«Я предавался сумеречной дреме…»
Я предавался сумеречной дреме;И, пробудясь, я сравниваю с нейВесь этот мир, который не знакомей,Но призрачней и, кажется, грустней.Я вижу свет в обманчивом изломе,Где вещества соткались из теней,И я мечтаю, словно бы о доме,О той дремоте сумрачной моей.Сей мир – и не безмолвен, и не громок,Сиянья с мраком пасмурная смесь:Все не комок, а – только полукомок.И все, что нужно, я найду не здесь,Где каждой вещи смутный окоемокНе виден – только слышен из потемок.«В мои безрадостные дни…»
В мои безрадостные дниМне вдруг становятся сродниЧужие люди в их мороке,Что точно так же одиноки,Но одиноки – искони.А в одиночестве моем —Освободительный проем,И мне мила моя свобода:Шагаю двойственным путем,Где нет преград и нет исхода.На всем – двусмыслия печать,И стежка выстелится вгладь,Без бугорков и без проточек,Когда, как выпавший платочек,Самих себя не замечать.«Я сам – глубокая пучина…»
Я сам – глубокая пучина,Где тусклый путеводный свет —Прозрение, что есть причинаТому, чему причины нет.Я так же разумом несмелымИз небыли врастаю в быль,Как ветру делается теломОт ветра взбившаяся пыль.«Когда же перестану…»
Когда же перестануБыть сам своей тюрьмой —Уйду себе порануДорожкою прямой?Когда же, словно цепи,Себя я надорву?Когда же – не во склепе?Когда же – наяву?Узилище разрушу —И за изломом дняТакую встречу душу,Как та, что у меня?Когда же – и когда же?Ну а пока мы врозь,Я буду жить на стражеВсего, что не сбылось.«Я никому не дам отчета…»
Я никому не дам отчетаИ не сочту своей виной,Что видели во мне кого-тоНе совпадавшего со мной.Из нас в любом – толпа народа.Себя я грезой создаю,А прочим – полная свободаОшибку пестовать свою.Друг друга ни одно не метче —Ни отверженье, ни сродство.Кто сам с собой не хочет встречи,Не хочет встретить никого.«Ветряного перегуда…»
Ветряного перегудаБесконечнее тоска.Я никто и ниоткуда,Из глухого далека.И как ветру в мощных кронахОтзываются листы,Дрожью знаний потаенныхГлуби сердца проняты.Лишь бы ветряному шумуОткликался гулкий лес:Лишь бы спугивали думу,Лишь бы вовсе я исчез.«Продлись, мой сон! Я знаю, что рассвет…»
Продлись, мой сон! Я знаю, что рассвет,Но я так долго маялся без дремы,Что мне нужней, чего на свете нет, —Безбытья прихотливые изломы.И наяву, о греза, не оставь,Но будь со мной – и будь все та же,И украшай пролгавшуюся явьВсей непреложностью миражей.Себя утрачу, если обрету;И, наклонясь над парапетом,Ищу я в бездне только слепотуКо всем закатам и рассветам.«К отъезду – скверная примета!»
К отъезду – скверная примета!Не празднуй злых примет.Ведь все равно ни здесь, ни где-то —Тебе отрады нет.Тебе лишь греза будет близкой,Вживешься в собственную мглу;Ты будешь скомканной запиской,Брезгливо брошенной в углу.Ремней надето-понадетоНа эту жиденькую кладь…И не разлука, а приметаТебя останется терзать!«Я не хочу ни истины, ни слова…»
Я не хочу ни истины, ни слова.Их обретя, не сделаться собой:В них лишь останок бытия живого,Да сердца боязливый перебой.Я не хочу. Так вдумывался в суть я,Что разгубил и замысел, и суть.Воды и неба жалкие лоскутьяМне помогают ужас обмануть.Я лишний. Я ненадобная спайкаМеж бытием и высшим бытием…И словно бы незрячий попрошайка,Я колочусь в давно безлюдный дом…Подражание
Кто отнял дар первоначальной боли —И только жизнь оставил мне взамен:Рассыпал душу грудою уголий,И вместо песни дал один рефрен?И кто, меня мечтанью подневоля,И цвет, и завязь обращает в тлен?Моя Судьба ли? Попросту никто ли?Но кто-то, кто навеки сокровен…Кто дал мне цель, с которой не полажу?Кто высучил неведомые нити?Кто наказал распутать эту пряжу?Дремотного лишая забытья,Кто подарил сто тысяч пустожитий,«Где расцветает брошенность моя»?«И не трудясь, и не ища занятий…»
И не трудясь, и не ища занятий,Все грезы перевидев на веку,То забываюсь, то очнусь некстати —И только множу прежнюю тоску.И юности подобна перезрелойНадежда на иные времена:Она жива, но что ты с ней ни сделай,Как юность перезрелая, тошна.Все бездоходны, все они похожи —Мой каждый час, неделя или год:Как здоровяк, разлегшийся на ложе,Улиткою ползущий скороход.Я чувствую, как, оторопью взята,В меня глядится собственная суть,Но сам я замер, и лучи закатаМне только скуку проливают в грудь.Пустая жизнь, спрягающая слоги!Без мысли звук, без моря – корабли;Без путника – далекие дороги —Чтоб только грезы цельность обрели!Взыскуя красоты
I. «Твои стихи, блаженство напоказ…»
Твои стихи, блаженство напоказ,Тебе слагать, печальному, легко ли?Я тоже был в эпикурейской школеИ доброй волей ум терял не раз.Я совершенства жаждал: всякий часПускался я на поиски – доколеНе понял, что любая цель в расколеС безмерностью, что нам открыта в нас.С того и плачем, что узнать влекомыГраницу своего же идеала.Есть берег морю, небу – окоемы,А нет предела только у тоскиО чем-то без предела и начала,В которой мы безмерно велики.II. «Недостижима и не понята…»
Недостижима и не понятаОна, не существующая въяве.Еще грустнее и еще слащавей,Когда земная манит красота.И потому пускай в ее составеНайдутся только общие места,Дабы любой поверивший спростаУзнал, что прикасается к отраве.Лишь тот, кто чашу выпил понемногуИли глотком – а лишь бы без остатка, —Хотя и поздно, узнает дорогу.Он чувствует, как тяжесть налеглаИ как смотреться пагубно и гадкоВ прозрачность бесполезного стекла.III. «Безумье или глупость: только так…»
Безумье или глупость: только такХоть каплю блага выманить у рока.Не думать, не любить, не чаять срокаИ не разуверяться что ни шаг.Любую вещь, открытую для ока,Приветствует за доброе дурак;Свой миру соприродный полумракЮродец принимает без упрека.Два зла на свете: правда и порыв.Узнать их зло на свете путь единый —И ту, и этот взглядом охватив:Она ужасна, в нем же – пустота:Не меньший ужас. Будто две долиныС боков неодолимого хребта.IV. «Глубокий вздох, умчи меня в края…»
Глубокий вздох, умчи меня в края,Где ни чужбины, ни родного домаИ все, что есть, вовеки не влекомоК потусторонней форме бытия;Где чувствований мутная струяСподобится и формы, и объемаИ где владыкой утвердится дрема,Душевной жизни искру притая.Умчи меня… Но что чужие сферыИ что края, незримые доселе,Когда не приступ запоздалой веры,Еще мечта, еще один порыв,Как все мечты, летящий мимо цели,Еще сильнее сердце искрушив?V. «И ум, и веру отодвинув прочь…»
И ум, и веру отодвинув прочь,Воздержимся от скорби, от укораИ поцелуев – ибо очень скороНадвинется отсроченная ночь.Не ощущай, но жизнь свою упрочь,Отдав ее на милость благотвора,Названьем сон; без топи, косогора,Подобный путь нетрудно превозмочь.Гряди сюда с кифарами и маком,Дурные сны развея сонным зельем, —Гряди, Морфей, опутай души мракомИ в ту опустошенность уведи,Где чувствуем, что грудь полна весельем,Что ничего не чувствуем в груди.VI. «О сон, о морок! Видно, оттого-то…»
О сон, о морок! Видно, оттого-тоЖелаем преисполниться пустот,Что сердце ждет – и понапрасну ждет,И мало сил для горестного счета.И что за сна мы жаждуем? – чьего-то:Чужой мечты и сладостных тенет,В которых затеряется, уснетВся бодрость, отворенная для гнета.А морока забвенного хотятНе иначе, как только под наплывомБессонных чувств – и гибнут, уступив им,И остается тот последний ад,Где в сумраке, тягучем и тоскливом,Уже не порываются к порывам.«Я знаю, что есть острова в океане…»
Я знаю, что есть острова в океане,Незримые зренью и юга южней,Настолько подобные бархатной ткани,Что сущее видеть не горестно в ней.Я знаю, я знаю: зеленые чащиИ белый коралл в лучезарном порту,Где все обратилось любовью, дарящейВсе то, чем сознанье одарит мечту.Я знаю, я знаю – и слушаю чутко,Как ветры, бегущие в гуще листов,Едва уловимо коснутся рассудка,И звать их любовью рассудок готов.Светлы и прекрасны, и с былью не схожи,И вечно манят, и туда не попасть —Но явственны сердцу, и глазу, и коже,Меня самого неотъемная часть…Я знаю, я знаю – и знаю, что надоИскать их не там, где их надо искать…И знаю сиянье, в котором награда,И к ним уводящую водную гладь.«То голуба, то словно червлена…»
То голуба, то словно червлена,Когда вверху зазолотятся зори,Свирепая и кроткая волнаИ нежит глаз, и предвещает горе.Свидетель незапамятных историй,Гляжу в себя, как в этот океан,Где не осталось неоткрытых стран.Те кормчие с повадкою монашьей —И те, кого сманили за собой, —Причастники беспомощности нашей,Они лежат в пучине голубой.И лишь тогда, когда взбурлит прибой,Вновь океаном станет океан —И прежней славой снова осиян.Я буду спать… От моря мне нужнаЛишь весточка, что ощущенье живо,Ее же дарит горняя луна,Владычица прилива и отлива:Пускай движенье влаги прихотливо,Но чую, что бездонный океанВо глубине все так же первоздан.Коль ищем душу, то ее отыщемЛишь там, где прозияла пустота:В пространстве неприкаянном и нищемРаскроются широкие врата.Исчезла явь, но теплится мечта:В моей мечте, о древний океан,С тобою я пребуду сослиян.Вы, капитаны канувших судов,Давились крысоединой в походе,А это значит – услыхали зовНеведомых, неслышимых мелодий.Другой, не существующий в природе,Изглубока манил вас океан,Что слуху дан, а зрению – не дан.Кто вдохновил? На свете этом кто жеПроник в непроницаемый секрет,Что очага домашнего дороже,Дороже славословий и победИное что, чего почти что нет:Исчезнуть – и расслышать океан,Дарящий исцеление от ран?И если море стало бытием,А вы для моря – внимчивое ухо,Тогда в существовании моемДля моего еще не внятный слухаУслышьте бой таинственного духа —И так, как открывали океан,Приотомкните вещности чулан!В мой прежний дух иного духа влейте,Даруйте сон о сказочной стране,Дабы внимать заокеанской флейтеСподобился я с вами наравне —И гласом искупительным во мнеПускай о тайне древних лузитанПо-португальски шепчет океан.Из книги «Возвестие»
Щиты [4]
Давая, боги продают.Ценой несчастья честь обрящем.Увы – имеющим уютИ преходящим!В достатке содержите дом,Кому достатка их достанет!Жизнь коротка, дана взаем;Душе – конца нет.Ведь сам Господь Христа обрекСтрастям безвинным:Чтоб стал Природе поперекИ звался – Сыном.Дон Динис [5]
Ему сирены сладко пели.Деревья сеяла рука;Еще невидимые елиВели рассказ о каравелле,Еще невидимой пока.Как реки в море штормовое,Их песнопенья потекли,А их невидимая хвояШумела голосом прибояИ вожделеющей земли.Дон Жуан Первый
Где человек сойдется с часом,Там дышит Бог, вершатся были;А прочее зовется мясом,Добычей гнили.Ты сам не знал, что ты, как зодчий,Страну возвел подобьем храмаИ вразумил в границе отчейСтоять упрямо.Твое же имя, как лампада,В сердцах горит, не догорая,И светит нам сквозь пламя адаИ тени рая.Дон Дуарте [6]
Мои деянья создали меня.Мой королевский сан меня учил имВ заботе духа и в заботе дня.Тоску борол я, сколько стало сил.Я долг вершил, наперекор светилам.И не напрасно, ибо долг вершил.Дон Фернандо, инфант португальский [7]
Благословил на подвиг бранныйМеня Господь.Я должен, Господом избранный,Позор, и горести, и раныПеребороть.Господь со мной: в мече, подъятомК святой войне;В моем порыве бесноватомНе Он ли громовым раскатомВоззвал ко мне?Покуда сердце рвется к боюИ меч блестит,Я не робею пред судьбою,И что ни встречу пред собою,Душа – вместит.Дон Себастьян
Безумец я: земной уделНе уместил моей гордыни.И не свершив, чего хотел,На берегу морской пустыниЗемной удел отрину ныне.И буду ждать, покуда выМое безумье переймете —Дабы не сделаться мертвы,Не перенять обычай скотий,Присущий призракам из плоти.Горизонт
О море, ты, кем предвосхищены мы!Обманчив горизонт неразглядимый:Уйми ненастье, дымку разомгли,И вот, едва покончено с испугом,Ты стелешь Даль и полнозвездным ЮгомТы причащаешь наши корабли.И берега, что были тонкой нитью,Обрадуются нашему подплытью,Густые рощи сменят пустоту.Потом видны коралловые пляжи,Цветы и птицы; на берег сойдя же —Владычествуй в негаданом порту.На то и сон, чтоб дымку проницалиДерзания, пустившиеся вплавь,И, за покровом непроглядной далиВзыскуя пляжа, птицы, родника ли,В своих объятьях стискивали Явь.Надпись на камне [8]
Порыв бессмертен – только люди тленны.Я, Дього Кан, отважный мореход,Здесь вырубил посланье для Вселенной,Чтоб снова двинуться вперед.Я говорю ветрам и небосводу:Дерзанье длится, бренна только плоть.Я подвиг начал, Господу в угоду,Да завершит его Господь!Над морем я вознес необоримоНаш гордый герб, владыку всех морей:Где виден берег – там владенья Рима,А где не виден – родины моей.И я Распятье из гранита высек —Затем что с верой в Божью добротуВсю жизнь ищу ту пристань в горних высях,Которую не обрету!Страшная птица [9]
У края земли собирается мрак,А птица над мачтами чертит зигзаг.Своими крылами три раза махнула,Махнула крылами – и молвила так:«О что за отважный и дерзкий морякВзыскует земли и взыскует залива,Где только ветра завывают сурово?»И ей рулевой отвечает пугливо:«Команда Жуана Второго».«Зачем, о безумец, ведешь кораблиВсе дальше и дальше от вашей земли?» —Пернатая кличет, крылами играяУ самого края, у края земли. —«Зачем очутились вы в этой дали,Где царствую я безраздельным владыкойНад пустошью дикой без дома и крова?»И кормчий лепечет в боязни великой:«По воле Жуана Второго».И трижды руками плеснул рулевой,И трижды потряс ими над головой,И крестится трижды, и молвит пернатой:«Здесь каждый из воинов еле живой,Но это не я, а завет вековойВедет корабли через бурю и войК пустыне без дома и крова;И душами властвует голос не твой,Но воля Жуана Второго!»Запад
Две наших длани – Промысел и Сила —Повязку с глаз нам сбрасывают прочь,Дабы одна наш факел возносила,Другая – размыкала ночь.Отыщем благо иль утратим благо,На Запад вырываясь из тоски —Но Разум – духом, плотью же – ОтвагаУ размыкающей руки.Кто б ни велел и что бы ни велело,Чтоб этот факел ныне был воздет,Но Бог – душой, а телом – наше телоУ той руки, в которой – свет.Последняя каравелла
Священной волей дона СебастьянаВзметая над простором океанаИмперский флагИ не внимая пению и пеням,Навстречу дымке и навстречу тенямТы шла во мрак —И не вернулась. У какого портаЛежишь ты ныне, тиною затерта?В какой стране?Уже давно грядущее не с нами,Его же блики – сумрачными снамиЛетят ко мне.Чем горше доля славы нашей прежней,Тем в сердце и мятежней и безбрежнейМоя мечта.В ее морях, вне времени и меры,Но силою неистребимой верыПлывут суда.Когда, не знаю; знаю, что когда-то,Случайно глядя в сторону заката,Увижу, какТы выплыла из пены точно та же,И та же дымка вьется в такелаже,И вьется – флаг.Молитва
О Господи, ниспала темнота!Мы рвались, мы не вырвались из плена:И нам осталась наша немота,Сиротство наше – и морская пена.Судьба нам душу пламенем зажгла,И старая надежда дорога нам,Что этот жар не выгорел дотлаИ что воспрянет с новым ураганом.Пошли же бурю и гони нас в путь —За пораженьем – или за победой:Дай горе, счастье, дай хоть что-нибудь,Хоть где-нибудь – но покориться не дай!Пятая империя
Увы – живущим в доме,Увы – достигшим благ,Кому не станет в дремеМилее и знакомейПокинутый очаг.Чьи дни текут счастливо!Кто не судил судьбу!Кому взамен порыва —Вседневности разживаВ прижизненном гробу.Столетья нашей болиЛежат пластом к пласту.Мы люди, лишь доколеИной желаем долиИ борем слепоту.Их минуло четыре —Прогреженных эпох, —И вот в театре-миреВосстал из темной сыриПредутренний сполох.Европа, Рим, ЭлладаИ царство христиан —Ушли путем распада,Но веси нет и града,Где умер Себастьян!Сокровенный
Ясная приметаВ утренней тени:На Кресте у СветаРозы – наши дни.Что нам издалекаНовый день принес?На Кресте у РокаРозою – Христос.Увенчала ж теВ света переменахНа Страстном КрестеРоза Сокровенных.Третье
Слагаю рукопись от боли,Уже почти не наяву.Все меньше жизнью – и все болеТобою, Господи, живу.Твоя строка, твоя страницаПустую жизнь животворят,Но долго ли еще молиться,Не уповая на возврат?Придешь ли в образе Христовом,Чтоб истуканы раздались,И отворишь ли за покровомИную Даль, иную Высь?Всегда ли, вещаный эпохам,Всегда ли будешь сокровен?И весь ли расточится вздохомВеликий трепет наших вен?Когда придешь, когда позволишьПредчувствию облечься в плоть?Сиротство и тоска – доколе ж,О Греза наша, наш Господь?Штиль
Что за край, о котором рассказуБез конца предается прибойИ которого перед собойМореход не увидел ни разу?И все ту же тягучую фразуНам рокочет бурун голубойПро страну, недоступную глазу.Только в гуле прибоя единомЭтот край о себе говорит,А для зренья навеки закрыт,И крылатым закрыт бригантинам:Ибо как в эту землю пройти нам,Ибо кто эту землю узритНа просторе, от века пустынном?Но в пространстве зияют проходы,Отыщи их – и выйдешь отсюдаТы в страну несказанного чуда;И расходятся сонные воды,Вырастают старинные грады,Где шагает под гулкие сводыСедовласый и белобородыйНаш король из волшебной баллады.Ненастье
Не властвуют ни государи,Ни грех, ни Бог, ни свет, ни мглаНад отблеском из мутной хмари,Что нашу землю облегла.Он теплится, но без тепла —И не горит в своем разгаре.Сердца подернула зола,И ход вещей давно изломан,И миф не ведает, о чем он.Все мимо, все в последний раз.(Далекий сон уже у входа).Враждебна нам сама природа.Сегодня пала непогода…И пробил час!Элегия тени
Мы вымираем. Стали дни благиеЧужим воспоминанием. ВетраДотронутся до нашей ностальгии,И та звенит, растравна и остра.И прожитым, и будущим гнетомы,Сегодня спим. По злому колдовству,В глухую стену бьются наши дремы,Глухую стену видим наяву.Кто чернокнижник? Дьявольскою порчейКто нашу душу вытравил из нас,Чтоб, малодушным, показался горчеСей бесполезный, сей последний час?Нам доблести сияют издалека,Эпохой отошедшей отнятыУ скорбного, у пристального ока;Упал туман, развеяны мечты.Какой проступок и какая злобаНа грешниках оттиснули печатьБесплодия, которая до гроба,Мы чувствуем, нас будет отмечать?Каких побед неправедною медьюМы приобщились мирового зла,Что кара неотлипчивой камедьюВъедается в лишавые тела?Прекрасный край прекраснейших героев —И солнце, восходившее над ним,Свое теченье словно так устроив,Чтоб лучший свет пролился нам одним!Был подвиг дан – и подвиг был украден;И вместо славы остается намОсознавать, насколько беспреграденПокатый путь к забвенным временам.Великое! Единожды отыдя,Вернется ли? И обратим ли путь,Из тени в тень петляющий в Аиде,Чтоб старые могилы обогнуть?Но нет! От преисподнего владыкиК нам не придет былое торжество…А может, шло, подобно Эвридике,Но только мы взглянули на него…И ничего: ни моря, и ни порта.Бескрайняя застойная вода —Давно мертва, и маревом затерта,И не поманит больше никуда.От всяких уз отторженная расаИ суть свою от сути отколов,Мы поджидаем гибельного часа,Как поджидают скорых поездов.Кружит безумье в вихревой спирали,Без веры в веру иль безверье – ильТого, чтоб наши подвиги попралиДерзаний наших немощную хиль.Беря взаймы у сумерек и теней,Мы холодно, мы пристально следим,Как наша бодрость полнится виденийИ как наш сон потом невозмутим.Что станет с нами? С нами, что когда-тоЗажгли рассвет среди закатных странИ слали в путь пройдоху и солдата,Когда-то быв народом лузитан?..(Утихни, речь! Воздержимся от речи,Хоть напоследок радуясь о том,Что в этот вечер сделается редчеБиенье боли в сердце изжитом.Утихни, речь! Недуг наш неисцелен,Доколе нам нам не суждено украстьИз Богом обитаемых расселинХоть малую, хоть призрачную страсть.Утихни, речь! Не место в разговореУпоминать рассветные лучи,О родина. Ты от великой хвориТеперь бессонна. Лучше промолчи!)И та заря, где в досвете ненастномКороль усопший воскресил бы нас, —Ее зажечь до века ли не даст намГосподня воля и Его приказ?И скоро ль Час, когда вернешься, грядыйИз сумрака отпущенных даров,Войдя во Храм и совершив обряды,На очи Рока наложить покров?И зазвенит ли над пустынным прахом,Куда наш дух сегодняшний поник,Твой голос, уподобленный размахамДревесных вай, овеявших родник?И скоро ль дух, тоской испепеленный,Увидев долгожданный силуэт,Разворошит туманные пелены,Не веруя, что сердца больше нет?Свершится ли? Обрюзглы от застоя,Часы ползут, собою бременяТеченье ночи тягостно пустоеВ пустое утро тягостного дня.О родина! В сиятельном зенитеНа чей сдалась ты умысел худой,Себя до сонной одури пресытяОбильной и отравленной едой?Зачем проснуться не достанет мощи?По чьей вине ты длишься до сих пор?Твои же руки – холодны, как мощи,В моих руках, что я к тебе простер.Жива лишь тем, что умереть не в силе…Но от житья остался только сон,Где сумерки твой образ облачилиВ забвенья покаянный балахон.Покуда спи. Желанная дорога,Случиться может, просто пролеглаВ бреду того, кто любит очень много,И потому любовь его мала.Покуда спи, как сплю и я при видеБезмолвных мук, владеющих тобой, —А ты бессильна помнить об обидеИ не кипишь ни жаждой, ни алчбой.Покуда спи. А мы, кто всех виновней, —У ног твоих излечивать надрывМы соберемся в нежности сыновней,В замену славы жалость подарив.Покуда спи, ничтожна, безымянна;И если греза манит все равно,То ей не веруй, ибо все обманноИ будущему сбыться не дано.Не пробуждайся, ибо вечер краток.Не пробуждайся, ибо ночь близкаИ слишком тяжек мира отпечатокДля слишком долго зрячего зрачка.Не пробуждайся, ибо очень скороОтыдет все – и ты отыдешь с ним;А бытия – бездомного простора —Тебе ли надо? Стаял даже дымНа воздухе, который в доле лучшейДарил бы душу радостным лучом;Но та мертва, и значит, ветр заблудшийИ есть наш вечер безотрадный, в чьемТомлении надменно-мимолетном —И отторгая памяти ярем —Властитель умирающий речет нам:Я, бывший всем, желаю быть ничем.От переводчика
Когда-то в юности, то есть уже лет тридцать назад, в открытом доступе харьковской университетской библиотеки я наткнулся на русскую книжку Пессоа (Лирика. М.,1977). Это была любовь с первого разворота: сразу открыв переводы Е. Витковского и А. Гелескула, я долго не мог прийти в себя от восторга – и перед поэтом, и перед «со-поэтами». И я решил, что тоже буду его переводить: нахальство немалое, если учесть хотя бы то, что португальским я не владел. Правда, я прилично знал испанский и, обложившись учебниками и развесив по всем стенам таблицы спряжений, через три недели воссоздал по-русски мое первое стихотворение, «Этот нищий старый…».
С тех пор Пессоа меня так и не отпустил: иногда я им занимался запойно, иногда от случая к случаю, но ни одного года без него в моей жизни уже не было. Чем увенчалась работа, удобнее всего судить по этой книге, куда включены почти все переводы – и уже публиковавшиеся (особенно – в моей антологии «Последняя каравелла». М.: Водолей,2006), и те, которые нигде не печатались.
О жизни и творчестве Пессоа у нас знают немало.
Известно, что начинал как англоязычный поэт (прежде всего знаменитые «35 сонетов»), что были французские и, по-видимому, испанские опыты. Известно, что грезил о возрожденном величии своей страны – возрожденном если не в земном, то в мистическом плане: отсюда посвященная героическому периоду португальской истории знаменитая книга «Возвестие» (обычно переводят «Послание», но тут теряются профетические коннотации оригинального названия). Известно, что огромного количества своих стихов при жизни так и не опубликовал и в нынешних португальских изданиях они обычно печатаются в разделе «Неизданное», который «изданного» едва ли не обширней. Известно, что был склонен к мистификациям и что создавал гетеронимов – как будто самостоятельных поэтов, со своей судьбой и со своим стилем, притом настолько узнаваемым, что в этом контексте уже и на его собственные, не чужим именем подписанные, стихи тоже ложится печать самоотстраненности. Высказывалось мнение, что даже второй после Пессоа португальский символист, а также ученик и друг, Марио де Са-Карнейро, тоже был отчасти гетеронимом: личность такая существовала, но стихи его вполне могли выйти из-под того же пера, что стихи Рикардо Рейса или Альваро де Кампоса.
Однако это вещи хоть и увлекательные, но не главные.
У Киплинга где-то говорится, что эфиопу пристало быть черным. Продолжая такую линию рассуждений, можно сказать, что поэзии пристало завораживать, и этому критерию поэзия Пессоа отвечает как нельзя лучше.
Чем же он завораживает? Почему столь многие считают его стихи чуть ли не вершиной мировой поэзии XX века?
Мне кажется, секрет вот в чем.
Всякая поэзия по своей сути – это поиски выхода. Иногда этот выход – в обнаружении той перспективы, где уже исчезает «несогласье с миром» (так, например, часто у Б. Пастернака), иногда – в самой гармонии языка, которая всему становится противовесом и оправданием(А. Ахматова, к примеру). Иногда поэты пытаются уйти от самой двойственности: уйти «вспять» по эволюционной лестнице (вспомним мандельштамовского «Ламарка»), уйти просто «в сторону» («А все-таки жизнь хороша, И мыв ней чего-нибудь стоим». – А. Тарковский). Есть поэты, у которых дуализм нарочно обостряется до той последней катартической степени, когда нет уже сил с ним жить, и дальше – то ли смерть, то ли слабо определяемый, но через свою желанность осязаемый синтез (конечно же, первой приходит на ум М. Цветаева).
Так или иначе, у большинства поэтов эта внутренняя непримиренность изначально – есть, и стихи нужны, чтобы с ней растождествиться.
У Пессоа иначе. Когда его читаешь, возникает ощущение, что трагедия, которая для многих «была до», у него уже разрешена прежде стихов, разрешена особой внутренней работой, какая сродни, наверное, масонским традициям
(масонские увлечения Пессоа заслуживали бы особого разговора) или вообще традициям духовных практик – и не сродни традициям поэтов, которые нередко даже в собственном сознании оставались к блуднице ближе, нежели к Господу.
Отсюда – калейдоскопическая легкость при смене масок и настроений, и отсюда же тоска не столько по чему-то определенному, сколько по самой определенности; вспомним хотя бы вот это пронзительное:
Душа в бытии оскуделом,Не слыша созвучную с ней,Считала бы добрым уделомНедобрый, который честней…Или вот это:
Как в чаше, не нужной к застолью,Налито вина по края,Так сам я наполнился болью,Которой болею не я.Так легче приблизиться к сути: сказать и послушать о том «страшном, спеклокровом», о чем так или иначе говорит всякая большая поэзия.
А если принять, что поэзия – это алхимическая возгонка и очищение, то такая предваренность собственно «поэтического действа» как бы еще не зависящим от него, еще необусловленным, «самодвижным» духовным усилием как раз и создает особую беспримесность каждого слагаемого, беспримесность, в которой, может быть, и коренится главное волшебство этих стихов.
