Король серых

Из-за спинки трона выступила Каллистра. На лице ее теперь не было и следа былого смущения. Она была такая же, какой явилась ему в самый первый раз, разве что теперь показалась ему более живой. Джеремия, забыв о троне, не мог оторвать от нее глаз.

— Пройдемте сюда, — мягко, но настойчиво приказал Арос.

Он подвел Джеремию к трону. Каллистра повернула его, чтобы он сел. Она не произнесла ни слова, однако на губах ее блуждала улыбка. Тодтманн невольно улыбнулся в ответ. Ему было трудно доверять такому, как Арос Агвилана, но в ней было нечто такое, что невозможно было не хотеть ей поверить.

— Трон, достойный короля! — воскликнул Арос и отвесил глубокий поклон. По другую сторону трона Каллистра сделала реверанс.

Джеремия впервые почувствовал, что готов забыть о своих возражениях. Трон был будто сделан на заказ, а ослепительное сияние, казалось, отбрасывало лучи и на него. Что предстояло ему в прошлой жизни? Работа? Одиночество? Мало кого не соблазнила бы мысль стать королем, и Джеремия Тодтманн был не из них.

— Ваше Величество, перед вами открываются необозримые горизонты, — с этими словами Арос Агвилана махнул рукой куда-то в темноту.

Откуда-то хлынули звуки музыки. Это была легкая камерная музыка, однако звучала она как-то траурно, словно оркестранты явились на концерт после тяжелой депрессии. Джеремии показалось, что играют что-то французское, но этим его познания и ограничивались.

— Вы можете быть там, где пожелаете, можете отправиться в любое место. Мир Серых не имеет границ.

Французскую музыку сменила восточная, затем — африканская, следом — испанская, и так далее, и так далее. Концерт был бы по-настоящему восхитительным, если бы не своеобразная игра оркестрантов, приводившая к прямо противоположному результату, нежели тот, которого, по-видимому, желал достичь Арос Агвилана. В итоге первоначальный порыв Джеремии Тодтманна быстро развеялся.

Каллистра наклонилась к нему, и ее близость вновь пробудила сомнения в его душе.

— Как хорошо в Париже весной…

От тона, которым она произнесла эти слова, любого мужчину бросило бы в краску — то есть кроме Ароса Агвиланы.

Костлявый вампир ткнул пальцем в темноту, и перед ними возникла целая груда сокровищ, излучавших неземной свет, который мог бы соперничать по яркости с тем, что исходил от трона.

Там были бриллианты, золото, серебро, шедевры искусства, долларовые купюры, меха… с каждой секундой груда увеличивалась и менялась. В ней было все, что ценили (в денежном выражении) люди. Вина, ювелирные украшения, даже электронное оборудование, приобрести которое некогда мечтал Тодтманн. Это был сущий рог изобилия материальных богатств.

Наконец он не выдержал и спросил:

— Но почему я? Почему все это мне?

Гора несметных сокровищ тут же растворилась. Арос привычно извлек из пустоты очередную сигарету.

— Потому что вы — король.

Едва он произнес это, мир стал Серым.

Джеремия Тодтманн внезапно обнаружил, что трон его стоит на каком-то возвышении, а вокруг разворачивается странный бал, подобного которому он не видел ни разу в жизни.

Кружились захваченные танцем тени, причудливые силуэты, напоминавшие мужчин и женщин. Они кружились с каким-то остервенением, не вполне согласуя свои движения с ритмом музыки, которая при своей кажущейся игривости тем не менее смахивала на ту, что Джеремия уже слышал раньше. Она не веселила, она напоминала о грусти.

Теперь в помещении клуба стояли столы и стулья, обстановка напоминала подпольный ночной бар времен сухого закона. Тодтманн видел такие в бесчисленных гангстерских фильмах. Было и освещение. Не то чтобы очень яркое, но уже не просто серые сумерки. Словом, освещение было достаточным, чтобы увидеть, что если само помещение клуба напоминает бандитский притон, то его обитатели скорее являют собой персонажи фильмов Рода Серлинга.

