удалось различить человеческое и нечеловеческое! Блэквуд, возможно, сам того не ведая, очень близок к древнему пониманию природы призраков. Вслед за Эдвардом Бенсоном он прозревает иную сферу бытия, находящуюся рядом с нашей сферой. В ней «хаотично дрейфуют канувшие в Лету столетия. Это земля мертвых, их убежище, край, густо заселенный и кишащий чудовищными видениями»[56].
Только злые чувства, убежден Блэквуд, создают призраков: «Кто слышал о заколдованных местах, где творились бы благородные дела, или о добрых и прекрасных призраках, разгуливающих при лунном свете? К сожалению, никто. Только порочные страсти обладают достаточной силой, чтобы оставлять после себя долговечные следы, праведники же обычно холодны и бесстрастны»[57]. Сказки о доброжелательных и вежливых привидениях остались в прошлом.
Писатель исследует и призрак самоубийцы, обойденный вниманием викторианцев. Давно подмечено, что люди кончают с собой не из ненависти к жизни, а от избытка внимания к ней, приходя в отчаяние от несоответствия своих устремлений существующему порядку вещей. Согласно закону материализации чувств логично ожидать того, что эти устремления будут всячески притягивать дух самоубийцы к земле (вспомним «видимое», удержанное призраками Сократа). Его дух «блуждает в потустороннем, жестоко мучаясь, покуда не вселится в чье-нибудь тело, обычно в лунатика или слабоумного, которые не могут противиться страшному вторжению»[58].
В дальнейшем Блэквуд погрузился в гуманистический сентиментализм и позабыл о потусторонних сущностях, неподражаемо описанных им в повестях «Ивы» (1907) и «Вендиго» (1910). Свои представления о призраках он тщательно скорректировал в угоду идеологии, осуждающей высшие духовные достижения человечества, связанные с безудержной верой и нетерпимостью к инакомыслию. В повести «Проклятые» (1914) сонм призраков одержим раздором, питающим безликую и ничуть не устрашающую Тень. К потерянным душам, повинным в недостатке толерантности, относятся древние римляне, друиды, ревностный католик, фанатичный протестант и ортодоксальный иудей. Все они оставили после себя «слой концентрированных мыслей и убеждений»[59], досаждающий честным англичанам, которым для полного комфорта необходима уверенность в собственном благодушии.
Творчество Артура Мейчена (1863–1947) не имеет аналогов в мировой литературе. Пожалуй, никто из британских писателей не ощущал так глубоко духовное убожество и культурную отсталость нынешней цивилизации. Выросший в Уэльсе юноша и вправду «впитал в себя средневековую тайну темных лесов и древних обычаев»[60] римлян и кельтов. Мейчен в точности отражает психологию человека древности, характеризуя окружающую нас действительность как «иллюзии и тени», скрывающие истинный мир: «Есть подлинный мир, но он вне этих чар и этой призрачности… он спрятан за всем этим, словно за покрывалом»[61]. Мир этот опасен, а интуиция современного человека притупилась, и он не в состоянии признать настоящее зло, даже столкнувшись с ним лицом к лицу: «Материализм нашей эпохи много сделал для уничтожения святости, но еще больше преуспел в уничтожении зла». Настоящее зло напрямую связано с грехом, который «есть не что иное, как попытка проникнуть в иную, высшую сферу недозволенным способом»[62].
Тем самым Мейчен не только находит объяснение невосприимчивости нашего современника к инобытию, но и указывает на враждебную сущность потусторонних явлений, вызванных чародейством и идолопоклонством. Он также приходит к убеждению, как правило, недостающему фольклористам: «Многое из мирового фольклора есть лишь сильно преувеличенный рассказ о событиях, случавшихся в реальности»[63].
Полностью совместить художественную прозу и древние предания удалось Монтагю Родс Джеймсу (1862–1936), чьи произведения, несомненно, самые страшные из всего созданного в литературе Англии. Будучи ректором Королевского колледжа в Кембридже и Итонского колледжа, Джеймс написал несколько новелл, каждая из которых — жемчужина мистического жанра. Воспользовавшись своими грандиозными познаниями антиквара и книжника, он создал целый ряд колоритных призраков. Например, укутанное в постельное белье привидение из рассказа «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать» (1904), чье лицо напоминает смятую простыню, имеет параллели с народными легендами о существе без костей (Boneless), походящем на тяжелое мокрое одеяло, холодное и с затхлым запахом.
Все привидения Джеймса материальны, злобны и омерзительны, они воздействуют не только на зрение, но и на органы осязания, если человек ненароком прикасается к ним в темноте. Среди них есть и мертвецы, обретшие чудовищный облик в силу своей греховности, и демоны, вызванные к жизни с помощью магии и колдовства. Писатель сознательно избегает оккультных духов и теней, научных построений и моралистических сентенций. Для наших целей важно подчеркнуть еще одну особенность рассказов Джеймса — во многих из них описаны реально существующие места. Мы вернемся к ним в соответствующем разделе книги.
Джеймс никогда не распространялся о личном опыте встреч с привидениями, хотя намеки на него кое-где попадаются. Лишь однажды он проговорился, что готов признать достоверность слов очевидцев в том случае, если приведенные ими факты убедительны. После Джеймса никто в Англии не писал о призраках столь ярко и проникновенно. Добротная литературная мистика покинула пределы Соединенного Королевства, перекочевав за океан, где достигла кульминации в творчестве Говарда Ф. Лавкрафта.
В настоящее время мистический жанр пребывает в упадке. Интерес к потусторонним явлениям угас в связи с двумя мировыми войнами, а когда он возродился в 1970-х годах, писатели и кинематографисты попали в зависимость от преобладающих в обществе настроений. В результате мир призраков оказался подвластен либерализму, психологизму, сексу и прочим идеалам нашей эпохи. Этим установкам в гораздо большей степени отвечает американская культура, чьи представители крайне редко обращаются даже к собственным классикам. Так, в западном кино до сих пор нет ни одной приличной, не искажающей оригинал экранизации произведений Лавкрафта![64]
Немало сведений об английских привидениях обретаются в специальных сборниках, посвященных «случаям из жизни». Из прежних авторов сборников наибольшим авторитетом пользуются Джон Ингрэм (1842–1916), автор книги «Дома с привидениями и семейные традиции Великобритании» (1905), и Чарльз Линдли (1839–1934), лорд Галифакс, автор «Книги привидений» (1936). К описанным ими встречам с призраками следует относиться с изрядной долей скептицизма, отделяя истину от сопровождающих ее домыслов самих очевидцев. Из ныне живущих специалистов по паранормальным явлениям наиболее уважаем Питер Андервуд (род в 1923 г.), действующий председатель «Клуба привидений», основанного в Кембридже в 1862 г.
В викторианской Англии наличие привидения мгновенно снижало цену на недвижимость. У Джерома агент, сдающий дом в аренду, оформляя договор, сбрасывает из-за привидения десять фунтов арендной платы в год. А лорд Кентервиль вынужден предупредить американского посла о наличии в замке призрака. Но тот приехал из «передовой страны», чья «бойкая молодежь» способна «перевернуть весь Старый Свет», а потому желает заплатить за привидение. Вот и в наше время прогрессивно воспитанные обыватели охотно посещают дома с призраками, а хозяева не в пример наивному лорду столь же охотно берут за это деньги. Скажем, населенная призраками спальня замка Манкастер (Кумбрия) сдается желающим провести там ночь за 450–550 фунтов.
Места с привидениями
Прежде чем перейти к классификации внушительного свода легенд о призраках, следует затронуть еще одну проблему. Мы видели, что привидения с глубокой древности облюбовывали те места, где происходили насильственные смерти или трагические события. Поскольку англичанам XVIII столетия казалось, что жизнь их предков состояла из убийств и пыток, появление призраков стали связывать со средневековым замком и окружающим его лесом. Массивные двери, с лязгом поворачивающиеся на ржавых петлях, ветер, уныло завывающий в щелях и бойницах, тонущие во мраке галереи и громко скрипящие деревянные лестницы нагоняли страх и в то же время помогали объяснить призрачные феномены естественными причинами.
В эпоху романтизма к замкам добавились монастырские развалины и кладбища. Хрестоматийное описание развалин дает Натан Дрейк (1766–1836): «Вид аббатства, каменные плиты которого не пощадило время, являл собою напоминание о тщете и конечности человеческого бытия. Высокие готические окна его и арки, увитые плющом, были едва различимы в сгустившихся сумерках… Ни один звук не нарушал окружавшей руины тьмы; даже шелест крыльев ночных обитателей скрадывала недобрая тишина»[65]. Кстати, вместо светящегося призрака, пугавшего суеверных крестьян, герой Дрейка, согласно романтическим канонам, обнаруживает прекрасную незнакомку.
Викторианские писатели сосредоточили внимание на старинных усадебных домах XV–XVII вв., наполненных подозрительными стуками и скрипами. Вот типичный образец такого дома, впечатливший Джейн Эйр: «Большие парадные залы показались мне особенно величественными, зато некоторые из комнат на третьем этаже, хотя они были темные и низкие, привлекали тем, что от них веяло духом старины… При неверном свете, падавшем в узкие окна, я видела кровати, которым было не меньше ста лет, лари из дуба или орехового дерева, украшенные причудливой резьбой… ряды старинных стульев с узкими сиденьями и высокими спинками, еще более старинные кресла… Благодаря всем этим реликвиям третий этаж Торнфилда казался олицетворением прошлого, хранилищем воспоминаний. Днем мне очень нравился полумрак, тишина и своеобразная обстановка этих комнат, но я бы ни за что не согласилась провести ночь на одной из этих широких массивных кроватей. Некоторые из альковов имели стены и дубовые двери, другие были завешены старинными гобеленами с изображением странных цветов, еще более странных птиц и уж совсем странных человеческих существ, — все это вместе должно было казаться поистине фантастическим при бледном свете луны». По признанию миссис Фэйрфакс, «если бы в Торнфилде были привидения, они являлись бы именно здесь».
Подобная обстановка пришлась по вкусу англичанам, и подавляющее большинство их рассказов о призраках связано с сельскими и городскими усадьбами. Как именно должен выглядеть дом с привидениями? По мнению Эдварда Бенсона, это может быть постройка «эпохи короля Иакова I, с дубовыми панелями, длинными темными коридорами и высокими сводчатыми потолками». Она расположена «очень уединенно, среди мрачного соснового леса, где в сумерки бормотали и перешептывались деревья», постоянно «задувал штормовой ветер, сопровождавшийся потоками бранчливого дождя, отчего в трубах днем и ночью не умолкали загробные стоны и свист, в вершинах деревьев слышались переговоры беспокойных духов, а по оконным стеклам барабанили невидимые руки»[66].
Такое здание может находиться и в городе, как дом судьи из рассказа Брэма Стокера: «Дом этот был старый, с множеством пристроек, приземистый, в стиле короля Иакова, с тяжеловесными фронтонами… окруженный высокой и толстой кирпичной стеной. При ближайшем рассмотрении он походил более на крепость, чем на обычное жилище». Скептически настроенная уборщица полагает, что причины, вызывающие слухи о привидениях в доме, — это «крысы, мыши, тараканы, скрипучие двери, расшатавшаяся черепица, разбитые оконные стекла, тугие ящики комода — вы выдвинули их днем, а они встают на место посреди ночи»[67]. Но страшная участь уготована поселившемуся там студенту.
Заброшенные, одинокие дома продолжают пугать англичан и в начале XX в. Артур Мейчен иронизирует над «средним жителем Лондона», для которого «любой дом, расположенный в четверти мили от городского фонаря или отстоящий на такое же расстояние от какого-либо другого жилья, уже представляется… этаким жутковатым местом, где впору гнездиться всякого рода духам, призракам и прочей нечисти»[68].
Благодаря усилиям М.Р. Джеймса и других знатоков церковного зодчества к жизни пробуждаются предания о призраках, обитающих в приходских храмах и соборах. По утверждению сэра Джона Лесли (1885–1971), «церкви с привидениями в Лондоне не редкость. В одной из католических церквей часто по ночам звонит колокольчик в исповедальне, и кто-то служит мессы для неведомых верующих. А в одной англиканской церкви слышатся шаги давно умершего хромого священника. Шаги звучат в приделах храма, как будто невидимый пастырь обречен вечно пересчитывать несуществующих прихожан»*.
Кроме замков, усадеб, монастырей и храмов, английские призраки встречаются в деревенских коттеджах и многоквартирных домах (их жильцов чаще других беспокоят полтергейсты), гостиницах и военных фортах, в лесах и на дорогах, в пещерах и гротах, на месте древних языческих капищ. Однако сведения о них за редким исключением довольно смутны и противоречивы. Даже в тех случаях, когда называют имена людей, чьи деяния вызвали к жизни тот или иной призрак, проверить их подлинность крайне сложно.
Это касается и самого известного в Лондоне дома с привидениями — особняка номер 50, расположенного на площади Беркли Сквер. Четырехэтажный кирпичный дом был построен в конце XVIII в. В нем проживал премьер-министр Великобритании Джордж Каннинг (1770–1827), но первые слухи о загадочных феноменах появились уже после его смерти. В 1879 г. журнал «Мейфэр» рассказал о джентльмене, поспорившем с друзьями, что запросто переночует в одной из здешних комнат. Несмотря на ненастную погоду, несколько зевак дежурили под окнами, и их ожидание было вознаграждено: ровно в полночь с верхнего этажа раздался истошный вопль, и ворвавшиеся туда люди обнаружили труп смельчака.
Чарльз Харпер в книге «Заколдованные дома» (1907) подробнее описал сей прискорбный случай. Оказывается, джентльмен, несмотря на свой скептицизм, решил перестраховаться. Он попросил друзей остаться в безопасной части здания и поспешить на помощь, если они услышат [69] два звонка: «Если я позвоню в звонок один раз — не обращайте внимания. Может быть, у меня просто не выдержали нервы и не существует никакой серьезной угрозы». Но экспериментатор недооценил мощь призрака. В полночь друзья услышали один звонок и сразу же за ним — крик о помощи. Минут десять они дожидались второго звонка, но затем, сообразив, что крика вполне достаточно, приоткрыли дверь комнаты. Увы, они опоздали — их друг умер от разрыва сердца, не успев сказать, что именно его напугало.
История со звонком и криком очень понравилась самому Харперу, и он занялся сбором информации о тех, кто проживал в доме. Скоро ему посчастливилось отыскать в судебном архиве уголовное дело Стюарта Уортли. Этот господин запер в одной из мансард дома своего сумасшедшего брата. Когда тому хотелось кушать, он вызывал брата звонком. Состояние больного ухудшалось, он буйствовал, кричал и без устали названивал в звонок. Однажды Уортли надоели крики брата (или в доме закончилось продовольствие), он вошел в комнату и разрядил в беднягу целую обойму. Однако соседи уверяли, что крики и звонки раздавались еще долгое время после убийства.
Версия Харпера показалась многим читательницам неубедительной. Их недовольство выразила Джесси Миддлтон. В книге «Серое привидение» (1912) ока раскрыла глаза на истинную подоплеку происходящих в доме событий. Не было братоубийц и храбрых джентльменов, была лишь маленькая девочка из Шотландии, которую злые родичи подвергали истязаниям в той самой комнате. В ней она и умерла, не вынеся мук. Чтобы не обидеть шотландцев, мисс Миддлтон предложила альтернативный вариант этого избитого сюжета: девочку звали Аделина, и она выпрыгнула с верхнего этажа, спасаясь от своего распутного дяди. С тех пор призрак Аделины объявляется в доме.
