Собрание сочинений в 14 томах. Том 5

– Как курица лапой, – отметил дядюшка Роберт, рассматривая каракули, которые она нацарапала на бумаге.

– Совершенно неразборчиво, – авторитетно заявила миссис Грантли. – И это вообще не похоже на буквы. Влияния еще не вступили в действие. Попробуйте вы, мистер Бартон.

Названный джентльмен, желая доставить удовольствие присутствовавшим, неуклюже выступил вперед и положил руку на дощечку. И в течение десяти тягучих минут он стоял без движения, как статуя, как окаменелое олицетворение эпохи коммерции.

У дяди Роберта стало что-то твориться с лицом. Он щурился, стискивал зубы, издавал какие-то глухие горловые звуки и, наконец, не выдержал и расхохотался. Смех его заразил всех, включая миссис Грантли. Мистер Бартон смеялся тоже, но он был немного уязвлен.

– Попробуйте вы, Стори, – сказал он.

Лют и тетя Милдред уговорили хохочущего дядю Роберта занять. Место у дощечки. Вдруг лицо его стало серьезным. Рука его начала двигаться, и слышно было, как карандаш заскрипел по бумаге.

– Черт побери! – пробормотал дядя Роберт. – Это любопытно. Поглядите-ка. Я ведь не пишу. Я знаю, что не пишу. Смотрите, как ходит рука! Вы только поглядите.

– Роберт, прекрати свои шутки, – предупредила его жена.

– Я говорю тебе, что я не пишу, – ответил он с негодованием. – Мной овладела та самая сила. Спроси миссис Грантли. Если ты хочешь остановить меня, попроси ее. Пусть она остановит. Я сам не могу остановиться. Черт добери! Погляди на эти завитушки. Я так не пишу. В жизни никогда не писал с завитушками.

– Постарайтесь быть серьезными, – предупредила миссис Грантли. – Легкомысленная атмосфера не способствует успешной работе планшетки.

– Думаю, пока хватит, – сказал дядя Роберт, убирая руку с дощечки. – Теперь посмотрим.

Он наклонился и надел очки.

– Во всяком случае, здесь что-то написано, и гораздо разборчивей, чем у других. Прочти, Лют, у тебя глаза помоложе.

– Вот это завитушки! – воскликнула Лют, взглянув на бумагу. – И посмотрите, здесь два разных почерка.

Она начала читать:

– «Это первое наставление. Вдумайтесь в такую фразу: „Я дух положительный, а не отрицательный“. Затем сконцентрируйтесь на положительной любви. После этого мир и гармония будут трепетать в вашем теле и вокруг него. Ваша душа…» Тут начинается другой почерк. Вот что им написано: «Буллфрог 95, Дикси 16, Голден Энкор 65, Голд Маунтин 13, Джим Бутлер 70, Джамбо 75, Норт Стар 42, Рескью 7, Блэк Бьютт 75, Браун Хоуп 16, Айрон Топ 3».

– Акции «Айрон Топ» довольно сильно упали, – пробормотал мистер Бартон.

– Роберт, это все твои шуточки! – осуждающе воскликнула тетя Милдред.

– Нет, нет! – запротестовал дядя Роберт. – Я просматривал биржевой курс. Но за каким дьяволом, простите, он попал на этот клочок бумаги, хотел бы я знать.

– Так подсказало ваше подсознание, – предположил Крис. – Вы, наверное, читали биржевой курс в сегодняшней газете.

– Нет, сегодня я не читал, но на прошлой неделе просмотрел его.

– Для подсознания не имеет значения, прошел ли день или год, – сказала миссис Грантли. – Подсознание ничего не забывает. Но мне кажется, что подсознание здесь ни при чем. Что же касается моих соображений по этому вопросу, то я отказываюсь их изложить.

– А что вы скажете о другой тарабарщине? – спросил дядя Роберт. – По-моему, это что-то вроде христианской науки.

– Или теософии, – вставила тетя Милдред. – Какое-нибудь наставление неофиту.

– Продолжай, читай остальное, – потребовал ее супруг.

– «Это приведет тебя к общению с более могущественными духами, – читала Лют. – Ты станешь одним из нас, и имя твое будет Ария, и ты будешь… Конкэрор 20, Эмпайр 12, Коламбиа Маунтин 18, Мидуэй 140…» и… и это все! Нет! Вот последние завитушки… «Ария из Кандора…» – это должно быть, Махатма.

– Хотелось бы знать, Крис, как вы объясните эту теософскую тарабарщину с точки зрения подсознания, – вызывающе спросил дядя Роберт.

Крис пожал плечами.

– Объяснения нет. Вы, должно быть, получили послание, предназначенное для кого-то другого.

– Провода перепутались, а? – Дядя Роберт захихикал. – Я бы назвал это спиритическим беспроволочным телеграфом.

– Это чепуха, – сказала миссис Грантли. – Ни разу не видела, чтобы планшетка так неистово вела себя. Мешают какие-то посторонние влияния. Я почувствовала их с самого начала. Наверное, это потому, что вы превратили сеанс в забаву. Вы слишком много смеетесь.

– Некоторая приличествующая торжественность, конечно, должна украсить сие событие, – согласился Крис, кладя руку на планшетку. – Давайте я попробую. И никто из вас не должен смеяться, или хихикать, или даже думать о смехе или хихиканье. И если вы еще раз осмелитесь фыркнуть, дядя Роберт, вся оккультная месть обрушится на вас.

– Я буду вести себя тихо, – ответил дядя Роберт. – Но если мне действительно захочется фыркнуть, можно мне тихонько выскользнуть отсюда?

Крис кивнул. Рука его уже начала двигаться. Не было никаких предварительных подергиваний, никаких пробных росчерков. Рука сразу медленно и плавно повела дощечку по бумаге.

– Поглядите на него, – шептала Лют своей тете. – Смотрите, как он побледнел.

Услышав шепот, Крис беспокойно зашевелился, и вновь воцарилось молчание. Слышно было только непрерывное царапанье карандаша. Неожиданно Крис, как ужаленный, отдернул руку. Зевнув, он отступил от стола и с удивлением, как только что проснувшийся человек, взглянул на лица окружающих.

– Кажется, я что-то написал, – сказал он.

– Да, вы написали, – с удовлетворением отметила миссис Грантли, взяв лист бумаги и вглядываясь в него.

– Прочтите вслух, – сказал дядя Роберт.

– Тогда слушайте. Запись начинается словом «берегись», повторенным три раза и написанным гораздо большими буквами, чем все остальное. «Берегись! Берегись! Берегись! Крис Донбар, я намерен уничтожить тебя. Я уже дважды покушался на твою жизнь, но потерпел неудачу. И все же я убью тебя. Я так уверен в успехе, что не боюсь сказать тебе об этом. Нет. нужды объяснять тебе причину. Ты сам чувствуешь вину за собой. Зло, которое ты делаешь…» На этом запись обрывается.

Миссис Грантли положила бумагу на стол и посмотрела на Криса, на которого и так были устремлены все взоры и который зевал, словно его одолела сонливость.

– Я бы сказал, что дело приобретает кровожадный оборот, – заметил дядя Роберт.

– «Я уже дважды покушался на твою жизнь», – прочла миссис Грантли, вторично просматривая бумагу.

– На мою жизнь? – спросил Крис между двумя зевками. – Но на мою жизнь никто никогда не покушался. Ох! Как я хочу спать!

– Но, мой мальчик, ты думаешь о людях из плоти и крови, – смеясь, сказал дядя Роберт, – а это дух. Он покушался на твою жизнь невидимым путем. Может быть, какие-нибудь призрачные руки пытались задушить тебя во сне.

– О Крис! – неожиданно воскликнула Лют. – А сегодня днем! Ты говорил, что какая-то невидимая рука схватила поводья!

– Но я пошутил, – возразил Крис.

– И все-таки… – Лют не досказала своей мысли.

Миссис Грантли напала на след.

– А что произошло сегодня днем? Ваша жизнь была в опасности?

Сонливость Криса как рукой сняло.

– Я сам заинтересовался этим, – признался он. – Мы еще ничего не говорили о происшествии. Сегодня днем Бэн сломал себе спину. Он бросился с берега, и я рисковал угодить под него.

– Странно, странно, – размышляла вслух миссис Грантли. – В этом что-то есть… Это – предупреждение… А вчера вы поранились, когда ехали на лошади мисс Стори! Вот вам и два покушения!

Она с торжеством оглядела присутствующих. Планшетка была реабилитирована.

– Чепуха! – рассмеялся дядя Роберт, но смех его был чуть-чуть нервным. – В наше время таких вещей не случается. Мы живем в двадцатом веке, уважаемая миссис Грантли. А это пахнет по меньшей мере средневековьем.

– У меня были такие удивительные опыты с планшеткой, – начала миссис Грантли, но вдруг замолчала, подошла к столу и положила руку на дощечку.

– Кто вы? – спросила она. – Как вас зовут?

Дощечка стала медленно писать. Тут уж все, за исключением мистера Бартона, склонились над столом и следили за движениями карандаша.

– Это Дик! – вскрикнула тетя Милдред, и в ее голосе прозвучала истерическая нотка.

Муж ее выпрямился, его лицо впервые стало серьезным.

– Это подпись Дика, – сказал он. – Я узнал бы его почерк из тысячи.

– «Дик Кэртис», – прочла вслух миссис Грантли. – А кто такой Дик Кэртис?

– Черт возьми, это удивительно! – присоединился мистер Бартон. – Почерк в обоих случаях один и тот же. Ловко, скажу я вам, очень ловко, – добавил он с восхищением.

– Дайте я посмотрю, – попросил дядя Роберт, взяв бумагу и внимательно изучая ее. – Да, это почерк Дика.

– Но кто такой Дик? – настаивала миссис Грантли. – Кто этот Дик Кэртис?

– Дик Кэртис, ну, это капитан Ричард Кэртис, – ответил дядя Роберт.

– Это отец Лют, – добавила тетя Милдред. – Лют носит нашу фамилию. Она никогда не видела отца. Он умер, когда ей было всего несколько недель. Это был мой брат.

– Замечательно, великолепно, – сказала миссис Грантли, раздумывая над смыслом записи. – Два покушения на жизнь мистера Данбара было. Это нельзя объяснить подсознательными явлениями, так как никто из нас не знал о сегодняшнем происшествии.

– Я знал, – ответил Крис, – и я же держал руку на планшетке, когда она писала о покушениях. Все объясняется просто.

– А почерк? – вмешался мистер Бартон. – В вашей записи и в записи миссис Грантли один и тот же почерк.

Крис наклонился и сравнил написанное.

– И кроме того, – воскликнула миссис Грантли, – мистер Стори узнал почерк!

Она взглянула на дядю Роберта, ожидая, что тот подтвердит ее слова.

Дядя Роберт кивнул и сказал:

– Да, это почерк Дика. Готов поклясться.

Перед Лют предстало видение. Пока остальные спорили, пересыпая свою речь терминами «психологические явления», «самогипноз», «остаток необъяснимой истины», «спиритизм», Лют вспоминала, каким ей в детстве рисовался образ отца-солдата, которого она ни разу не видела. У нее была его сабля, несколько старинных дагерротипов. Ей много рассказывали о нем. Всего этого было достаточно, чтобы воссоздать его облик в детском воображении.

– Есть вероятность того, что один ум подсознательно подсказывает другому, – говорила миссис Грантли, а воображение Лют рисовало ей отца, едущего на своем большом чалом боевом коне. Вот он едет впереди своего отряда. Она видела, как он один отправляется в разведку, как он сражается с завывающими индейцами на Соленых Лугах, когда от его отряда осталась только десятая часть. И в созданном ее воображением физическом облике отца отражались его душевные качества. Со свойственной ей артистичностью она создала образ, пленявший ее своей цельностью, выразительный образ человека храброго, горячего, страстного, страшного в гневе, когда он боролся за правое дело, щедрого, великодушного, отходчивого и благородного, когда дело касалось законов чести, с идеалами примитивными, как у средневекового рыцарства. И все же она видела, что главными его чертами были всепоглощающая страстность и горячность, из-за которых его называли «Отчаянным Диком Кэртисом».

– Разрешите мне проверить это, – услышала она голос миссис Грантли. – Пусть попытается мисс Стори. Планшетка, возможно, напишет новое послание.

– Нет, нет, умоляю вас, – вмешалась тетя Милдред. – Это слишком сверхъестественно. Тревожить мертвецов – это кощунство. И, кроме того, я расстроилась.

Пойду-ка я лучше спать, а вы тут продолжайте свои эксперименты без меня. Да, так будет лучше всего, а утром вы мне расскажете, что у вас получилось.

Несмотря на нерешительные протесты со стороны миссис Грантли, она попрощалась.

– Роберт может вернуться, как только проводит меня до палатки, – сказала она и ушла.

– Было бы стыдно отказаться от продолжения сеанса именно сейчас, когда нам еще не сказали, на грани чего мы находимся, – сказала миссис Грантли. – Не хотите ли попробовать, мисс Стори?

Лют подчинилась, но, положив руку на дощечку, она почувствовала какой-то смутный, безотчетный страх перед этим заигрыванием со сверхъестественным. Она была человеком двадцатого века, а эта штука, как говорил ее дядя, в сущности, отдавала средневековьем. И все-таки она не могла избавиться от инстинктивного страха, охватывавшего ее, страха, унаследованного человеком с тех диких и мрачных времен, когда его волосатый, обезьяноподобный предок, для которого стихии были олицетворением страха, боялся темноты.

Но, когда таинственная сила завладела ее рукой и заставила писать, все необычное вдруг отошло на задний план, и она испытывала лишь какое-то смутное чувство любопытства, потому что перед ее глазами предстал еще один образ, на этот раз образ матери, которую она тоже не помнила. Образ матери рисовался не так ярко и отчетливо, как образ отца. Она видела, как в тумане, головку, окруженную ореолом святости, доброты и кротости, и в то же время что-то говорило о спокойной решимости и воле, упорной и ненавязчивой, которая в жизни выражается главным образом в смирении.

Движение руки Лют прекратилось, и миссис Грантли уже читала запись.

– Это другой почерк, – сказала она. – Рука женщины. Подписано «Мартой». Кто такая Марта?

Лют, не удивилась.

– Это моя мать, – просто сказала она. – Что она говорит?

Ее не бросило в сонливость, как Криса, но чувства ее как-то притупились, и она ощутила приятную усталость. И пока читали запись, перед ее глазами все стоял образ матери.

– «Дорогое дитя, – читала миссис Грантли, – не бойся его. Слова и поступки его всегда были необдуманны.

Не скупись на любовь. Любовь не причинит тебе вреда. Отвергать любовь грешно. Поступай по велению своего сердца, и ты не совершишь ничего дурного. Если ты будешь подчиняться мирским условностям, прислушиваться И голосу гордыни и тех, кто советует идти против веления сердца, то ты согрешишь. Не бойся отца. Он теперь раздражен, таким он часто бывал и при жизни, но он еще поймет мудрость моего совета, потому что так тоже бывало при жизни. Люби, дитя мое, и люби сильно. Марта».

– Дайте мне взглянуть, – воскликнула Лют, схватила бумагу и жадно прочла. Ее охватила невыразимая любовь к матери, которую она никогда не видела, и это послание с того света, казалось, придавало больше реальности тому, что она когда-то существовала, чем туманный образ, только что стоявший перед глазами.

– Это замечательно, – повторила миссис Грантли. – Я никогда не видела ничего подобного. Вы только подумайте, милая: и ваш отец и ваша мать– оба они сегодня были с нами.

Лют дрожала. Усталость прошла, и она снова была сама собой, и трепетала от инстинктивного страха перед непонятным. И для нее было оскорбительным, что реальное или иллюзорное присутствие родителей или память о них как-то связаны с присутствием этих двух, по сути дела, чужих людей: миссис Грантли, болезненной и страшной, и мистера Бартона, плотного и глупого, грубого душой и телом. Ей показалось кощунством, что эти чужие оказались посвященными в ее отношения с Крисом.

Она услышала шаги дяди, и ей сразу стало ясно, как быть. Она быстро свернула лист бумаги и засунула его за корсаж.

– Пожалуйста, ничего не говорите ему об этой второй записи, миссис Грантли, и вы, мистер Бартон. И тете Милдред не говорите. Это только расстроит их и вызовет напрасное беспокойство.

Ею руководило также желание защитить своего возлюбленного, так как она знала, что если дядя и тетя прочтут эту странную запись планшетки, то их и без того недоверчивое отношение к Крису бессознательно ухудшится.

– И пожалуйста, не будем больше заниматься планшеткой, – торопясь, говорила Лют. – Давайте забудем всю ту нелепость, которая здесь произошла.

– Нелепость, дитя мое? – с негодованием запротестовала миссис Грантли, но дядя Роберт уже подошел к ним.