Хотя здесь, в клубе, не было тех кошмарных видений, с которыми Джеремия сталкивался прежде, публику никак нельзя было назвать заурядной. Существо с длинной, как у жирафа, шеей и головой, похожей на человеческую, из угла наблюдало за танцующими. Рядом с возвышением за столиком одиноко сидела обезьяноподобная тварь, взирая на бокал с вином, который только что материализовался из ничего. Глаза ее плотоядно сверкали, однако она не пыталась взять бокал, только глядела во все глаза.

С потолочных балок свешивались какие-то гады, напоминавшие летучих мышей. Теперь в клубе была настоящая стойка, за которой угадывалась знакомая фигура бармена с волчьим лицом — того самого, которого Джеремия видел в кафе. Были и другие, больше похожие на людей. Видимо, не все Серые были бесформенными тенями или фантастическими чудищами. Некоторые, похожие на сказочных эльфов, сидели за непонятно откуда появившимися столиками. Другие — коренастые или, наоборот, худые и поджарые, одетые на манер панков, — разгуливали по залу. Клуб стал похож на роман-фэнтези, где действие пошло в разнос.

Не все Серые были фантастическими чудищами, но некоторые были. Некто, напоминавший тролля, слонялся по залу без всякой видимой цели, что, судя по поведению других, было популярным времяпрепровождением среди народа теней. Что-то слишком похожее на смертельную кофейную лужу подползло к одной из нормальных теней, и та исчезла. Были и такие, которые точно сошли с полотен Дали или Эшера. Чудовищные твари появлялись и в мгновение ока исчезали. Актеры менялись с такой быстротой, что Джеремия вскоре оставил попытки за ними уследить. Он только надеялся, что никто из этой странной публики не будет проявлять излишнего любопытства к простому смертному.

Смертному, который оказался их королем.

По-прежнему играла музыка, и хотя она казалась живой, настоящей, оркестра нигде не было видно. Каждый мотив начинался весело, но всегда в нем были обертоны, из-за которых он выходил к концу траурным и лишенным надежды. Несмотря на это, танцоры продолжали танцевать, другие потягивали напитки или пристально взирали в никуда. Почти никто не разговаривал.

Это было гнетущее зрелище. Было не похоже, чтобы кто-то из участников празднества действительно получал удовольствие. Они двигались, словно не отдавая себе отчета в том, что же они делают.

— Добро пожаловать в «Бесплодную землю», нареченную так магистром Томасом О’Райаном… Что имя? Звук пустой! И клуб все так же темен, как…

— Почему вы все — вы, Каллистра, ворон — почему вы разговариваете вот так? — в который уже раз спросил свежеиспеченный монарх.

— Рифмы без смысла? Штампы без мысли? — Тень кадавра вышла вперед и показала на себя. — Джеремия Тодтманн, ведь мы почти полностью пародии. Мы ваши мысли, ваши мечты, ваши кошмары, вызванные к жизни. Мы ваши причуды и тайные фантазии. Мы ваши ид и эго. Бледные отражения тебя, такого, каков ты есть, каким ты был и каким будешь. — Он обвел зал рукой, указав на танцующих и остальных Серых. — Ваше племя создавало нас на протяжении тысячелетий, постоянно изменяя по мере того, как изменялись вы. Мы марионетки, а поскольку мы марионетки, на языке у нас лишь ваши слова. — Смертельная маска Ароса нависла над лицом Джеремии. — Мы — Серые, накопленное за тысячи и тысячи лет сознание и подсознание Человечества. — Арос улыбнулся и обнял Тодтманна за плечи. — Вы сделали нас такими, какие мы есть.

Джеремии потребовалось некоторое время, чтобы постичь смысл сказанного Аросом, но даже после того, как он перевел слова последнего на более простой язык, ему было трудно в них поверить.

— Вы хотите сказать, что все вы являетесь продуктом воображения людей, когда-либо живших и живущих сейчас?

— Дай человеку сигару, — мрачно произнес сидевший за столиком обезьяноподобный тип.

— Можно сказать, мы столь же реальны, сколь ваши сны.

Вокруг с монотонной настойчивостью продолжали вращаться в танце тени, не замедляя и не убыстряя шаг, они снова и снова механически повторяли каждое па. Давно звучала другая музыка, однако танцующим, судя по всему, не было до этого никакого дела, пары сливались и делились, но ни одна тень не удостаивала своего партнера взглядом. Тодтманн кожей чуял, как отчаянно им хочется радоваться. И точно так же чуял, что это у них не выходит.

Несмотря на успокаивающее присутствие рядом Каллистры, Тодтманн чувствовал, что нервы его на пределе. Может быть, неплохо было бы снова потерять сознание. Наиболее жуткие представители народа Агвиланы постепенно исчезали, но само помещение клуба и его парадоксальные хозяева вызывали нервное напряжение и довольно заметный страх. Да и как ему было не бояться? Реальные ли субстанции или плод его фантазии — вопрос, в котором у Джеремии не было полной ясности, — Серые будили в нем давние детские страхи.

Но странное дело: наряду со страхом он испытывал к этим существам нечто вроде жалости. Тени, которые встречались на его пути раньше, тоже были довольно жалкими, но теперь, наблюдая за этой тоскливой пародией карнавала, Джеремия задавался одним и тем же вопросом, зачем влачить такое безрадостное существование?

— Мы только это и делаем — существуем, Джеремия Тодтманн, — проронил Арос, окидывая взглядом свой народ. — В незапамятные времена вызванные к жизни общими мечтами и верованиями вам подобных. Человеческий мозг куда сильнее, чем кажется многим. Ваши мысли, ваши восприятия формируют мир. Действуя в не осознаваемом согласии, ваши мысли вкупе с естественными силами природы создавали нас. Мы существуем с тех пор, как человек впервые начал осознавать себя. Менялись лишь формы и образ мыслей, но суть наша оставалась прежней.

Джеремия посмотрел по сторонам, и взгляд его упал на бармена с волчьим лицом.

— А как же он? Или, скажем, вы? Вы оба кажетесь вполне… вполне…

— Настоящими — это слово, которое вы ищете. — Арос Агвилана выбросил сигарету. — Когда-то мы с Вульфгангом удостоились чести быть отмеченными королями. Это придает нам силы и — в определенной степени — личностность, и чем дольше мы заключены в эту оболочку идентичности, тем дольше мы можем сохранять ее. Мой бедный друг, который сидит за столом, никогда не получал больше случайного внимания короля. Томас О’Райан признал его, даровал ему немного материальной сущности, но в целом для блаженной памяти Фомы Крестителя[4] он всегда оставался кем-то вроде домашней кошки. — В последних словах можно было уловить оттенок горечи.

Джеремия мельком посмотрел в сторону несчастных танцоров и подумал о том, как похожа его жизнь на их бесплодное прозябание.

— Кажется, ты уже упоминал имя этого О’Райана.

— Томас О’Райан! — воскликнул Арос, и Джеремия даже подпрыгнул от неожиданности. От этого крика замерли завсегдатаи «Бесплодной земли», и Арос Агвилана обратился к ним. — Томас О’Райан! Ешь, пей и веселись, потому что завтра начнешь все сначала! Таким был добрый Томас! Он был нашим другом, не так ли?

Музыка возобновилась. Серые стали возвращаться к своему притворному веселью.

— Сами видите, какое наследство он нам оставил, — фыркнул Арос. — В его глазах мы были феями, эльфами — малым народом. Именно Томас нашел для нас этот клуб. «Бесплодная земля» назвал он его, потому что любил поэзию разных веков и считал, что эта поэма подходит нам как нельзя лучше.

Поглощенный беседой с Аросом, Джеремия Тодтманн тем не менее время от времени невольно отвлекался и озирался вокруг. В какой-то момент ему показалось, что краем глаза он увидел очень знакомую фигуру. Продолжая слушать, что говорил ему Арос, он скосил глаза туда, куда направилась эта фигура в белом облачении. Там, конечно, никого не было видно — это вообще было свойственно Серым, как уже стало понятно, — но Джеремия был почти уверен, что только что увидел мелькнувшую фигуру… Элвиса?

«Мы ваши мысли, ваши мечты, ваши кошмары, вызванные к жизни. Мы ваши причуды и тайные фантазии…»

Такие слова изрек его зловещий хозяин, но только теперь до Джеремии начал доходить их тайный смысл.

«Сколько же здесь еще есть видений Элвиса? Или Лохнесского чудовища? Или… НЛО?»

И все они — Серые?

— Так значит, О’Райан был королем?

— Всего, что у тебя перед глазами, властитель Томас был, он правил нами.

После этого рифмованного ответа Арос вздрогнул. Он грозно посмотрел на Каллистру, словно ожидая, что она засмеется, но она отвела взгляд.

Джеремия предпочел не заметить рифмы.

— И что же с ним случилось? — спросил он.

— Почил, как и все короли. Мы не можем даровать бессмертия, Джеремия Тодтманн. Мы можем лишь отсрочить дату кончины.

Кое-кто из Серых больше не мог скрывать интереса к своему новому монарху. Танцующие приближались к трону. Несколько теней продефилировали у самого подножия возвышения. Некоторые из наиболее похожих на людей стали всматриваться в него со своих кресел. Одна женщина, удивительно похожая на Мэрилин Монро, даже подмигнула ему. Джеремия ощутил, как Каллистра рядом с ним пошевелилась. Женщина быстро отвела взгляд.

— Фаворитка господина Томаса, — равнодушно заметил Арос, давая понять, что особа эта малоинтересная и не заслуживающая внимания. — В душе он был хороший человек, но во многом слишком легкомысленный. В конце концов он оставил единственное ценное наследство. Вас.

— Но почему я?

— Истинная сила — в глазах смотрящего, — подала голос Каллистра, опережая Ароса. Видно, ей наскучило быть безучастным слушателем. — Томас сказал: «Арос! Вот человек, который нужен вам!»

Угрюмый манекен какое-то время молчал, затем согласно кивнул и проронил:

— Да-а… так оно и было. Он искал кандидата по всему свету и наконец нашел вас.

Справедливости ради стоит отметить, что никто никогда еще не отзывался о Джеремии Тодтманне как о человеке настолько ценном. Даже его родители. И уж, конечно, не Моргенстрём или женщины, с которыми он изредка общался. Он не мог не распухнуть слегка от гордости.

— А что значит быть королем?

— О, если бы я был королем мира сего… — В руке у Ароса снова возникла сигарета. Джеремия обратил внимание, что иногда Агвилана даже не утруждал себя тем, чтобы делать вид, будто курит, — просто держал сигарету в руке. Он был рабом своих фантазмов, как многие люди являются рабами вредных привычек. На самом ли деле он ощущал себя более причастным к человечеству, притворяясь курящим, или ничем не отличался от окружавших его теней, которые монотонно и безрадостно повторяли одни и те же движения, едва ли понимая, что делают?

— Хотя мы и есть не более, чем порождение людской фантазии, и у нас присутствует некое подобие воли, Джеремия Тодтманн. Сформированные в виде эльфов и фей людских мифов, мы могли стать лишь тем, чем должны были стать. Наделенными умом и вековой мудростью. Во многом почти превосходящими своих создателей… почти. — Арос сделал затяжку. — На самом деле мы ведь не можем стать умнее их, верно? В конце концов, мы всего лишь несчастные копии.

В его голосе сквозила затаенная горечь, обида, однако сам Арос, видно, не заметил этого. Джеремии была понятна эта горечь.

— Мы понимаем себя чуть лучше, чем понимают нас люди, и это наша заслуга. Кого-то человеческие мифы и поверья наделили собственным разумом, и эти немногие пришли к осознанию всего трагизма нашего существования. Люди менялись, и с ними менялись мы. Воспоминания о том, чем мы стали, оставались далеко в прошлом, на смену им приходили другие — о том, чем мы станем в будущем. Мы были в буквальном смысле летучими соединениями, меняющимися в соответствии с людскими верованиями. День за днем, ночь за ночью. Бессмертны были мы, но вечные рабы чужих капризов.

Кому понравится вечно менять обличье, повинуясь чужой фантазии? Джеремия попробовал представить себе, как бы он себя при этом чувствовал. И все же, какое отношение это имело к нему? Что может изменить он, даже будучи избран королем? Джеремия Тодтманн никогда не отличался особенно быстрой сообразительностью, однако в голове у него уже начинало складываться представление о здешних порядках. Но он молчал; он хотел получить ответ из уст Ароса.

— В мире куда больше силы, чем люди себе представляют. Силы, которую в дни древности твоего народа назвали бы магией. Сегодня, в более просвещенные времена, вы склонны считать это альтернативной формой энергии, которую может черпать подготовленный разум.

По правде говоря, Тодтманн до сих пор предпочел бы назвать то, о чем говорил Арос, магией. В науке он не был особенно силен.

— Несколько Серых, объединившись, обнаружили, что они также могут управлять этой естественной силой. Мы способны творить собственную магию. Этого недостаточно, чтобы получить то, что мы хотим, но достаточно, чтобы привести к нам того, кто может.

— Вроде тебя, — шепнула Каллистра, склонившись к уху Джеремии.

Он оглядел мир Серых и увидел, как они изо всех сил пытаются сохранить какое-то подобие «я». Даже самые страшные из них при такой точке зрения становились не такими страшными. Они не могли изменить свою природу. Но они пытались.

Последний фантазм Ароса Агвиланы растаял, обратившись в облачко дыма. Худощавый Серый сцепил на груди ладони, отчего сделался похожим на телепроповедника. Понимая, что даже Арос является созданием слабостей Человечества, Джеремия не поставил такое позерство ему в вину.

— Да, вроде вас. Мы существуем в мире, который где-то перекрывается с вашим. Мир снов — мир теней. Не мир света, но и не мир тьмы. Один из первых живших на земле людей дал нам имя — одна из немногих вещей, что воистину наши. Он был одним из наших королей.

Люди пропадали во все времена. Большинство из них были просто жертвами коварства или несчастных случаев; в конечном Итоге их находили мертвыми. Однако другие, умеющие воспринимать мир так, как было недоступно большинству, случайно натыкались на сумрачные места, где обитали Серые. Среди них были те, которых собратья знали потом как колдунов; других считали просто сумасшедшими. То, что случалось с людьми, пойманными миром Серых, дало решение для проблемы преодоления непостоянства духа и плоти. Люди, зная лишь пути мира своего, не понимали текучести Серых, а потому верили, что те обличья, в которых являются обитатели призрачного мира, даны им раз и навсегда. Серые же, к собственному удивлению, обнаружили, что люди, случайно попадавшие к ним в тенёта, оказывали большее воздействие на их форму, чем все, живущие только на истинной Земле, вместе взятые.

Разумеется, не всегда Серые были довольны вариантами, которые им навязывали. Потому они работали над магической формулой, которая позволила бы им защитить свое царство — для этого требовалось найти одного единственного человека — мужчину или женщину — с более или менее просвещенным умом, кто понимал и принимал бы их такими, какие они есть. Они не могли противостоять собственной текучести, изменчивости — здесь они были бессильны, но будь над ними избранный повелитель, они по крайней мере обрели бы большую устойчивость, возможность развиваться в направлениях, прежде для них заказанных.

Они могли стать почти реальными.

— Мы могли бы создать собственное общество, которое позаимствовало бы у человечества только самое лучшее, — продолжал Арос. — И положить конец пустой той пьесе, что видишь ты вокруг.

Но самые лучшие планы мышей, людей или Серых не всегда сбываются, как задумано. Заклинание вначале действовало — в определенной степени, призывая в мир теней избранных людей. Но каждый раз в избранном типе возникали все большие отклонения, так быстро растущие отклонения, что они выходили из-под контроля. Бывали короли, равнодушные к судьбам Серых, короли, которые находили их отвратительными или видели в них лишь забавные игрушки… а народ теней никак не считал себя игрушками.

— Что было дальше? — спросил Джеремия, когда Арос сделал слишком уж долгую паузу. На периферии его зрения продолжали двигаться тени: миниатюрные крысы с копьями и в доспехах, фигура в окровавленном комбинезоне и маске хоккейного вратаря (кажется, он пялился на Джеремию только что), ребенок с конусообразной головой, похожий на персонаж комиксов.

Розовый заяц, колотящий лапами по барабану?

Кажется, именно двадцатый век наградил Серых самыми немыслимыми из всех обличий.

— Разумеется, дело было в самих королях. Будучи людьми, они воздействовали на нас и на собственно заклинание. Магическая формула менялась, она становилась вещью в себе — но и вещью для тех, кого избирала сама. Снова от нас ничего не зависело: все было подчинено капризам королей и непредсказуемости чар, так что никогда нельзя было знать заранее, кто придет следующий. И так и повелось с тех пор.

Очевидно, больше рассказывать было нечего — Арос Агвилана почтительно склонил голову. Каллистра хлопнула в ладоши, сигнализируя окончание речи, но этого, похоже, никто не заметил, если не считать сидевшего за столиком приматообразного, который едва заметно кивнул головой. Большинство, видимо, не заметили даже ее начала. Некоторые не замечали вообще ничего.

— Стало быть, я и есть тот самый избранник. О чем я подумаю, тем вы и станете?

Каллистра коснулась его плеча:

— В тебе есть то, что сделает нас большим, чем мы были. Ты можешь сделать нас всем, чем мы можем быть.

— Вот почему мы пришли к вам, вместо того чтобы дать вам случайно наткнуться на нас. — Арос склонил голову набок. — А вы бы наткнулись. Однажды испытав прикосновение силы, вы не могли бы к нам не прийти.

Как и раньше, Джеремия Тодтманн почувствовал, что его гостеприимный хозяин чего-то недоговаривает. Арос был таинственным созданием. С многими тайнами.

— А вы? Вы мой проводник?

— Да, я пришел, чтобы показать вам здешние пути. — Арос не скрывал, что ему нравится ход мыслей Джеремии. Он повернулся к бару: — Вульфганг! Налей-ка нам!

Тодтманн, вспомнив о своем последнем печальном опыте с виски, попробовал отказаться.

— Мой повелитель, вы должны простить Каллистре ее оплошность. Она сделала все, что могла, но не знала, как. Если правду сказать, то первый выпитый вами бокал… он был столь же сух.

Пусть Джеремия и не был знатоком по части выпивки, однако виски от пыли он мог отличить. Виски было влажным.

Видя, что его терзают сомнения, Арос попробовал объяснить:

— Здесь нет настоящей пищи. Все, что мы едим, пьем — и курим, — всего лишь воспоминания о вещах, которых давно нет. Первый бокал был для вас испытанием: если вы видели виски, обоняли его и чувствовали его вкус, значит, вы вошли в наш мир.