На сей раз возмутились читатели мужеского пола. Их не слишком беспокоила горькая судьба призрака, но допустимо ли принижать подвиг храбреца? Неужели девчонка-малолетка так напугала джентльмена, что тот не смог позвонить второй раз? Эллиот О'Доннелл в книге «Фантомы ночи» (1956) воскресил старый сюжет, в духе времени подменив джентльмена простым парнем — моряком, который в 1887 г. посетил дом в сопровождении сослуживца и без проволочек отправился к праотцам после встречи с чем-то «бесформенным и ужасным». Сослуживец отделался психлечебницей, но, поскольку он находился рядом с жертвой, а не дожидался звонков по соседству, из него сумели вытянуть подробности трагедии. Это существо, несмотря на отсутствие формы, не было девочкой, так как оно подняло тело несчастного моряка и вышвырнуло его в окно. Как видим, деталь с падением из окна просочилась-таки в новую версию ужасов с Беркли Сквер, а значит, у сторонников мисс Миддлтон оставался шанс — существом мог оказаться и дядя-педофил, нетрадиционно польстившийся на лицо своего пола.
Все версии удалось соединить Джеку Хэллему, старательно изучившему историю злосчастного дома. В книге «Призраки Лондона» он рассказал о мисс Керзон, проживавшей на Беркли Сквер в 1840–1859 гг. Именно эта общительная старушка, умершая в возрасте 90 лет, поведала репортерам о встречах с призрачной девочкой. Храбрым джентльменом был не кто иной, как Эдвард Бульвер-Литтон, заночевавший на чердаке дома. Однако ни в какие звонки он не звонил, а недолго думая пальнул в призрака из ружья, обнаружив наутро пустые гильзы от патронов. С 1885 г. главную комнату арендовал некий мистер Майерс, обезумевший на почве разрыва с невестой и в сумерках бродивший по дому, пугая соседей. Его помешательство в совокупности с ружьем Бульвер-Литтона породило легенду Харпера о двух братьях. Ненависть Майерса к невесте распространилась на женщин в целом. Он не подпускал их к своей комнате, и позднее они ему отомстили, наградив ролью дяди, домогающегося девочки из видений мисс Керзон. Таким образом, в книге Хэл-лема нашлось место для всех героев, за исключением трупа храбреца. Но мужчины, умирающие от разрыва сердца, в наше время вышли из моды.
Надеюсь, теперь читатель убедился, сколь нелегко разобраться с домами, в которых побывало чересчур много людей, и он простит автору, если тот ограничится историческими зданиями, населенными призраками, и опустит публичные заведения.
Часть I. ЗНАМЕНИТОСТИ
Но я дал слово посещать этот дом, а своих слов я не нарушаю.
Древнейший из героев, объявляющихся в Англии в виде призраков, — это знаменитый король Артур. Еще в 1191 г. в аббатстве Гластонбери (Сомерсет) были найдены саркофаги с именами Артура и его супруги Гвиневры. Предположительно у истоков фальсификации стояла местная братия, заинтересованная в увеличении числа паломников, но непонятно, кто именно сочинил позднейшую легенду, варьирующую популярную в Европе тему спящего короля. Эта тема зазвучала на исходе Средневековья, когда в Англии и других европейских странах вспыхнуло национальное самосознание.
Артур и его рыцари погружены в сон до того часа, когда нужно будет спасать Британию. Молва сочла местом их упокоения остров Авалон, но поскольку никто не знал толком, что он собой представляет, волшебным входом туда сделались горные пещеры и подземные галереи. В Гластонбери таковые находятся внутри полого холма Святого Михаила — естественного возвышения высотой 145 м, над которым поднимается башня одноименной церкви, поврежденной землетрясением в 1275 г.
После секуляризации монастырей в XVI в. аббатство Гластонбери не только было ограблено и повреждено, но и утратило честь называться главными вратами в легендарную гробницу. В то время не нашлось мага или экстрасенса, который обратил бы внимание на преизбыток чудесной энергии на холме Святого Михаила, поэтому доступ в Авалон стал открываться по всему королевству, а в священные пределы почивальни Артура вторглись простолюдины. Подобный случай произошел в бывшем норманнском замке Ричмонд на
«
реке Суэйл (Йоркшир).
Однажды гончар по имени Поттер Томпсон, побитый сварливой женой, в печали брел по берегу реки, как вдруг заметил отверстие в холме под замком, приводящее в длинный туннель. Пойдя по туннелю на теплившийся вдали свет, Томпсон очутился в пещере в окружении спящего короля и рыцарей в полном
е
вооружении. Не в меру просвещенный гончар мигом узнал Артура, чей меч Экскалибур лежал неподалеку. Томпсон попытался вытащить его из ножен, но один из рыцарей зашевелился, и незваный посетитель в страхе выбежал из пещеры. Вослед ему прозвучал скорбный голос, укорявший за нерешительность, — ведь забрав меч, он обрел бы счастье. Впоследствии гончар безуспешно разыскивал вход в туннель. Надо сказать, эта версия легенды не слишком патриотична. Обретение героем счастья посредством меча грозило бы бедой не только его супруге, но и всей Британии, чей король, проснувшись, лишился бы своего главного оружия. Зато скорбь обладателя призрачного голоса легко объяснима — устал человек от сражений…
Крестьянину из деревни Элдерли Эдж (Чешир) привиделся сам Мерлин, а в местных скалах из красного песчаника он обнаружил короля Артура с рыцарями. Обычно крестьяне из легенд ведут себя более естественно, чем гончар Томпсон. Так, один из крестьян, не боясь потревожить спящих, кинулся набивать карманы рассыпанными повсюду золотыми монетами. Торопясь удрать, он задел колокол, предусмотрительно поставленный у выхода из пещеры. Раздался звон, король пробудился и хотел было спасти Британию, но находчивый воришка воскликнул, что назначенный день еще не настал. Артур вновь уснул, а крестьянин выбрался наружу. Затем он рассказал о доверчивости короля односельчанам, но никто из них больше не находил гробницу.
Порой Артур и его воины покидают Авалон и сами являются людям. Например, около замка Тинтаджел на северном побережье Корнуолла неоднократно видели фигуры короля и рыцарей, скачущих по небесам, а также призрак Мерлина, бродящий по развалинам. Это всего лишь разновидность преданий о Дикой охоте, распространенных на юго-западе Англии. Артур и Мерлин включены сюда потому, что сам замок с легкой руки Гальфрида Монмутского (1110–1155), автора «Истории королей Британии», отнесен к циклу легенд о рыцарях Круглого Стола.
Недавно в Тинтаджеле ликующие археологи извлекли на свет Божий камень с надписью на латыни: «Patemus Colus avi ficit, Artognou Coli ficit». Покорпев над ней, ученые решили, что часть букв пропущена и надпись следует читать: «Артугну воздвиг этот камень в память своего праотца Коля». Саму находку датировали VI столетием, воздав должное не только создате-
лю Камелота, но и Старому
королю Колю, который, согласно преданию, воевал с римлянами, а согласно известной песенке, пьянствовал, курил трубку и гонял «скрипачей и трубачей».
По числу знаменитых привидений ни одно место в Англии не сравнится с лондонским Тауэром. В подавляющем большинстве это призраки казненных в стенах замка и на Тауэрском холме, а также отбывавших тюремное заключение. Легенда о самом древнем призраке сочинялась людьми, плохо знающими историю Тауэра. Томас Бекет (1118–1170), архиепископ Кентерберийский, убитый в своем соборе рыцарями короля Генриха II, не имеет отношения к лондонскому замку. Тем не менее после смерти его замечали у ворот Предателей, получивших название из-за того, что через них провозили на лодке узников, обвиненных в измене. Убиенный архиепископ якобы наносил по воротам два удара крестом (подходящее применение для священного предмета), и те разваливались. Бесчинства призрака прекратились после того, как Генрих III (1207–1272), внук убийцы Бекета, построил часовню в стенах Тауэра.
Поделиться книгой: