Помоги проекту - поделись книгой:
– Что здесь происходит? – спросил он.
– Вы опоздали, – сказала Лют беспечным тоном. – На вашу долю не осталось больше записей. Мы уже не занимаемся планшеткой и кончаем обсуждать теорию ее работы. Вы не знаете, который час?
– Ну, что ты делал вчера вечером, когда мы расстались?
– Я прогулялся.
Глаза Лют лукаво сощурились, словно она спрашивала на всякий случай то, что само собой подразумевалось.
– С мистером… мистером Бартоном?
– Да.
– И вы курили?
– Да, а что?
Лют весело рассмеялась.
– А что я говорила? Чем я не прорицательница? Я уже узнала, что мое предсказание сбылось. Я только что видела мистера Бартона, и он сказал мне, что гулял с тобой вчера вечером. Он клянется всеми своими фетишами и идолами, что ты блестящий молодой человек. Могу представить себе. На него обрушилось все обаяние Криса Данбара. Но я еще не кончила задавать вопросы. Где ты был все утро?
– Там, куда я возьму тебя с собой днем.
– Ты строишь планы, не зная, чего хочу я.
– Твои желания мне хорошо известны. Мы пойдем смотреть лошадь, которую я нашел.
– Это замечательно! – воскликнула Лют, выдавая свой восторг.
– Конь – красавец, – сказал Крис.
Но вдруг ее лицо стало серьезным, а в глазах появился испуг.
– Его зовут Команч, – продолжал Крис. – Он красавец, настоящий красавец, отличный тип калифорнийской ковбойской лошади. А линии… но что с тобой?
– Давай больше не ездить верхом, – сказала Лют, – по крайней мере некоторое время. К тому же, мне кажется, я немножко устала от поездок.
Он удивленно посмотрел на нее, но она смело встретила его взгляд.
– Я вижу гробы и цветы, – начал он, – и слышу похоронные речи, а скоро я увижу конец мира и звезды, падающие с неба, и небеса, свертывающиеся, как свиток; я увижу, как живые и мертвые собираются в судный день, я увижу овец и козлов, козлят и ягнят, одетых в белое, святых и прочих и прочих, я услышу звуки золотых арф и вопли падших душ, проваливающихся в преисподнюю, – все это я увижу и услышу в тот день, когда ты, Лют Стори, не осмелишься больше сесть на лошадь. На лошадь, Лют! На лошадь!
– Погоди хотя бы немного, – умоляла она.
– Смешно! – воскликнул он. – Что случилось? Уж не больна ли ты? Ты, которая всегда была так восхитительно, так непростительно здорова!
– Нет, не потому, – ответила она. – Я знаю, что это смешно, Крис, я знаю, но меня одолевают сомнения. Я ничего не могу поделать. Ты всегда говоришь, что я не витаю в облаках и трезво отношусь к действительности и тому подобное, но… возможно, это – преувеличение, я не знаю… но все, что произошло, записи планшетки, возможность того, что рука отца, уж я не знаю как, схватила поводья Бэна и толкнула его и тебя на смерть, связь между словами моего отца, что он дважды покушался на твою жизнь, и тем, что за последние два дня твоя жизнь дважды была в опасности из-за лошадей, – а ведь мой отец был хорошим наездником, – все это вызывает у меня сомнения. А вдруг в этом что-то есть? Я не уверена в обратном. Наука, может быть, слишком догматична в своем отрицании невидимых явлений. Невидимые, духовные силы могут быть такими неосязаемыми, такими утонченными, что наука не в состоянии их обнаружить, опознать и объяснить. Разве ты не знаешь, Крис, что в каждом сомнении есть рациональное зерно? Мои сомнения могут быть маленькими… очень маленькими, но я люблю тебя так сильно, что мне не хочется подвергать тебя ни малейшему риску. И, кроме того, я женщина, что уже само говорит о моей предрасположенности к предрассудкам. Да, да, я знаю, ты назовешь это нереальным. Но я помню твой парадокс о реальности нереального – реальности галлюцинаций больного ума. И, если тебе угодно, то же самое происходит и со мной. Это галлюцинации и нереальность, но для меня, такой, как я есть, все это реальность, как реален кошмар, которым мучается человек, пока не проснется.
– Я никогда не слышал более логичного обоснования нелогичной просьбы, – сказал, улыбаясь, Крис. – Во всяком случае, это неплохой довод. Ты сумела лучше изложить свои взгляды, чем я. Это напоминает мне Сэма, садовника, который служил у вас года два тому назад. Я случайно подслушал, как они с Мартином спорили в конюшне. Ты знаешь, какой Мартин фанатичный атеист. Так вот Мартин буквально забил Сэма своей логикой. Сэм подумал немного и сказал: «Что же это получается, мистер Мартин, вы все говорите и говорите, а меня не хотите послушать». «А что такое?» – спрашивает Мартин. «Понимаете ли, мистер Мартин, у меня есть два шанса против вашего одного». «Не понимаю», – говорит Мартин. «А вот что получается, мистер Мартин. У вас есть всего один шанс, как вы говорили, – это стать пищей для червей и пойти на удобрение огорода. А у меня есть один шанс – восславить господа, когда я буду в раю разгуливать по улицам, мощенным золотом, и другой шанс – пойти на корм червям вместе с вами, мистер Мартин».
– Ты все шутишь, – сказала Лют, одобрительно рассмеявшись.
– А как я могу воспринимать серьезно весь этот вздор с планшеткой? – спросил он.
– Но ты не объяснил, откуда появился почерк моего отца, который узнал дядя Роберт… Ты вообще ничего не объяснил.
– Я не знаю всех тайн человеческого ума, – ответил Крис. – Но я считаю, что все подобные явления в недалеком будущем получат научное объяснение.
– Вое равно, у меня есть тайное поползновение узнать у планшетки еще что-нибудь, – призналась Лют. – Дощечка все еще лежит на столе в столовой. Мы можем сейчас ее испробовать. Только ты и я, и никто об этом не узнает.
Крис взял ее за руку и воскликнул:
– Пойдем! Это будет забавно!
Взявшись за руки, они побежали в столовую, в которой колоннами служили стволы деревьев.
– Лагерь пуст, – сказала Лют, положив планшетку на стол. – Миссис Грантли с тетей Милдред спят, а мистер Бартон уехал с дядей Робертом. Никто нам не помешает.
Она положила руку на дощечку.
– Ну, начнем.
В течение нескольких минут ничего не происходило. Крис пытался было заговорить, но Лют шикнула на него. Сначала она почувствовала, как задергалась рука. Потом карандаш начал писать. Они читали запись, слово за словом:
«Есть мудрость большая, чем мудрость разума. Любовь не является порождением холодного умственного расчета. Любовь рождается в сердце и стоит над разумом, над логикой, над философией. Верь своему сердцу, дочь моя. И если сердце твое приказывает верить возлюбленному, смейся над разумом и холодной мудростью, слушайся сердца и верь в своего возлюбленного. Марта».
– Но ведь вся эта запись продиктована твоим собственным сердцем, – воскликнул Крис. – Разве ты не понимаешь, Лют? Это твоя собственная мысль, а твое подсознание выразило ее на бумаге.
– Одно только мне непонятно, – возразила она.
– Что?
– Почерк. Взгляни. Он совсем не похож на мой. Он мелкий и старомодный, такой почерк был у женщин прошлого поколения.
– Ты что же, в самом деле хочешь убедить меня в том, что это пишет мертвая? – перебил он.
– Я не знаю, Крис, – заколебалась Лют. – Я ни о чем не могу сказать с уверенностью.
– Это абсурд! – горячился Крис. – Причуды воображения! Когда человек умирает, он становится покойником. Он превращается в прах, становится пищей для червей, как говорит Мартин. Покойники? Я смеюсь над покойниками. Они не существуют. Их нет. Я отрицаю загробные силы, люди умирают, сгнивают и исчезают!
– А что ты скажешь на это? – вызывающе спросила она, положив его руку на планшетку.
В тот же момент рука начала писать. От неожиданности оба вздрогнули. Запись была короткой:
Крис насторожился, но продолжал смеяться.
– Чудеса, да и только! У нас даже смерть подает свой голос из могилы. А где вы, добрые поступки? А родственные чувства? А радость? А дружба? А прочие добродетели?
Но Лют не разделяла его бравады. Лицо ее исказилось от страха. Дрожа, она схватила его за руку.
– Крис, не надо больше. Я сожалею, что мы затеяли это. Оставим покойников в покое. Тут что-то не так. Этого не может быть. Признаюсь, на меня действует все это. Я ничего не могу поделать. Во мне все трепещет: и тело и душа. Эта речь из могилы, эта рука покойника, протягивающаяся из загробного мира, чтобы защитить меня от тебя… А смысл в этом
– Успокойся, – мягко сказал Крис. – Послушай меня. Все это не больше, чем забава. Мы играли с субъективными силами, которые существуют в нас самих, с явлениями, которые наука еще не объяснила, вот и все. Психология еще такая молодая наука! Подсознание, можно сказать, еще только открыто. Еще многое в нем неясно, его законы еще не сформулированы. Явления эти просто еще не объяснены. Но нет никаких причин, из-за которых мы тотчас же должны приклеивать им ярлык спиритизма. Мы еще не знаем, вот и все. А что касается планшетки…
Вдруг Крис замолчал, потому что в этот момент, жестикулируя, он положил руку на планшетку, и в тот же миг его руку свело, как в пароксизме,[10] и он волей-неволей задергал ею по бумаге. Со стороны казалось, что это пишет рука рассерженного человека.
– Нет, я больше не хочу этого видеть, – сказала Лют, когда он кончил писать. – Это все равно, что быть свидетельницей драки между тобой и живым отцом. Все это очень похоже на драку, на удары.
Она указала на бумагу, на которой было написано: «Ты не уйдешь ни от меня, ни от справедливого наказания, которого заслуживаешь!»
– Быть может, я слишком впечатлительна, но я даже отчетливо представила себе, как его руки тянутся к твоему горлу. Я знаю, что он, как ты говоришь, прах и тлен, но, несмотря на это, я представляю себе его как человека живого и ходящего по земле, я вижу гневное и мстительное выражение его лица и вижу, что его гнев и месть направлены против тебя.
Она скомкала исчерканные листки бумаги и отложила в сторону планшетку.
– Забудем об этом, – сказал Крис. – Не думал, что это подействует на тебя так сильно. Все это чисто субъективное явление, я уверен; возможно, с каким-то намеком на что-то такое… ну, и больше ничего. А сложившееся положение создало необыкновенно благоприятные условия для поразительных явлений.
– Кстати, о сложившемся положении, – сказала Лют, когда они медленно шли по той же дорожке назад. – Не знаю, как нам быть. Неужели все будет оставаться, как прежде? Как сделать лучше? Ты ничего не придумал?
Он молча сделал несколько шагов.
– Я решил сказать твоим родственникам.
– То, что ты не можешь сказать мне? – быстро спросила Лют.
– Нет, – медленно проговорил он, – то же самое, что я сказал тебе. Я не имею права сказать им больше, чем говорил тебе.
На этот раз задумалась она.
– Нет, не говори им, – сказала она наконец. – Они не поймут. Я тоже не понимаю, но я верю в тебя, а у них, само собой разумеется, нет Такой слепой веры. Ты сказал мне, что есть тайна, не позволяющая нам жениться, и я верю тебе, но они не смогут поверить тебе и будут сомневаться, нет ли в твоей тайне чего-то дурного. И потом, они еще больше расстроятся.
– Я должен уйти из твоей жизни, я знаю, – тихо сказал он;– И я могу уйти. Я не слабовольный человек. Один раз мне это не удалось, но нет причин думать, что я снова не выдержу характер.
У Лют перехватило дыхание.
– Мне очень тяжело слышать, что ты уйдешь и не вернешься. Я не могу примириться с мыслью, что не увижу тебя. Это ужасно. И не упрекай себя за слабость. Во всем виновата я. Это я заставила тебя вернуться. Я так хотела, чтобы ты был со мной! Я так хочу, чтобы ты был со мной! Что делать, Крис, оставим все, как есть, а там что будет, то будет. Мы можем быть уверены только в одном: все как-нибудь разрешится.
– Было бы легче, если бы я ушел, – предположил Крис.
– Но я счастлива с тобой!
– Эх, жизнь! – пробормотал он в ярости.
– Уйдешь ты или останешься – это еще ничего не решает. Но я не хочу, чтобы ты уходил, Крис. А теперь хватит об этом. Разговоры ничего не могут изменить. Не будем говорить об этом, пока… пока в один прекрасный день, в один удивительный, счастливый день ты не придешь ко мне и не скажешь: «Лют, у меня все в порядке. Тайна больше не связывает меня. Я свободен». А до того времени забудем планшетку и все остальное и постараемся взять как можно больше от того малого, что дано нам.
А теперь, чтобы показать, как я собираюсь брать многое от малого, я даже готова поехать с тобой сегодня днем смотреть лошадь… хотя мне не хотелось бы, чтобы ты ездил верхом… во всяком случае, несколько дней или неделю. Как, ты говорил, его зовут?
– Команч, – ответил Крис. – Я знаю, он тебе понравится.
Крис лежал на спине. Голова его покоилась на каменном выступе. Он внимательно наблюдал за тем, что происходило на поросшем деревьями склоне по ту сторону каньона. Трещали ломающиеся кусты, звенели о камни стальные подковы, временами по мшистому склону скатывался вывернутый валун и с плеском обрушивался в поток, несшийся по хаотическому нагромождению камней. То там, то здесь в зеленой листве мелькали золотисто-коричневая вельветовая амазонка Лют и гнедая лошадь, на которой она сидела.
Она выехала на открытое место, на котором оползень не оставил ни деревьев, ни травы. Лют остановила лошадь на самом краю обрыва и смерила его взглядом. Сорокафутовый обнаженный склон кончался небольшой площадкой с твердым покрытием, которую образовала сползшая земля и камни.
– Здесь я его и испытаю! – крикнула она через каньон. – Я хочу съехать на нем вниз.
Животное осторожно ступило на предательскую почву, перебирая задними ногами и не сгибая передних ног. Оно уверенно и спокойно, без всякой паники и нервозности вытягивало передние ноги, как только они слишком глубоко погружались в оползавшую землю, которая вздымалась небольшой волной перед скатывавшейся лошадью. Достигнув твердой почвы, конь загарцевал на маленькой площадке, играя всеми мускулами, быстро и упруго перебирая ногами, что так не вязалось со спокойными и осторожными движениями его во время спуска.
– Браво! – крикнул Крис, аплодируя.
– Никогда не видела такой умной и осторожной лошади, – отозвалась Лют, сворачивая по усыпанному камнями склону в лесную чащу.
Крис следил за ее продвижением по шуму, изредка он видел ее в просветах листвы по мере того, как она делала зигзаги, спускаясь по крутому, нехоженому склону. Она появилась внизу, на неровном берегу потока, заставила лошадь спрыгнуть с трехфутового обрывчика и остановилась, раздумывая, как ей перебраться через поток.
Над поверхностью воды нависал четырехфутовый выступ. Под ним клокотал бешеный водоворот. Слева от выступа, в нескольких футах ниже, находилась усыпанная гравием площадка. Но путь к ней преграждал огромный валун. Достичь площадки можно было, только прыгнув сначала на выступ скалы. Она внимательно осмотрела все и стиснула поводья, что говорило о принятом решении.
Встревоженный Крис сел, чтобы лучше видеть, что она задумала.
– Не надо! – крикнул он.
– Я верю в Команча! – ответила ему Лют.
– Он не сможет прыгнуть в сторону, на гравий, – предупредил Крис. – Он не удержится на ногах и опрокинется в воду. Вряд ли одна лошадь на тысячу способна на такой трюк.
– И Команч именно такая лошадь, – ответила она. – Смотри.
Она послала коня вперед, и он прыгнул точно на выступ, поставив все четыре ноги на узкую площадку. И в тот же момент Лют коснулась поводом его шеи, посылая его влево. Конь, осторожно перебирая соскальзывающими в воду ногами, взвился на дыбы и, сделав пол-оборота на задних ногах, прыгнул влево, приземлившись прямо на маленькую усыпанную гравием гряду. Потом он легко перескочил через поток. Лют заставила его выскочить на берег и остановиться перед возлюбленным.
– Хорошо? – спросила она.
– Я так волновался, что даже не дышал, – ответил Крис.
– Купи его во что бы то ни стало, – сказала Лют, слезая с коня. – Это будет выгодная покупка. Я не могу сказать о нем ничего плохого. Ни разу в жизни я не испытывала такого доверия к лошади.
– Его владелец говорит, не было случая, чтобы он оступился.
– Купи его, купи его сейчас же, – посоветовала она, – а то этот человек еще передумает. Если ты не купишь, то куплю я. Какие ноги! Он проворен, как кошка, и очень послушен. Он так хорошо идет на поводу, что я не могу найти слов! Он будет слушаться, даже если вместо поводьев взять шелковые ниточки. Знаю, я очень восторженна, но если ты не купишь его, Крис, я куплю сама. Только откажись…
Менявший седла Крис улыбнулся в знак согласия.
– Конечно, по масти он не так подходит к Долли, как Бэн, – с сожалением сказала Лют, – но все равно шерсть его тоже великолепна. И подумай, какая лошадь под этой шкурой!
Крис помог ей сесть в седло и последовал за ней вверх по склону на полевую дорогу. Вдруг она натянула поводья и сказала:
– Прямо в лагерь мы не поедем.
Поделиться книгой: