Помоги проекту - поделись книгой:
О привидениях свидетельствуют и памятники романской эпохи. Скульптуры чудовищ XI–XII вв. далеко не всегда имеют символическое значение, некоторые из них, по-видимому, служат зарисовками с натуры. Особенно богаты на них фасады и интерьеры французских и испанских церквей. Скульптурных изображений в норманнской Англии немного, но они весьма оригинальны и таят в себе множество загадок.
На капителях крипты собора в Кентербери (Кент) изображены демон с телом женщины и двумя звериными головами и монстр с двумя телами: телом крылатого льва с человеческой головой и телом человека с демонической головой с рогами и бивнями, держащего в руках рыбу и чашу. Церковь в Греат Салкельд (Кумбрия) сохранила ранний портал с изображением причудливых созданий. Архивольты портала храма в Иффли (Оксфордшир) и других церквей состоят из голов птицеобразных существ, снабженных длинными клювами. На тимпане храма в Риббесфорде (Вустершир) можно видеть воина, стреляющего из лука в некое существо с толстым телом, четырьмя короткими ногами и веерным хвостом. На чаше купели в Даренте (Кент) присутствует монстр с хвостом дракона, головой и крыльями птицы и бородатым человеческим лицом на груди. Подобные существа заставляют вспомнить судьбу папы Бенедикта IX (1033–1048), который после смерти являлся многим в виде медведя с ослиным хвостом, но со своей собственной человеческой физиономией[20].
Нельзя утверждать, что нравоучительные тенденции в легендах о призраках полностью миновали средневековую Англию. Проследим за ними на примере так называемой Дикой охоты — воинства конных мертвецов, проносящихся по небу или земле вместе с жуткими псами. В германских преданиях о свите бога Одина и кельтских — об охоте короля Артура нет ничего поучительного, как и в хронике аббатства Питерборо, входящей в состав «Англосаксонских хроник». За 1127 г. там записано следующее: «Многие из нас слышали и видели многочисленную ватагу охотников. Все они были огромные, черные и ужасные видом, все их гончие тоже были черные и большеглазые… и скакали охотники на черных лошадях и на черных козах».
Уолтер Мэп повествует о древнем короле бриттов, который вместе со своим войском «кружит в безумии, скитаясь повсюду без отдыха и пристанища», а также о молчаливом войске «вечно скитающихся по кругу странников, лишенных разума и погруженных в молчание» (Херлетинги). В «Великой хронике» Матвея Парижского (1200–1259) есть упоминание о войске «отменно вооруженных рыцарей», объявившемся из-под земли в аббатстве Рош (Йоркшир).
Но уже Ордерик Виталий (1075–1142) в «Церковной истории» подводит под древнее предание солидную моральную базу. Священник Вальхелин, наблюдающий за процессией мертвецов, различает среди них умершего без покаяния убийцу, знатных дам, проживавших в роскоши и блуде, грешных епископов и аббатов, ну и, конечно, черное воинство рыцарей, изрыгающее огонь и несущееся вскачь, потрясая знаменами. Само собой, один из рыцарей обращается к Вальхелину с просьбой о молитвах и предрекает ему скорую смерть. Однако горе-пророку недостало прозорливости римской кумушки: священник прожил еще полтора десятка лет, что и позволило Ордерику записать его свидетельство.
Один из героев Гервазия Тильсберийского встречает в лесу неподалеку от города Карлайла (Кумбрия) святого Симеона, появляющегося в виде «рыцаря, дующего в охотничий рог», в сопровождении «огромной собаки, из пасти которой извергается пламя». Бедняга напуган внезапно разразившейся бурей, но Симеон успокаивает его, подарив рог, чей глас делает молнии бессильными. Затем призрак удаляется, мимоходом спалив дом живущего поблизости священника и его незаконнорожденных отпрысков[21].
Привидения в английской литературе и фольклоре
Начиная с тюдоровской эпохи встречи с привидениями становятся достоянием великой английской литературы. Параллельно развивается устная традиция, зачастую склонная к сентиментальности и благодушию. В XVIII в. рационализм полностью подчиняет себе литературу вплоть до начала XX столетия, когда возрождаются леденящие душу истории, опирающиеся на письменные источники Средневековья и сохраненные в народе предания.
В колоритных привидениях Уильяма Шекспира (1564–1616) в большей степени ощущается античный пафос. Бернардо в «Гамлете» рассказывает, как «в саванах бродили мертвецы, по римским улицам визжали, выли»[22]. Эти вспомянутые драматургом визги станут неотъемлемым атрибутом многих английских привидений. Призраки в «Макбете» возникают посреди пустоши, оседлав ветер и смешавшись с туманом при громе, молнии и проливном дожде. Правда, чудовищность призраков заметно бледнеет после того, как читатель узнает об их занятиях — они насылают мор на свиней, выпрашивают каштаны у жены матроса, добывают талисманы вроде пальца утонувшего морехода. Призрак Банко неспроста является своему убийце, поэтому, кроме Макбета, никто его не видит. Призрак отца Гамлета преследует вполне определенную цель — побудить сына к мести. Шекспир знает, что ночь принадлежит мертвым, но излишне рационалистически связывает исчезновение привидений с наступлением утра и криком петуха:
Гонец Авроры поднял светоч свой,
И призраки торопятся толпой
К своим гробам; проклятые, чей прах
Схоронен на распутьях и в волнах,
В свои постели улеглись к червям.
Боясь, чтоб день не увидал их срам,
Они бегут от света сами прочь,
И с ними вечно — сумрачная ночь[23].
Англо-шотландские баллады, созданные в XVI–XVII вв., были впоследствии популяризованы Вальтером Скоттом и романтиками XIX столетия. Искорки ужаса в них гаснут в потоке бытового сентиментализма. Погибшие в море сыновья богатой крестьянки по-родственному являются к ней на полночную пирушку и исчезают при крике петуха:
Нельзя нам ждать — за наш уход
Терпеть мы будем муки[24].
Брат приходит с того света, чтобы проучить сестру, из-за строптивого нрава которой многие женихи умерли от разрыва сердца. Скончавшийся юноша, прежде чем окончательно расстаться с любимой, успевает покатать ее на коне, а утонувший моряк жестоко мстит бывшей подруге, заманив ее на призрачный корабль и утопив[25].
Красавец Вилли после смерти навещает свою невесту, требуя вернуть ему клятву. Его требование подменяет средневековые просьбы о молитвенной помощи и призывы к благочестивой жизни. Вилли пророчествует о смерти девушки, но ее эта весть не смущает: она даже высказывает пожелание улечься с любимым в одну могилу. Вилли подобная перспектива не радует, ведь на кладбище околачиваются три другие девицы, на которых он обещал жениться. Они умерли, не дождавшись свадьбы, и теперь нарушают покой незадачливого жениха вместе со своими убиенными детьми и адскими псами, по обыкновению преследующими грешника.
Мертвецы и вправду не любят, когда тревожат их могилу. Один покойник вынужден сделать строгое внушение своей скорбящей возлюбленной, в течение года проливавшей слезы на кладбище. В ответ девушка умоляет его о единственном поцелуе, а мертвец, желая отвязаться, прибегает к известной отговорке тетушки Чарли: «Я тебя поцелую. Потом. Если захочешь». Согласно поверью поцелуй призрака означает смерть.
В основу самой страшной из баллад легла очередная любовная интрижка. Деревенский повеса Вилли уходит от своей подружки Мэгги и в предрассветных сумерках встречает на холме бледную фигуру. Привидение служит орудием гнева Господня: оно разрывает Вилли на кусочки, раскладывает их по скамьям в соседней церкви, а голову приносит Мэгги.
В XVII–XVIII вв. откровения мистиков выходят из моды, хотя наполненная трагедиями жизнь светского общества порождает массу призраков. Антиквар Джон Обри (1626–1697) в своем «Альманахе» (1696) обращается за помощью к старой рукописи, «химической книге с множеством рецептов, среди которых был и такой, как при помощи дыма изгнать из дома привидений». Рассказ Даниэля Дефо (1660–1731) о «явлении призрака некоей миссис Вил на следующий день после ее смерти некоей миссис Баргрэйв в Кентербери 8 сентября 1703 года» многими воспринимается как розыгрыш, настолько англичане отвыкли от публичного обсуждения сверхъестественного.
Рассказ пропитан протестантским рационализмом. В нем не только сверяют часы и опрашивают свидетелей, но и докапываются до смысла появления призрака, который должен был «во-первых, утешить миссис Баргрэйв в ее горестях и попросить прощения за размолвку и, во-вторых, ободрить ее набожными наставлениями»1. Привидение миссис Вил очень благочестиво и безупречно воспитано — оно, несомненно, относится к «добрым духам». Надо ли говорить, что сам Дефо нисколько не сомневается в «человечности» призраков. «Если существует между нами духовное общение, обмен мыслями, называйте как угодно, — пишет он в “Очерке по истории и существованию привидений” (1727), — это общение душ, одетых плотью, и душ как таковых, бесплотных, то почему, скажите мне, не могут души сами вселиться в ту или иную плоть, сами навлечь на себя ту или иную внешнюю оболочку?»
Англичане эпохи Просвещения забывают о чудовищном обличье призраков, тем не менее в рассказах очевидцев по-прежнему сквозит страх перед ними. В наибольшей степени люди пугаются из-за самовнушения: «Я вижу то, чего не бывает, значит — я болен или умираю». Их страшат вещи, не объяснимые в свете научных истин. Доктор Сэмюэл Джонсон (1709–1784) метко замечает, что «отрицающие появление призраков на словах, нередко подтверждают его своими страхами на деле».
От человеческих эмоций не в состоянии отступиться даже писатели-романтики. В поэмах Оссиана, сочиненных Джеймсом Макферсоном (1736–1796), бесплотные тени умерших героев, пролетающие в облаках и туманах, сохраняют те же склонности, что отличали их при жизни. Они являются живым, чтобы возвестить грядущие беды, и с плохо скрытым тщеславием слушают барда, воспевающего их подвиги.
Роберт Бернс (1759–1796) В поэме «Тэм О’Шентер» (1790) весьма буднично описывает участников бесовского шабаша, привидевшегося подвыпившему герою. Под музыку самого дьявола (Старого Ника) мертвецы отплясывают шотландскую джигу, в то время как Тэм с наслаждением любуется молоденькой ведьмой. От всего этого кошмара пострадала лишь кобыла Тэма, которой оторвали хвост. Фольклорист Бернс передает народные представления о том, кем прежде являлись призраки:
Все мертвецы держали свечи…
Тут были крошечные дети,
Что мало пожили на свете
И умерли, не крещены,
В чем нет, конечно, их вины…
Тут были воры и злодеи
В цепях, с веревкою на шее…
При них орудья грабежа:
Пять топоров и три ножа,
Одна подвязка, чье объятье
Прервало краткий век дитяти.
Один кинжал, хранивший след
Отцеубийства древних лет:
Навеки к острию кинжала
Седая прядь волос пристала…[26]
И только у Сэмюэла Колриджа (1772–1834) мы отыщем туманные намеки на инородную сущность привидений:
Так путник, чей пустынный путь
Ведет в опасный мрак,
Раз обернется и потом
Спешит, ускорив шаг,
Назад не глядя, чтоб не знать,
Далек иль близок враг[27].
Неведомый преследователь навевает ассоциацию с библейскими «ужасами на дороге» (Еккл. 12: 5). Не случайно эти поэтические строки припомнил М.Р. Джеймс в рассказе «Руническая магия» (1911), где их иллюстрирует гравюра, изображающая залитую лунным светом дорогу и бегущего по ней человека, за которым гонится демон.
В последней трети XVIII в. в Англии зарождается новый литературный жанр — готический роман. Ему английская мистика обязана своими главными нелепостями, более чем на сто лет задержавшими возврат к средневековой традиции. Псевдоготические глупости Хораса Уолпола (1717–1797) и его последователей навредили английской культуре не меньше, чем разрушения и осквернения пуритан. По замечанию Артура Мейчена, «позорная любовь, позорное восхищение готикой было хуже, чем полное невежество и невежественное презрение; ничто не могло так эффективно скрыть или исказить настоящую тайну»[28].
Авторы готических романов не только не порывают с повседневными нуждами, но и подчиняют им мир сверхъестественного. Мрачный колорит и атмосфера страха служат подпоркой для набившего оскомину морализаторства. Загадочные предначертания, странные болезни и загробные визиты приводят к мелодраматической развязке — каре злодея, торжеству праведника, соединению влюбленных или их гибели. Согласно заключению литературоведов, готический роман является всего-навсего разновидностью романа классического, причем не самой выдающейся.
Уолпол в предисловии к роману «Замок Отранто» (1764) утверждает, что выдумки сочинителя передают нравы и верования «мрачных веков». В действительности это не само Средневековье, а расхожие представления о нем, типичные для эпохи Просвещения. Трудно сочинить что-либо более чуждое древности, чем банальная история об узурпаторе, преследуемой им девушке и знатном наследнике, переодетом крестьянином. Волшебные доспехи, громовые раскаты и возносящиеся на облаках фигуры не свойственны средневековой магии. Да и фамильные портреты не могут оживать — они лишь, по верному замечанию Шерлока Холмса, позволяют уверовать в переселение душ.
Призрак из романа Клары Рив (1729–1807) «Старый английский барон» (1777) озабочен разоблачением самозванца и восстановлением в правах настоящего наследника, вновь прикидывающегося крестьянином. Воспитанная в духе рационализма Анна Радклиф (1764–1823) выстраивает массу громоздких умозаключений, чтобы естественным образом объяснить мистические на первый взгляд события. Радклиф стала одним из авторов литературного клише о «застенках инквизиции», а Скедони, отрицательный герой романа «Итальянец» (1804), носит духовный сан подобно многим готическим злодеям.
М.Г. Льюис (1775–1818) своим романом «Монах» (1796) породил еще один стереотип, благодаря которому современный фольклор пестрит рассказами о призраках несчастных монахинь, страдавших от любви к мужчине и жестоко наказанных судьбою. Окровавленная монахиня — привидение бывшей послушницы, покинувшей монастырь и предавшейся дикому разгулу. Она убивает своего любовника, а сама погибает от руки его младшего брата, под-вигшего ее на преступление. После смерти монахиня посещает пещеру, где лежат ее непогребенные кости, и родовой замок, которым теперь владеет ее убийца и сообщник. Описанный в романе призрак удачно дополняет костлявого старика Плиния Младшего: «Я увидел перед собой живой труп. Лицо у нее было обострившимся и изможденным, щеки и губы - бескровными, бледность смерти одевала ее черты, а устремленные на меня глаза были тусклыми и глубоко запавшими»[29].
В 1820-х гг. школа готического романа выдыхается. Последний ее представитель Чарльз Метьюрин (1782–1824) в романе «Мельмот Скиталец» (1820) вновь повествует о привидении с фамильного портрета, облюбовавшем чулан старинного дома. Более глубокое впечатление производит чудовище, придуманное Мэри Шелли (1797–1851) в романе «Франкенштейн» (1817). Хотя оно является не призраком, а искусственным человеком, его отвратительные черты напоминают о древних мертвецах.
Наступает эстетическая реакция на засилье бессодержательного трагизма в литературе. Джейн Остен (1775–1817) утонченно пародирует готический жанр в романе «Нортенгерское аббатство» (1818), а писатель-сатирик Томас Лав Пикок (1785–1866) в романе «Аббатство кошмаров» (1818) приводит любопытные сведения о призраках начала XIX столетия. Оказывается, призрачный мир пополнился множеством монахов, которые не столько страдают из-за своих заблуждений, сколько веселятся и бражничают. По заверению мистера Пикника, в Париже они «забрались в погреб к мосье Свебаху, живописцу… выпили у него все вино, а потом еще швыряли в голову ему пустые бутылки». По — прежнему в ходу истории о близких людях, являющихся в момент смерти или вскоре после нее. Мистер Флоски вспоминает очередного моряка, бледного и печального, навещающего свою невесту после кораблекрушения. Наконец, возникает первый викторианский по стилю призрак — джентльмен во фланелевом халате, читающий в кресле библиотеки мистера Горло. Его визит не связан ни с какими событиями — прием, не допустимый для готического романа! В качестве объяснений для всех этих «анекдотов» мистер Пикник не придумал ничего лучшего, как сослаться на «врачебные доказательства» силы воображения. Воображению поддаются особы «нервического, слабого либо меланхолического склада, истомленные горячкой, трудами или скудной пищей»[30].
Викторианская эпоха, с одной стороны, ведет к дальнейшему развитию скептицизма, но с другой — упразднение патетических сюжетов и романтических шаблонов способствует пробуждению интереса к случаям, связанным с настоящими призраками, и что гораздо важнее — к фольклорным описаниям потусторонних явлений. Привидения начинают посещать не фантастические европейские замки, а скромные сельские усадьбы и церковные кладбища, коих хватает в самой Англии. И хотя многие писатели старательно разыскивают «скелеты в шкафу» (внутрисемейные тайны), все чаще сверхъестественное вторгается в личную жизнь, не имея на то серьезных оснований.
Чарльз Диккенс (1812–1870), подвергающий критическому анализу и свидетельства очевидцев, и литературные мистификации, в письме от 6 сентября 1859 г. признается: «Я до сих пор еще не встречал такого рассказа о привидениях, достоверность которого мне бы доказали и который не имел бы одной любопытной особенности — а именно что изменение какого-нибудь незначительного обстоятельства возвращает его в рамки естественной вероятности»[31]. Сам писатель в большинстве произведений о призраках избегает патетики. Его призраки настолько обыденны, что их порой трудно отличить от живого человека («Сигнальщик», 1866), а те, кто их видит или ощущает их присутствие, испытывают лишь небольшой дискомфорт («Рецепты доктора Мериголда», 1865). «Рождественская песнь в прозе» (1843) и различные антологии, посвященные таинственным происшествиям, не вызывают страха из-за своего неприкрытого морализаторства.
Дух Джейкоба Марли наносит визит бывшему компаньону Скруджу и жалуется на свою посмертную участь. Марли «осужден колесить по свету и… взирать на радости и горести людские, разделить которые он уже не властен»[32]. Вина его состоит в том, что он, видите ли, недостаточно общался с людьми и соучаствовал в их судьбах. Средневековые понятия переворачиваются с ног на голову: человек наказан не за излишнюю озабоченность земными проблемами, а за недостаток таковой. И его дух тянет к земле отнюдь не то, чем он сам себя к ней привязал (коммерческая деятельность), — нет, он приходит из мира духов за порцией «материи», недополученной при жизни! «Материализация» привидения достигает кульминации.
Шарлотта Бронте (1816–1855) вслед за Анной Радклиф и Джейн Остен старается найти реальное обоснование фантастическим событиям. Ее мнимые призраки оборачиваются умалишенной затворницей, злой и корыстолюбивой старухой, переодетым ухажером. Убежденная викторианка Бронте чурается «романтических бредней» и одновременно сообщает ценные сведения о популярных в народе легендах.
Из романа «Городок» (1853) мы узнаем, что призрак монахини чрезвычайно полюбился англичанам, но теперь его судьба связана с папистской дремучестью и произволом. В посещаемом привидением саду глубоко под землей устроен склеп, где «покоятся останки девушки, которую в мрачную эпоху Средневековья по приговору церковного суда заживо похоронили за нарушение монашеского обета»[33]. А в романе «Джейн Эйр» (1847) героиню едва не напугала повстречавшаяся на дороге огромная собака. Джейн готова была принять ее за Гитраша — призрачное «существо, похожее на льва, с длинной шерстью и крупной головой»[34], обитающее в уединенных местах на севере Англии.
В третьей четверти XIX в. под призрачные явления подводится квазинаучная база. Англия далеко не сразу включается в этот процесс. Кое-кто из европейских ценителей научного прогресса даже склонен обвинять англичан в приверженности к отсталым формам толкования призрачных феноменов[35]. Для этого времени характерно увлечение посмертной фотографией — парадоксальное сочетание цинизма и сентиментальности, назначенное победить страх смерти и отыскать иной способ связи с мертвецами, кроме христианских молитв. Первые фотографы охотно используют свое изобретение для фиксации всего выходящего за рамки обыденного. Так, изобретатель калотипии Уильям Тальбот (1800–1877), ставящий эксперименты в старинной усадьбе Лекок (Уилтшир), замечает около озера традиционную Белую даму, но не успевает запечатлеть ее на снимке.
Поделиться книгой: