Помоги проекту - поделись книгой:
Ради справедливости стоит упомянуть и нашего местного «анфан террибль» – Расуля Ягудина, на счету которого около 400 (!) стихотворений, написанных в духе символизма и экспрессионизма. При этом далеко не все из них так плохи, как об этом кричат на каждом углу доморощенные критики. Поверьте, я отнюдь не хочу с кем бы то ни было заигрывать. Но следует быть честным перед самим собой и не кривить душой! Как говаривал герой Николая Леонова полковник Гуров: «Что выросло, то выросло».
Авторы из числа молодых, по большей мере, вынуждены издаваться за свой счет. Положительный опыт в этом направлении у нас уже имеется. Помимо вышеупомянутых самиздатовских журналов, вышел коллективный поэтический сборник на средства членов объединения «УфЛи». В конце минувшего лета я совместно с А. Леонидовым, Д. Лапицким, В. Глуховцевым и Ю. Горюхиным издал сборник «Уфимская литературная критика. Выпуск 1», в который вошли 20 статей уфимских критиков и рецензентов, опубликованные ранее в газетах «Истоки» и «Русский язык». В настоящее время готовится второй выпуск сборника, в который помимо «Истоков» войдут материалы из «Бельских просторов», «Воскресной газеты» и других изданий. В планах совместное издание (опять, увы, за свой счет!) коллективного беллетристического сборника «Уфимская новелла». Пользуясь случаем, хочу обратиться к нашим местным литераторам – начинающим и опытным: пожалуйста, предлагайте свои материалы для этих сборников – и литературно-критические статьи, и художественные произведения малой литературной формы (рассказы, новеллы, эссе, сказки). Я внимательно слежу за местными литературными публикациями, и, конечно же, от моего внимания не ускользнули рецензии и обзоры Кристины Абрамичевой, Александра Залесова, Диниса Муслимова, Бориса Орехова и Алексея Симонова. Готов рассмотреть любые предложения.
И, в заключение, снова о русском слове – плохо ли ему в краю башкирском, забито ли оно, может, не дают ему хода? На всё один ответ: нет! Русское слово в Башкирии живо и процветает, а вот будет ли развиваться дальше и еще интенсивнее – это уже зависти от нас самих, русских (русскоязычных) писателей и мыслителей Башкортостана. Унынию – места нет!
Эдуард Байков
«В начале было слово…»
Тенденции, существующие как в современной литературе, так и на книжном рынке, заставляют глубоко задуматься о перспективах – творческих и финансовых – и создателей литературных произведений и торговцев оными. А перспективы эти видятся многим безрадостными. Дескать, наличествующая уже век и разросшаяся подобно гигантскому лишайнику массовая культура настолько нивелировала и принизила исконные человеческие ценности и культурные традиции, что вкусы людские примитивизировались до крайнего предела – дальше некуда, дальше только пропасть безумия и анархии. Что ж, в этом тезисе есть свой резон. Наверное, прав был классик, утверждая, что публика – дура. Хлеба и зрелищ! Это требование старо как мир, другое дело, что вовсе века существовала элитарная высокая культура, на которую равнялась низовая культура тех самых полупросвещенных и совсем уж темных масс.
И вот наступил ХХ век – век электричества, атома, комических путешествий и искусственного интеллекта, короче – науки и технологий. Вроде бы высочайшая вершина человеческих знаний, а вкусы-то делались с каждым годом все низменнее. Я называю это феноменом голливудизации. Примитивные инстинкты человека – безопасность, агрессия, насыщение, совокупление. Большинство произведений коммерческой литературы и кинематографа можно разложить до этих элементарных ингредиентов. Пишите (снимайте) проще и возбуждайте читательскую (зрительскую) аудиторию сильнее – призыв к авторам.
Так что же с книгой? Вначале появились печатные СМИ. Этот удар книга выдержала легко – тем более и не удар вовсе, а так, слабая пощечина от родственников (газеты, журнала). Затем более ощутимый удар нанес кинематограф. Но и тогда литература устояла, схитрив и породнившись с кино. Очередной удар последовал от телевидения. Тут книжной продукции пришлось хоть и туго, но еще не совсем. В нокдаун (пока еще в нокдаун) ее послало видео. Ну, а почти добили компьютерные игры, Интернет, виртуальная реальность киберпространства. Почти нокаут! И все же…
Книга все еще жива, но чтобы быть мало-мальски востребованной, то бишь кассовой (приносить доход), она в своей содержательной части упростилась донельзя. Высокоумные же произведения – для кучки высоколобых интеллектуалов, любителей культовой литературы (и культовых фильмов тоже). Издательства на свой страх и риск выпускают наряду с «ширпотребом» и классиков – живых и давно почивших в бозе. Полагаю – себе в убыток. Впрочем, и тут хитрят, изворачиваются. Начался, допустим, сериал по ТВ, снятый по книге такого-то мэтра, тут же книгоиздатели подсуетятся и выпустят скромный тираж этого самого классика, «снятого» на пленку (или на «цифру») – его и раскупят. А так… кому он нынче нужен со своими высоконравственными сентенциями и глубокими психологическими размышлениями о предназначении человека и сути бытия? Печально это все осознавать.
Одна отрада для нынешних «серьезных» (да и не очень) авторов – «толстые» литературные журналы. Жаль, объем их весьма ограничен, а очередь публикующихся пугающе велика. Но все-таки и ТЛЖ – «свет в окошке». Наши «Бельские просторы» (коль скоро автор статьи – потомственный уфимец, то переходим к местным реалиям) для русскоязычной публики (читающей и пишущей) – это праздник, «который всегда с тобой». Без преувеличения и излишней патетики имею вам сказать: «БП» и «Истоки» – это две крупнейшие жемчужины русской словесности в Башкортостане. Отдельные попытки некоторых литераторов и литературных объединений подать о себе заявку выпуском периодических изданий и, таким образом, составить вышепоименованным органам достойную конкуренцию, увы, пока не увенчались успехом – задор велик, а силенок (сиречь возможностей – материальных и духовно-творческих) не достает. Но вернемся к нашим… «просторам».
Прочитал свежий 11-й номер «Бельских…» и был взволнован до глубины души разделом прозы, что даже решил по поводу его содержательной части высказать некоторые соображения. Прежде всего, бросается в глаза высокое качество представленных произведений – и в стилевом отношении, и тем более в содержании (за одним досадным исключением, но о нем позже).
Доброе, теплое впечатление остается после прочтения повести Геннадия Баннова «Весна ожиданий». Как видно, автобиографические воспоминания автора перекликаются с вымыслом, но от этого вещь еще больше выигрывает. Честные, добропорядочные и целомудренные отношения между влюбленными молодыми людьми – разве встретишь в наши дни подобное в постмодернистской и авангардистской прозе «распоясавшегося поколения»? автор умело и деликатно показал, как зарождается и расцветает, крепнет чувство, равного которому, пожалуй, не найдется во всей Вселенной, ибо Бог – это Любовь! В том числе и любовь между мужчиной и женщиной. Нравственное становление юноши – учащегося техникума, спортсмена-боксера происходит параллельно с физическим возмужанием – в результате получается гармоничная личность, тот самый идеал советского человека, который нынче оболгали и обгадили все кому не лень (как правило, столь же никчемные людишки, сколь и бесталанные как творцы слова).
Герой Баннова – Олег Сибирцев – отнюдь не выглядит неправдоподобным шаблоном (симулякром) или наивным пентюхом, а уж тем более одномерным картонным персонажем. Это живой человек с его повседневными переживаниями – радостными и горестными, в коих и заключена жизнь. Возникает ностальгия по тем временам, когда юноши знали не понаслышке, что такое порядочность и мужественность, а девушки были в меру скромными и не развращенными «цивилизованными» ценностями, навязываемыми всему человечеству жрецами западнизма (читай: американизма). Было ли такое? Да, было! И не только в далекие теперь уже сороковые-пятидесятые, описываемые в повести. Было до середины восьмидесятых, пока не началась вакханалия перестроек и реформ.
Газим Шафиков как всегда поразил тонкой психологической историей, написанной в лучших шекспировских традициях. И не случайно повесть местами смахивает на пьесу, ведь Газим Газизович – известный драматург. Да «Лицедей» и есть самая настоящая драма! На высочайшем уровне выписана прямая речь героев, диалоги, постепенно достигающие накала, великолепно передающие бурю страстей, поднявшуюся в театре (намек на одно из достославных уфимских заведений?). Есть злодей, антигерой – главреж театра, подлый, жестокий и злопамятный человек. Есть Герой – ярчайший талант, Лицедей с большой буквы, долгие годы блиставший на подмостках и вот к старости, вроде бы выдохшийся, отыгравший уже свое, закладывающий за воротник. Царственный некогда лев, а ныне – «с полинявшей гривой».
Но видно зря так думают о Сулимове его сослуживцы и даже его жена – бывшая прима театра, огонь не погас, готов вспыхнуть напоследок костром до небес и осветить все вокруг, дабы запомнили именно таким – непокоренным «царем зверей». Пожилой актер, в молодые счастливые годы игравший на сцене роль Отелло, решил вновь поставить (сам!) этот грандиозный спектакль. Увы, все и вся против него – отвернулись и предали даже те, кто ранее боготворил. И все же дух гордеца и великого лицедея не сломлен. Он решается на заранее провальную затею – моноспектакль, где единственный актер (снова он, снова звезда!) играет за всех. И он… побеждает. Зритель в восторге, шквал оваций, подлинный триумф! Но и цена высока – жизнь героя. На вершине своей славы он уходит туда, откуда, увы, еще никто не возвращался. Финал – по-настоящему трагический и потрясающий (вот когда наступает катарсис у самого читателя), мне напомнил великолепный фильм «Великий Карузо» о величайшем теноре Энрико Карузо, которого воплотил на экране не менее великий певец Марио Ланца. Концовка та же – герой умирает прямо на сцене, ради творческого подвига поставив на кон саму жизнь и честно эту жизнь отдав – во славу искусства, во славу театра, во славу оперы. Таковы настоящие творцы, «богатыри – не вы!»
В не меньшей степени потрясает новая повесть Амира Аминева «Танкист», в которой с высоким мастерством показана горькая участь тех, кто живота своего не жалел за будущее своей Родины, своих детей и внуков, сражаясь с фашистской нечистью. И чем же отплатили его потомки – подлостью, предательством, черной неблагодарностью! Воистину Бог отнял у людей разум, а может, дьявол поселился в их сердцах, ожесточив их и украв совесть.
Ради корыстных целей дочь и зять ветерана задумывают хитрую комбинацию, как отнять у старика последнее, что у него осталось – дом в деревне, продав который, они смогут купить вожделенную машину. Увозят того к себе, вначале обихаживают, а, заметив, что тот не желает расставаться с последним, осыпают Тимергале упреками, усиливая натиск. Но непреклонно стоит на своем старый танкист, и тогда решают обмануть его, «обойти с тыла». Благо и случай представился – жестоко простудился бабай и слег в больницу. За то время продали таки дом расчетливые отпрыски, после чего старик потерял в их бесстыжих глазах всякую ценность… ну, если только квартиру днем караулить. А так вроде и в обузу.
Чем дальше, тем все хуже отношение к деду. Вот и внук, четырнадцатилетний сопляк поднял на него руку. Не выдерживает тот и уходит из дома, превратившись в бомжа. Тут и хлебнул ветеран сполна горя и лиха. Спрашивается: за что такое наказание? За то, что кровь свою проливал на полях сражений? Или за то, что жил честно и праведно? Нет ответа. Так и не добился справедливости старый фронтовик. Потеряв все, вплоть до наград, битый и гонимый, покидает он этот жестокий и жестоковыйный мир, в последний миг обретя призрачное счастье встречи со своими однополчанами. Но это лишь сон, плавно переходящий в вечность.
Чувства, возникающие по прочтении – сострадание к тем, кого Спаситель еще два тысячелетия тому назад называл «солью земли», и гнев по отношению к «плевелам» рода человеческого. Увы, нынче пора такая – время людской пены. Преодолеть ее, не захлебнувшись, главная задача для нас.
И в заключение о новом рассказе Юрия Горюхина «Канцелярский клей для Августа Мебиуса». По поводу этого произведения можно сказать, что автор вновь подтвердил свой статус «певца обыденности». Понятно, что писатель старается показать нам реальную повседневную жизнь, как она есть, без прикрас и натужных (и порою наивных) восторгов. Дескать, нет в ней ничего героического и высокодуховного, одна серость, убогость, скука. Но, позвольте, не до такой же степени! Есть, в конце концов, что-то возвышенное, доброе, светлое в человеческом (пусть и повседневном) существовании, в той среде, которую человек создал внутри и вокруг себя – ноосфере. Не замечать этого – по меньшей мере, недальновидно. И, если прежние рассказы Горюхина поражали филигранностью своего стиля и мало-мальски внятным смыслом, с широким использованием аллюзий-намеков, то в данном опусе я, к своему сожалению, не заметил ничего, кроме… горькой усмешки уставшего от жизни фигляра. Впрочем, о вкусах и пристрастиях не спорят.
В целом же журнал в очередной раз укрепил нас, своих читателей, во мнении, что является одним из лучших литературных периодических изданий не только в башкирском, но и в российском литпространстве. Дай-то, Бог и дальше так…
Юрий Горюхин
«Гегемоны литературных карьеров»
«Слабый аргумент – повысить голос».
Как-то повелось в моей литературной жизни, что вслед за некоторым успехом тут же появляется бойкий байков и щелкает по носу. С одной стороны это неплохо, потому что держит в тонусе и быстро возвращает на родную уфимскую землю. И с другой стороны тоже неплохо: когда в твой почтовый ящик сыплют шелуху от семечек, то вроде бы и ты имеешь право позвонить участковому. Но ближе к теме и поменьше метафор – оппоненты этого не любят. Ответить на «фигляра» – это, конечно же, формальная причина, достаточно усмехнуться и забыть. Беспокоит другое. Как ни крути, Эдуард Байков со всеми своими псевдонимами – единственный, постоянно освещающий русскоязычную республиканскую литературу, и потому вполне может дезориентировать молодых авторов, а то и сломать чью-то хрупкую литературную судьбу, а этого допускать никак нельзя, поэтому «звоню участковому».
Попробуем разобраться, что собой представляет наш монополист. В силу своей профессии, знакомлюсь с творчеством Байкова постоянно и не первый год. Несмотря на длительное общение, остаюсь до сих пор в некотором недоумении: откуда у Эдуарда такие пристрастия к «реализму» и неприятие масскультуры, тогда как сам он пишет исключительно фантазийную беллетристику, щедро сдобренную мистикой, весьма подозрительной эротикой и «чикатиловскими» смертоубийствами. Что это, плюрализм в одной голове или тривиальная попытка напечататься любой ценой? Первое предположение рассматривать не будем – это вне моей компетенции, остановимся на втором. Конечно, можно наступить на горло своим персонажам, благо, они редко вызывают другое желание, выбрать доминирующую на данном литпространстве идеологию, заручиться поддержкой опытных литераторов и попытаться реализоваться через путь, пройденный многими раннее. Но не надо забывать, что и на этой магистрали требуются определенные интеллектуальные затраты в виде изворотливости, хитрости и, опять же, непрямолинейного фимиама. Ведь это же смешно (для удобства обращаюсь только к представленной рядом статье): кругом апокалипсис, книга умерла, читатель полумертв, да и тот – тупой извращенец. Но, чу! – есть еще литературный оазис на южном Урале, «поражающий до глубины души» своими авторами. Далее идет стандартный восторженный пересказ содержания представленных произведений, «за исключением одного». Но как можно не видеть, что все авторы (три хороших и один плохой) очень разные, и даже среди «хороших», при кажущейся их равновеликости, существуют значительные отличия, как в языковой стилистике, так и в построении сюжета, которые требуют не наивного восторга, а вдумчивого анализа. Сомневаюсь, что разбором, опубликованным выше, можно потрафить мэтрам и изданию, по иронии судьбы представителем которого я и являюсь. В конце концов, не надо редакции пускать пыль в глаза, у нас почти все очкарики и защищены от пыли стенгазетной хулы, как, впрочем, и лести.
Но возвращаюсь к посылу моей реплики, точнее к гипотетическому молодому автору: прежде чем пить валерьянку после разгромной статьи любого критика, посмотри, кого этот критик хвалит, что он пишет «для себя» и насколько последователен в своем мировоззрении, если, конечно, оно у него есть.
А нынешнему лидеру литгруппы «Фантастика Башкортостана», из которой вышло достаточно экзотических творцов свободного слова, желаю, наконец, определиться со своими пристрастиями и стучать в один барабан.
Игорь Фролов
«Свой среди чужих, или Премия за реализм»
Сегодня 15 января 2004 года – 113 лет со дня рождения Осипа Мандельштама. Тем не менее, говорить будем о другом. С нетерпением ожидаю известий о событии, которое должно вот-вот состояться в Москве в музее Марины Цветаевой. Там и сейчас высокое жюри определяет лауреата литературной премии имени Юрия Казакова за лучший рассказ года, учрежденной журналом «Новый мир». Премия имени Казакова, дом имени Цветаевой, а день – имени Мандельштама – пространственно-временные координаты не совсем соответствуют. Но это всего лишь придирки – ускорение, которое должны придавать нашей литературе подобные премии, как и всякое ускорение, есть абсолют, а, значит, не зависит от выбранной системы отсчета.
Причина, по которой я с таким вниманием отнесся к далекому мероприятию, проста. В шорт-листе премии, включающем в алфавитном порядке шесть участников, на первом месте значится: «ЮРИЙ ГОРЮХИН «Канцелярский клей Августа Мебиуса» – «Бельские просторы», Уфа, 2003, № 11».
Это уже не первое «хождение» уфимского писателя Горюхина в Москву за славой – в прошлом году его повесть «Встречное движение» претендовала на премию им. Белкина за лучшую повесть года. Тогда гран-при забрала «одна из лучших писателей современности» и постоянная соискательница-получательница различных премий Марина Вишневецкая со своими «Опытами» (которые так и просятся к переименованию в «Опусы», чтобы Монтеню стыдно не было). Однако то, что Горюхин попал в белкинский шорт-лист – уже само по себе немалое достижение.
На наших глазах в течение какого-то года уфимский писатель вдруг вошел в обойму литературных имен, которые сегодня занимают первые места в российской словесности. Такое стремительное продвижение по любой логике должно быть отмечено на родине первопроходца – например, изданием в местном государственном издательстве томика избранного. К своим 37 годам Горюхин написал и опубликовал немало, есть из чего выбрать. Но на это рассчитывать не приходится – мы уже привыкли, что провинциальные издательские сети обладают большим сопротивлением, да и Москва нам не указ – мало ли кто там, в Москве еще понравится. Но, скорее всего, дело в другом – люди, от которых такие решения зависят, просто не слышали про победы члена Союза писателей Горюхина. А эти победы, между прочим, создают Уфе и республике новую литературную известность, которая с оных времен изрядно поувяла.
Однако вернемся к премии, о присуждении которой я все еще жду вестей. Дело к ночи, но даже стремительный Интернет, где новости прибывают поминутно, глухо молчит. Чтобы отвлечься, просматриваю рассказы номинантов, игнорируя Горюхина – его «Клей» читал еще горячим, в компьютерной «рукописи», а потом и в журнале. Уфимскому читателю сегодня ближе до «Бельских просторов», чем до полузатопленных в перестроечной памяти новых миров, знамен, и дружб народов с размещенным в них творчеством остальных претендентов. Поэтому, раз уж взялся читать, коротко и пристрастно обозрю команду, играющую против нашего Юрия Александровича. Начнем с конца представленного жюри списка.
СЕРГЕЙ СОЛОУХ «Метаморфозы» – «Знамя», 2003, № 12. Печатается уже лет двадцать. Видимо за такой срок устал писать сколько-нибудь пространно – «Метаморфозы» исполнены в манере морзянки – предложения составлены из двух-трех, а то и одного, слов. «В столешнице есть вырез. Даже два. Предполагалась полочка. Бюро. Вся мебель в школе такая. Полуфабрикат». Так пишут, когда писать вовсе не о чем и незачем – разве что за премию – и перо поднимается по лестнице текста с одышкой, по шажочку – вот и я, как впечатлительный читатель, начинаю задыхаться. Спасаясь от собственной скуки, Солоух играет в метаморфозы – превращает слово «муха» в слово «слон». Впрочем, играл не зря – муха, помещенная в шорт-лист, уже считается на слоновьей должности.
ДМИТРИЙ ПРИТУЛА «Счастливый день» – «Нева», Санкт-Петербург, 2003, № 9. Рассказ про то, как заболела бабушка, воспитывающая внучку-сиротку. Катарсис в том, что из-за своей немощи была вынуждена продать девочку в добрые американские руки. Слог эпистолярный, средне-гражданского уровня. Рассчитан на аудиторию «мыльных опер».
ИРИНА ПОЛЯНСКАЯ «Утюжок и мороженое» – «Знамя», 2003, № 1. Полянская пишет хорошо – стилистически гибко, психологически тонко, с выверенным осторожным мастерством. Но представленный рассказ есть наглядный пример расхождения векторов мастерства и выбранной темы. Снова детство, детские проблемы, перетащенные во взрослую философию с уклоном во фрейдистские комплексы. Контур, нарисованный Агнией Барто и раскрашенный красками палитры Полянской. Ощущение такое, что рассказ был наспех сделан из странички дневника или записной книжки, и это вызывает сожаление.
АФАНАСИЙ МАМЕДОВ «Письмо от Ларисы В.» – «Дружба народов», 2003, № 9. Не скажу, что плохой прозаик, наоборот – начало рассказа интригует – некий сплав Бунина с Маркесом. Но дальше все идет по нисходящей и довольно круто – главная героиня, русская женщина работает без визы в Греции домработницей у греческого полковника. Наверное, полковнику никто не пишет, поэтому он устремляет свою греко-сатирианскую похоть на дочь домработницы (конечно, Наташу), требуя половой сатисфакции под страхом выдачи русских властям. А когда русские не сдаются, приводит угрозу в исполнение. Рассказ сдувается на глазах, превращаясь в женскую прозу мужского пошива.
ВЛАДИМИР МАКАНИН «Могли ли демократы написать гимн…» – «Новый мир», 2003, № 10. Грустно наблюдать, как на глазах читателей, помнящих «Ключарева и Алимушкина», тот же самый, но стареющий автор пытается вприпрыжку угнаться то ли за электровозом современности, то ли за ускользающей половой мощью. «Ее аханье раззадоривает (особенно самый первый, взрывной ах)». Неутомимый герой Маканина – ровесник автора, а героиня-любовница младше героя на целую пушкинскую жизнь. Она ласково называет его «старым козлом» и шепчет в ухо «великий глагол». Где-то на первом этаже всю ночь пьет муж-политик, не чувствуя, как ветвятся его рога. Я понимаю, что человек ностальгирует по молодости, когда хотелось и моглось всю ночь напролет, но бесконечное «а-ах» ненасытной маканинской героини меня лично раззадорило только на эти строки.
Такие вот претенденты. Из пятерых вышеназванных, пожалуй, наиболее симпатична проза Ирины Полянской, но представленный рассказ – далеко не вершина (хотя по сравнению с соседями таковой кажется). Это говорит всего лишь о критериях отбора, которыми руководствуется жюри, – а иначе – в который уже раз! – придется констатировать смерть российского рассказа. Но даже по нашим местным публикациям видно, что появляются молодые, интересные, – по стране их наберется не на один лонг-лист – значит, опасения о смерти отпадают. Определенно, все дело во вкусах членов жюри, а об этом эфемерном предмете, как известно, не спорят.
Нынешний московский взгляд на литературу отражает усталость дегустаторов чужого слова. Как сказал одному молодому и талантливому провинциалу редактор отдела прозы толстого московского журнала, «нам нужна литература, привычная и понятная пожилым людям». Действительно, зачем тревожить самолюбие пожилых новым словом, если поток добротной серости неиссякаем – из него всегда можно зачерпнуть кружек пять нового соцреализма. Судя по шорт-листу «казаковки», жюри чересчур строго придерживалось титула «именатора» премии: Юрий Казаков – писатель-реалист. Именно поэтому кандидаты оказались такими, какими оказались – линейное письмо, украшенное небольшими стилистическими виньетками, и отсутствие второго (о третьем не говорю) измерения, куда в поисках новизны может заглянуть одуревший от унылого однообразия читатель.
В статье «Ждущие лавров» («Время новостей», № 236) Андрей Немзер посетовал: «Даже и не знаю, за кого болеть: и Полянская – мастер, и Мамедов, и Солоух, и к Горюхину душа лежит». Простая, на первый взгляд, фраза, однако есть в ней один нюанс. Ласковое упоминание Горюхина в одном ряду с Мамедовым и Солоухом можно рассматривать двояко: либо Немзер снисходительно потрепал автора «Клея» по плечу (не мастер, как остальные, но зато славный малый), либо намекнул, что к остальным у него, Немзера, лежит не душа, а расчет и знание премиального закулисья. Хочется надеяться именно на второе. Можно усмотреть в эти словах и намек на то, что Горюхину стоит рассчитывать не на премию, а на приз «критических симпатий».
Скорее всего, так и случится. И, думаю, жюри будет по-своему право, отодвинув уфимского прозаика. Если до того не разобрались, то на финише уж точно остановят контрабандиста, который, прикинувшись своим, пытается протащить через барьеры иную литературу. На первый взгляд он и правда выглядит как реалист – и даже сверхреалист, выстраивающий реальность на уровне жесткой схемы. Пространство его прозы кажется плоским как бильярдный стол, герои монолитны и непроницаемы как шары слоновой кости, и взаимодействуют между собой по законам ньютоновской механики. Автор показывает читателю стол сразу после «разбоя» пирамиды – моментальный снимок полной шаровой энтропии. Посторонний взгляд видит хаос – но начинает действовать невидимый игрок, и постепенно, сталкиваясь под точно рассчитанными углами, герой за героем, шар за шаром укладываются в предназначенные им лузы. Пространство стола пустеет и вновь превращается в чистый лист, готовый к новой игре автора. Тут-то и понимаешь, что первоначальная позиция является не следствием случайного «разбоя», а тщательно выстроенным этюдом – и эта аналогия уводит нас от бильярда к другому умному занятию – шахматной композиции. Горюхинская проза оказывается объемной, включая в себя и самого автора в качестве действующего лица – главного, но стоящего на втором плане. И все множество героев оказывается неким хитрым геометрическим образованием, подобным японскому саду камней, или тому самому листу Мебиуса.
Даже сейчас, пытаясь приблизиться к простому и понятному определению горюхинской прозы, я незаметно для себя свернул в словесные дебри – а это означает, что литературно-математическая игра вовлекает в свою орбиту и читателя. Скажу по секрету: писатель Горюхин беззастенчиво пользуется читателями как теми библейскими животными – он просто-напросто изгоняет в нас своих мизантропийных бесов, стравливает свой хаос – но делает все это с приятным ненавязчивым юмором (слава Богу, хоть не подталкивает потом к обрыву). Однако это не значит, что, склеив весь сонм горюхинских героев в одного, мы получим личность автора. Если это и будет Горюхин, то не пишущий, не демиург, компенсирующий демиургством бессмысленность бытия большинства своих героев. А весь смысл находится вне этих героев, и даже вне их междоусобных отношений. Он – в игре автора, в способе его решения созданной им же исходной позиции. Литературная композиция – отдельная ниша современной прозы, и мне кажется, что в России сегодня ее занимает один Горюхин.
Этого достаточно, чтобы понять: Юрий Горюхин – не реалист «по-казаковски», и поэтому пойдет вне конкурса, как приглашенный гость. Как чужой. Но и такой результат есть результат. Можно предположить, что в этом году «Новый мир» (как в прошлом – «Знамя») откроет перед Горюхиным свои двери, пропустит пару его рассказов, а то и целую повесть. Там, глядишь, и третье хождение за славой завершится, наконец, удачей. Вот только, судя по слабеющему не по дням, а по часам творчеству обивающих пороги подобных конкурсов, занятие это вредное. Наверное, работает некий закон сохранения – пока фамилия набирает очки, важность собственной литературы отступает на задний план – успеть бы хоть что-то сварганить и разложить веером: для Белкина, для Казакова, Григорьева, Букера, Нобеля… Хочу пожелать Горюхину не поддаваться этому премиальному синдрому – но продолжать подъем, если уж поймал восходящий поток. А новостей из Москвы в эту ночь я так и не дождался.
P. S. 16 января. Только вечером в сетевом «Русском журнале» появилась статья члена жюри конкурса Михаила Эдельштейна «Русский рассказ: взгляд изнутри». Из нее я узнал, что «лауреатом премии имени Юрия Казакова стала Ирина Полянская, чей рассказ «Утюжок и мороженое» жюри сочло лучшим». Искренне поздравляю писательницу с премией, а жюри – с достойным выбором.
В подтверждение моей догадки о «критических симпатиях»: если в прошлом году Михаил Эдельштейн довольно критично отозвался о повести Юрия Горюхина «Встречное движение», то сегодня, говоря о «Канцелярском клее Августа Мебиуса», он отметил «изящный узор этого странного и грустного рассказа с загадочным названием, с очень ярким и неожиданным финалом, рассказа об одиночестве, о тоске, об отсутствии любви, о беге времени».
Все действительно меняется – и, как обычно, в лучшую сторону.
Игорь Фролов
«Возвращение Эвридики»
(Послесловие к подборке современной американской поэзии)
«Увидит, что вполоборота иду,
что предана мертвым, что большего чуда,
чем с ними остаться… – он не осилит ту,
предписанную ему, и рванет отсюда».
Иллюзии дилетанта
Любить переводную поэзию трудно. Не покидает ощущение некоего подлога, путаются подстрочные сомнения – тот ли размер, та ли интонация, тот ли смысл? Подозрение в испорченности переводческого телефона не дают расслабиться и получить удовольствие. Чаще всего проба на истину невозможна – для этого требуются оригиналы, которых, как правило, нет под рукой. Но когда в результате несчастного случая на стол привередливого читателя ложится правильная книга – страницы поделены поровну: чужие закорючки слева, кириллица справа – вот тут и происходит катастрофа.
Об этом крушении иллюзий мы и поговорим. Сразу предупреждаю, что все дальнейшие измышления основаны на собственном опыте, поскольку себя в первую очередь и отношу к библиофилу со средним уровнем английского языка, и с жаждой читать оригиналы. Противоречие между запросами и возможностями поддается разрешению только после долгого плавания в море чужого языка. Но эмиграция уже не светит или не грозит, значит, такой практики не предвидится. Зато попытки реконструкции малыми средствами весьма плодотворны, поскольку результаты парадоксальны. Ими и хочу поделиться.
Человек, начинающий читать оригинал, сталкивается с трудностями уже на фонетическом уровне. Попробуйте, не владея разговорной речью (а школа учит только читать), сразу уловить ритмику иноязычного стихотворения. (При переводе прозы трудности тоже есть, но они не так сокрушительны). Вам придется угадывать расстановку ударений, давиться «ненужными» гласными, запинаться о камни «лишних» согласных – и когда вы доберетесь до конца строки, окажется, что музыки за этим трудным занятием вы так и не услышали. Придется повторить – и не раз, прежде чем ритм зазвучит устойчиво.
Теперь о смысле. Поэзия ждет от вас (а вы – от нее) непосредственного восприятия – пошаговость понимания ей противопоказана. Предстоит побороться и с этим. Как бы ни был широк усвоенный словарь, ваш русскоязычный мозг не сможет безболезненно пропустить через свое сознание все эти неуместные для нас определенные и неопределенные артикли, все эти have been (имело быть!) – он обязательно задержится на них, чтобы рассмотреть и убедиться, что они всего лишь грамматически окрашивают следующее за ними слово. Да и сам порядок слов бывает совершенно невообразим для нашего воображения – вы можете читать некое утверждение, в конце которого вдруг встречаете какое-нибудь never или nothing – и все сразу оборачивается отрицанием того, чему вы только что поверили.
Царство «мертвых» стихов
Для того, кто сам не вкусил переводческой радости, приведу пример. Вас угостили вишневым пирогом. Конечно, вы довольны – но только в том случае, если хозяйка удалила из вишен косточки. А если нет – попробуйте насладиться таким пирогом.
Предположим, гурман иноязычной поэзии преодолел отмеченные препоны – он аккуратно вскрыл пирог, выковырял из вишен все косточки, снова все запечатал и приготовился отведать и формы и содержания. Но тут его подстерегает, наверное, главное разочарование. Воспитанный на душистом дрожжевом хлебе русской поэзии, вкушающий с ужасом чувствует, что ему предложили безвкусный как поролон, дутый воздухом, заведенный на разрыхлителе продукт, который и хлебом-то назвать нельзя! Никакого вкуса – только неуклюже построенная информация. Но как же так? Ведь до того он читал готовый перевод, таинственность которого обещала поистине райские кущи оригинала. Он читал:
Обратившись к тексту слева, он увидел:
И перевел: «Или так однажды думал человек в греческом тумане – Который отставил в сторону чашу и вино, И эту глубокую трещину он единственный поцеловал, Все ограничивающую/охватывающую линию».
Бред, не правда ли? А слова при этом почти те же. Правда, все обретает какой-то смысл, если допустить некоторые порочные ассоциации, всплывающие из замусоренных русским сленгом глубин (в переводе эта подозрительная трещина замазана). Но дело даже не в том, что у разных языков разные ассоциативные ряды, и, начав с одного слова, мы можем ускользнуть в другую смысловую степь, перепутать, например, религиозные чувства с сексуальными. Вопрос иной – как превратить полученный подстрочник в поэзию? И какой вариант из десятка будет единственным? Здесь привередливый читатель вынужден отступить – он вдруг понимает, какие на самом деле задачи стоят перед переводчиком – и не с его, читателя, опытом браться за их решение.
Ты вдруг понимаешь, что чужой язык, как бы ты ни изучал его по книгам, оторванный от порождающей его стихии незнакомой тебе жизни, этот язык – настоящий Аид для лелеемой тобою поэтики. (Сравнение не ново, но ничего кроме не приходит на озадаченный ум). И, пускаясь в путешествие, переходя в царство мертвой (для тебя) поэзии, ты хочешь вывести оттуда на наш свет ту, которую ты помнишь и любишь. Но ты помнишь и то, что это оказалось невозможным даже для Орфея.
Чтобы проникнуть в Аид, чтобы хмурый Харон согласился перевезти живого через Стикс, простым оболом было не обойтись – требовалась золотая ветвь Персефоны. Где раздают эти ветви – неведомо. А чтобы вернуться оттуда не с пустотой за спиною – такого рецепта вообще нет. Вот и выводит каждый проникший не Эвридику, но какую-то отдаленно похожую – бывает и покрасивее, но все равно не ту… И даже для такой – условной – удачи переводчик должен отдать чужому стихотворению свою живую кровь, иначе возвращение Эвридики обернется возвращением мумии. Об этом знает каждый переводчик, но не каждый донор бывает щедр…
А была ли поэзия?
Стихотворение на чужом языке – всего лишь безликая формула. Чтобы получить понятный нам ответ, нужно подобрать и подставить вместо
Морфологическая ограниченность языка, его «упакованность», конечно, влияет на психологию литературного творчества. Невозможность достижения необходимой образной емкости строки за счет тонких оттенков слова превращает поэзию из непрерывной волны в угловатый график, упорядоченное множество точек, обретающее условную плавность только при достаточно большом количестве этих точек-слов. Относительное знакомство с современной американской поэзией вроде бы подтверждает нашу гипотезу. Преобладание подробной описательности, длинного толстовского перечисления, построчное сканирование окружающего мира, когда настроение создается кинематографическим подбором нужных передних планов, состоящих, впрочем, из тех же слов-корпускул – вот особенность американской поэзии (конечно же, исключения не исключаются).
Читая американских поэтов, я не мог отделаться от ощущения, что эту музыку я уже где-то слышал. Догадка пришла совершенно случайно, когда заглянул в сборник японской поэзии. Оказалось, что «среднеарифметическое» американское стихотворение сильно напоминает разбавленное (щепотка на литр) японское трехстишие
Наказание опозданием
В определенном смысле западной поэзии не повезло в России. А, может, наоборот, повезло. Кажется, Ю. Лотман говорил, что восприятие иноязычного поэта должно быть подготовлено появлением его «культурного двойника», который средствами русского языка прививает согражданам привычку к иной ментальности. У западной поэзии такой двойник в России есть, и еще одно дежавю, постоянно возникающее у читателя при встрече со стихами американских поэтов – результат его плодотворной деятельности. Иосиф Бродский многое почерпнул из англоязычной поэзии, – очень отличительную конкретность, вещность, и
В русской поэзии Бродский занял такое основательное место, что, когда пришло время непосредственного и широкого знакомства нашей читающей публики с западными поэтами-современниками, оказалось, что они воспринимаются уже как эпигоны Иосифа Бродского. Вот как Бродский писал о творчестве Энтони Хекта: «Когда этот поэт видит, он начинает говорить, а слово заставляет его взгляд задерживаться на предмете». Если вам вспомнился главный принцип чукотской песни, не спешите улыбаться. Здесь речь немного о другом – о
Доверяя Орфею
Справедливости ради нужно сказать, что американские поэты заслуживают звания героев американской культуры, развивая национальную словесность таким излишне точно-точечным инструментом как современный английский язык.
Ну, а ради большей справедливости мы должны отречься от всего негатива, которым только что «наполнили» американскую поэзию. Не будучи носителями языка, мы не можем представить себе, что на самом деле заключено в стихах американских поэтов, – они абсолютно непрозрачны для нас, не живущих той жизнью, их содержимое остается тайной – доступен только голый интернациональный смысл, который мы и подвергли остракизму. Нам не понравился дом снаружи, но мы не смогли проникнуть внутрь. Именно поэтому остается извиниться перед хозяевами и положиться в удовлетворении нашего любопытства на способности переводчика.
Теперь уже не кажется, что его задача – правильно решить поэтическое уравнение, как можно точнее соотнести свое прочтение с оригиналом. Эта математическая аналогия совсем не однозначна. Простой мысленный эксперимент в этом убеждает. Переведя стихотворение языка А на язык R, попытаемся вернуть его в исходное состояние опять же путем перевода (операция RA). По правилам обычной, коммутативной алгебры, разность между исходным объектом и объектом после двух операций перевода равна нулю, но вы уже поняли – в нашем случае это не так. Как мы и подозревали, перевод некоммутативен. Вместо уравнения – неравенство. Полученная разность может отличаться от нуля как угодно сильно, и эта квантовая неопределенность вмещает в себя и недостижимость полной адекватности, и свободу воли переводчика, возможность его со-творчества и даже пере-творчества.
И разве плохо для читателя, если всю эту неопределенность переводчик решит в нашу пользу? Вспомните манящий миф о Западе, который мы создавали себе, прижимаясь ухом к железному занавесу, реконструируя по отдельным звукам чудесный ночной блюз потусторонней жизни. Иногда кажется – лучше бы занавес не поднимался. Конечно, у полного знания есть свои плюсы, но оказалось, они не всегда перевешивают очарования неведения (что вовсе не синоним невежества). Когда переводчик выводит из немой тьмы иноязычия действительно прекрасную Эвридику, мы не должны подозрительно вглядываться в ее черты. Сомнения здесь неуместны по одной простой причине – настоящую мы и не видели (и, может быть, слава Богу?). Неведение принадлежит нам, не ведающим, а за очарование отвечает переводчик. Труд его, как мы убедились, тяжел – в первую очередь вот этой своей ответственностью. Тем благодарнее должна быть наша благодарность.
Юрий Горюхин
«Убить Тарантино»
В приезд на Московский международный кинофестиваль великого Тарантино не верил никто, говорят, даже Никита Михалков. Но Тарантино приехал, и вся кинообщественность страны трое суток напряженно следила за передвижениями звезды по Москве. Не отрывался от телевизора и я.
Дружно, вместе с технической, творческой и прочей интеллигенцией смахнул слезу и высморкался в батистовый платочек, когда маэстро с незаконченным средним образованием склонил голову над могилой поэта Пастернака. Заподозрил, что в сумерках Квентин прокрался также и к памятнику Лермонтову – шаркнуть ножкой писателю, поместившему 164 года назад героя своего времени в обратную композицию, изобретенную потом Тарантино. А когда в очередной раз услышал от очередной миловидной киноведши о потрясающей энергетике и ауре трехсерийного фильма про Билла, созданного недавно голливудским режиссером, то в одночасье выделил из своей жизни два часа времени, две сотни из семейного бюджета и отправился в ближайший кинотеатр наслаждаться искусством.
Искусство ошеломило. Знаменитая актриса Ума Турман прыгала очень высоко, бегала очень быстро, дралась и фехтовала очень ловко и к концу фильма победила всех плохих девочек и тетенек, попутно покрошив несколько десятков второстепенных мужчин. Жалко, конечно, что ей не встретился Джеки Чан – он бы показал ей и назло феминисткам, что такое мужское кун фу, впрочем, я не об этом.
Я о том, что такого нелепого двухчасового винегрета из штампов не видел давно, и даже готов был зааплодировать, ожидая умопомрачительную пародию на все виды «колотушек» сразу, но так и остался с раскрытыми ладонями, сжимающими воздух, до конца фильма. Фильм на пародию не тянул, на взрослый мордобой тоже, даже для почти половозрелых подростков не мешало бы еще посидеть за монтажным столиком.
В процессе долгого размышления над фабулой фильма возникла кощунственная мысль о том, что, может быть, Квентину не надо было бросать школу, тогда бы он четче сформулировал замысел своего фильма, потому что заявление «просмотрел тысячи гонконгских боевиков и спагетти-вестернов, а теперь покажу такое, что вы никогда не видели» предполагает либо сногсшибательный фарс, либо какого-нибудь суперспецэффектного «летящего тигра за ползущим драконом». На деле получился действительно фарс, только уже в метафорическом смысле.
Я честно попытался прояснить ситуацию у апологетов Квентина, но кроме «энергетики» фанов с гуманитарным образованием и «он прикалывается» фанов без гуманитарного образования ничего внятного не услышал. Попробуем разобраться сами.
Свой первый сценарий к большому фильму «Настоящая любовь» (1993) продавец видеокассет из магазина с Манхэттена написал в 1987 году в возрасте 24 лет. Свой первый фильм «Бешеные псы» (1992) с первоначальным бюджетом в 35 тысяч долларов (sic!) снял, соответственно, в 29 лет, тут же написал сценарий к «Прирожденным убийцам» (1994), и в 31 год снял самый культовый фильм конца ХХ века «Криминальное чтиво» (1994), за что был всеми признан и награжден «Золотой пальмовой ветвью» Каннского кинофестиваля.
Пока остановимся. Впрочем, если читателю это ничего не напоминает, продолжим. Сын индианки племени чероки, никогда не видевший отца, живет на окраине Лос-Анджелеса, постоянно торчит в автомобильном кинотеатре-стоянке, школа-колледж-университет отсутствуют в его судьбе, днем он продает видеокассеты туповатому миддлклассу, ночью – работает над сценариями, потом снимает два фильма, которые приносят грандиозный успех и мировую славу. То есть, налицо воплощение американской мечты, а в нынешнем однополярном мире мечты народов всех стран и континентов.
Миф создан, и если бы американский Звягинцев тогда умер (тьфу-тьфу-тьфу, конечно), то скольким киноведам можно было бы сокрушаться в своих диссертациях о том, как много выдающегося мог бы создать мэтр. Но мэтр живее всех живых, поэтому пишет сценарий и снимается в весьма странной пародии (сейчас уже задаешься вопросом, пародии ли, может, это опять то, чего мы никогда не видели?) «От заката до рассвета» (1996), выпускает в 1997 году фильм «Джеки Браун», о котором стараются не вспоминать не только критики, но и фаны. Ну и сериал про Билла с Умой Турман в главной роли. Миф рушится, мечта испаряется, поэтому судорожно высматриваем глубокий смысл между кадров и ловим в темном кинозале черную кошку. Я, откровенно говоря, и сам пытался заниматься этим плодотворным делом, но, к сожалению, как ни уговаривал сам себя, как ни таращил на экран «третий глаз», кроме голого короля, для политкорректности пусть тоже черного, не увидел ничего.
Не было бы необходимости так долго утомлять читателей, но реальность такова, что новое мифотворчество не так безобидно, как может показаться. Если все подчинено «такому, чего вы никогда не видели», то искусство стремительно движется в направлении такой страшной вещи, как профанация. Косвенным подтверждением моих опасений может послужить последний кинофестиваль в Каннах, где великий Квентин Тарантино выступил уже в качестве судии. Я не поклонник Джорджа Буша-младшего, хотя его мимика симпатичного имбецила порой умиляет. Но присвоение главного приза документальному фильму Майкла Мура «Фаренгейт 9/11», однозначно заряженному на скандал, вызывает недоумение, а заявление председателя жюри, что фильм получил главный приз за его «высочайшие кинематографические достоинства», а не за «политическое содержание», вызывает застенчивую улыбку неловкости за говорящего. То есть, если Буша заменить вождем племени Мумба-юмба с Верхней Вольты, а Саддама Хусейна вождем племени Юмба-мумба с какой-нибудь Нижней Вольты, то результат был бы тем же? Сам Тарантино на аналогичный вопрос журналистов сказал, что пока не знает, но подумает. А член каннского жюри британская актриса Тильда Свинтон была более прямодушна в своем простодушии: «Фаренгейт 9/11» является радикальным политическим фильмом, который обращается через голову нынешних американских СМИ к народу США». Ну пусть обращается, кто же против, только при чем здесь мировое киноискусство? Боюсь, Тарантино сам оказался в ловушке ожидания от него того, чего от других не ждут.
Весь пафос этой заметки, собственно, не против Квентина, все-таки он внес значительный вклад в современный кинематограф, а против зашоренности сознания наших интеллектуалов, против, если хотите, той девочки с канала «Культура», которая будет мне долго разъяснять глубокий смысл переднего сальто после двух рандат-фляков Умы Турман.
Ну и закончим патетически.
В интервью «Новым Известиям» Квентин Тарантино признался, что кино для него сродни женщине. Мне бы очень не хотелось, чтобы режиссер стал киносутенером и вывел «преданно и нежно любимую всем сердцем» на парапет – тривиальных шлюх в мире грез хватает и так.
Алексей Симонов
«Пожалейте убийцу»
Что и говорить, неплохая попытка опорочить… нет, не бедняжку Тарантино, надо думать, а современный американский кинематограф. Дело это неблагодарное – уж сколько сломали на этом копий, а блокбастеры с броскими названиями продолжают выходить на широкий экран пачками. Само собой, и Тарантино – как режиссер массового кино – «автоматом» подпадает под категорию «развлекальщиков». И все-таки, Тарантино – это всегда несколько больше, чем просто игровое кино.
Начнем с того, что Квентин – дитя своего времени. Дитя-убийца блокбастера-отца и криминальной комедии-матери. Уже за одно это ему большое спасибо. Но хочется также сказать о другом Квентине – о человеке. Тем более что автор вышеприведенной статьи осмотрительно сваливает в одну кучу разрозненные факты из жизни режиссера, при этом ловко орудуя «бритвой Оккама». Право же, несколько нелепым выглядит стремление свести творчество режиссера к безотцовщине, необразованности и жажде воплощения американской мечты. Что ж, все это было в жизни киномаэстро. А у кого не было? Двоечник Эйнштейн – ярчайший пример гениального недоучки. Не подумайте, что проводится параллель Эйнштейн-Тарантино, просто талант не зависит от влияния извне. Талант – внутри человека.
Глубокоуважаемый оппонент, вроде бы собираясь проанализировать кинотворение «Убить Билла», отзывается о нем лишь как о «винегрете из штампов». Уже одно то, что вместо дилогии откуда ни возьмись появляется трилогия, в дальнейшем вообще именуемая сериалом, говорит не в пользу автора статьи. А «ожидание умопомрачительной пародии» – это и есть ответ на вопрос, почему автору фильм не понравился. Нельзя увидеть в киноленте то, чего там нет.
Оговорюсь сразу, во избежание возможных недоразумений: пародийность, комизм, гротесковость, самоирония – излюбленные приемы Тарантино. «Убить Билла» – ярчайший тому пример. Ведь не по недомыслию и не из-за неусидчивости «за монтажным столиком» в фильме то здесь, то там возникают гипертрофированные «мочиловки» и – на первый взгляд – нелепые разборки. Режиссер сознательно допускает неточности, характерные для боевиков 80-х годов. Даже музыка, используемая в дилогии, подчинена одной цели – погрузить зрителя в атмосферу соответствующей киноэпохи.
Теперь самое время поговорить о внутреннем мире Тарантино, провести небольшой, весьма приблизительный и, думается, полный недочетов сеанс психоанализа применительно к дилогии (а не трилогии!) «Убить Билла». Главный герой дилогии – не Билл, не Невеста, а… сам Квентин Тарантино. Впрочем, то же самое относится и к любому автору. Сублимация – страшная штука, но с этим ничего не поделаешь. Все творчество Тарантино пронизано единым желанием – уничтожить красоту, которую любишь. Помните монолог Билла (читайте – Тарантино): «Ты думаешь, что я веду себя, как садист? Но поверь, в моих действиях ничего садистского нет. На самом деле, большим мазохистом, чем сейчас, я никогда в жизни не был»? Это он говорит, уничтожая любовь всей своей жизни. Не хотелось бы, конечно, упоминать давно набивших оскомину «неразлучников» Эроса с Танатосом, но, видимо, придется. Без них творчество Тарантино теряет всяческий смысл.
Поделиться книгой: