Тайны древних руин

— Нет, — ответил я и, немного подумав, добавил, — только обрадовался бы.

— Тогда получайте, — Маринка так неожиданно и быстро плеснула остаток воды на мою робу (так мы называем свою рабочую форму одежды), что я не успел увернуться. Уже на пороге дома она добавила: — Что ж вы стоите? Заходите в дом.

В комнате с двумя окнами со стороны улицы и одним — со стороны двора было свежо и чисто, словно кого-то ждали. Я уже готов был перешагнуть порог, но вовремя спохватился и начал расшнуровывать свои ботинки.

— Зачем вы это делаете? — спросила Анна Алексеевна.

— В комнате такая чистота, а я тут со своими башмаками.

Теперь я входил в комнату смелее. На свету Анна Алексеевна увидела мою мокрую робу и шутливо заметила:

— О! Мы уже успели понравиться некоторым балаклавским девушкам.

— Очень вкусная у вас вода, — начал я оправдываться. — Хотел напиться из ведра, да не рассчитал.

— Поверим ему, Марина?

— От этого изнанка не станет лицом.

Было совершенно очевидно, что женщины шутили, но я почему-то чувствовал себя не в своей тарелке. Появилось такое ощущение, будто я кого-то обманул. Удивительная вещь этот обман. В нашем представлении он часто совпадает с понятием лжи. Лживых людей мы осуждаем и даже презираем. Выходит, и меня можно осуждать? Но я вижу по глазам Анны Алексеевны, что она не только не порицает мой поступок, но как-то по-матерински, тепло смотрит на меня, словно хочет сказать: «Все правильно. Только так и нужно поступать». Неужели же обман может быть правдой?

— Запутала ты нашего гостя своей изнанкой, — сказала Анна Алексеевна.

— Изнанка — не сеть, выпутается, — ответила, улыбаясь, Маринка.

Чувство неловкости постепенно спало.

— А что вы считаете обманом? — спросила Анна Алексеевна.

— Все, что делается в корыстных целях, — ответил я, будучи теперь твердо убежденным в своей правоте.

— Это только половина того, что можно сказать об обмане.

— Как половина?

— Всего лишь половина, а то и того меньше.

Признаться, сказанное поставило меня в тупик. Какое же еще может быть толкование этого понятия?

— Вот взять, к примеру, твою мокрую одежду. Твое объяснение — обман?

— Формально — да, по существу — нет.

— Почему?

— Я сделал это не ради себя.

— Возьмем другой пример. Провинился твой товарищ по службе. Чтобы защитить его, ты взял вину на себя. Это как?

Трудно спорить с Анной Алексеевной. На ее стороне знание жизни, большой жизненный опыт, у меня же — только стремление выбрать правильную дорогу.

Помнится, как в школе, бывало, списывались диктовки у товарищей. Мы, списывавшие, хотя и чувствовали за собою вину, забывали о ней сразу же, как только кончался урок. Те же, у кого списывали, ходили в героях и день, и два, пока преподаватель не объявит выставленные оценки. Никому из них и в голову не приходило, что они, как и мы, обманывали друг друга. Разница была только в некоторых оттенках этого обмана.

— Так что дело не в том, кого ты выгораживаешь, — продолжала Анна Алексеевна. — Важно другое, что выгораживается: скверное или безобидное, или даже хорошее, но которое могут истолковать иначе, чем есть на самом деле. Выходит, подкладка на обмане может быть разной. В одних случаях она черная, в других — белая. Чаще же в ней преобладает тот или иной оттенок.

Интересное объяснение.

— А вот в отношении Маринки ты поступил хорошо. То, что она не приняла твоей защиты, так это ее личное дело. Да и что скрывать ей от своей матери. Ведь мы с ней очень большие друзья.

Только теперь я понял, что выражение «обман может быть правдой» — такой же парадокс, как и «яд — целебное средство». Обман не всегда несет с собою дурное. Более того, в ряде случаев он просто необходим. Так, я слышал, поступают врачи по отношению к больным в безнадежном состоянии.

— Мама, — прервала мою мысль Марина, — баснями соловья не кормят.

— Вот так, Коля, — шутливо заключила Анна Алексеевна. — Сегодня — соловей, а завтра, гляди, и соколом ясным станешь.

Пока женщины занимались приготовлением обеда, я рассматривал альбом Марийки. На первой странице был помещен фотоснимок семьи Хрусталевых: военного летчика, молодой Анны Алексеевны и их совсем маленькой дочки Маринки. На других снимках владелица альбома — уже школьница. Страницы, что годы. Девочка вы­росла и вот-вот станет взрослой. А это что? Вот-те на. Целых шесть дипломов за лучшие результаты в стрельбе из малокалиберной винтовки. И не в школе, а на республиканских соревнованиях среди юниоров в Симферополе. Да, такого я не ожидал! Почему я этим заинтересовался? Потому что сам имею некоторый опыт в спортивной стрельбе и знаю, как это достается.

Из соседней комнаты потянуло вкусным запахом, и вскоре на столе появилась рыбная уха. Маринка села напротив меня, и теперь я мог хорошо рассмотреть ее лицо.

— Ешь, матрос, — сказала Анна Алексеевна. — Сегодня у нас рыбный день.

Я снова посмотрел на Маринку. Такого цвета глаз, как у нее, мне еще не приходилось видеть. Собственно, дело не столько в цвете, сколько в удивительных оттенках. Вот сейчас она улыбается, и глаза ее, как морская волна в тихую ясную погоду: прозрачная синева переливается со светлой прозеленью. Но стоило мне брякнуть «А здорово я вас напугал там, на горе», как глаза ее потемнели, стали похожи на ту же морскую волну, но перед надвигающимся штормом. Брови длинные, строго очерченные, вразлет, как крылья у парящего буревестника. «Извините, пожалуйста, не подумал», — сказал я, и лицо Маринки прояснилось, она снова стала улыбаться. Я перевел взгляд на ее волосы. Какого они цвета? Каштана? Какие там каштаны! Мой отец — колхозный пчеловод. Я, будучи еще подростком, очень любил проводить лето в гречишных полях, куда вывозилась пасека. Во время цветения гречихи все дни стоит душистый запах ее цветков. Пчелам нет до тебя никакого дела. Они, как только пригреет солнце, уже в полете, снуют от ульев к цветкам, от цветков к ульям. А потом гречиха начинает темнеть, зерна ее набухают, наливаются живительными соками. И гречишное поле становится темно-коричневым, а когда подует ветер — еще и волнистым. Вот такие волосы и у Маринки. Мне казалось, что если припасть лицом к голове Маринки, то можно ощутить запахи и цветов гречихи, и моря, и скалистых Крымских гор.

— Матрос! — вывела меня из раздумья Анна Алексеевна. — Ты что, рыбной ухи не любишь?

Я покраснел, да так, что Маринка, глядя на меня, расхохоталась.

— Не будем смущать молодого человека, пусть ест, — примирительно сказала Анна Алексеевна и, чтобы рассеять мое смущение, спросила: — А до призыва на военную службу работал или учился?

— Учился в педагогическом институте. Всего два месяца. А потом по новому указу пошел на службу.

— Неспокойное все-таки сейчас время. У нас тут разное болтают. Договор с Германией договором, а случиться может всякое. В этом году Маринка кончает десятилетку, да и не знаю, что делать. Боюсь ее отпускать. Заболталась я, а там, поди, все уже подгорело, — Анна Алексеевна быстро встала из-за стола и ушла на кухню.

Мне хотелось узнать, где сейчас военный летчик Хрусталев, но спрашивать об этом было неудобно, и я, чтобы не молчать, сказал:

— А вы молодец, Маринка. Завоевать шесть дипломов на таких соревнованиях по стрельбе не каждому под силу.

— Это у меня от папы. Он у нас был мастером спорта, — Маринка вдруг стала грустной.

Я понял, что с отцом ее что-то случилось. Может, погиб в воздушной катастрофе. Он ведь летчик. По тому, как Маринка перебирала бахрому скатерти, сплетала и тут же расплетала свисавшие кисти, видно было, что ду­шевная рана у нее еще свежа и всякое упоминание об отце приносит ей новые переживания. Страдания труднее других переносят матери и дети в юности. В этой семье были и мать, и дочь, которая только вступила в пору юности.

— Ну как вы тут без меня? — показалась в дверях Анна Алексеевна. В руках у нее была сковородка, на которой румянились дары моря. — Отведайте морского окуня. А вы знаете, что означает Балаклава в переводе с турецкого? Гнездо рыб.

Я этого, конечно, не знал, хотя помнил из истории, что город когда-то был завоеван генуэзцами, а потом, кажется, в пятнадцатом веке, захвачен турками. Не через Балаклавскую ли бухту крымский хан Менгли-Гирей вывозил в Турцию красивых невольниц, захваченных при набегах на южные окраины славянских земель? Мне пришла в голову мысль, что Анна Алексеевна вновь почему-то начала обращаться ко мне на «вы». Уж не обидел ли ее чем-нибудь ненароком? Кажется, нет. А Маринка — славная девчонка. Держится просто. На попытку Анны Алексеевны встать из-за стола и собрать посуду, она сказала:

— Нет, мама. Теперь твоя очередь отдыхать, а я приведу все в порядок и принесу вам холодненького компота.

Маринка прибрала на столе и, забрав посуду, ушла на кухню.

— Ну и на каком факультете вы учились? — спросила меня Анна Алексеевна

— На филологическом.

— Любите литературу?

— Да. И историю.

— Я тоже любила эти предметы. Изучала историю Крыма, диссертацию собиралась писать. Да, видно, не судьба. Остались мы с Маринкой вдвоем. Пыталась узнать... да где там.

О какой судьбе шла речь и о чем нужно было узнать— Анна Алексеевна так и не сказала. По всему было видно, что ей и Маринке очень трудно. Трудно еще и потому, что какая-то трагедия перемешалась с чем-то загадочным, непонятным. Жизнь — как наши дороги, которые мы выбираем и на которые волею обстоятельств мы вынуждены иногда сворачивать. У одних она проходит автострадой — широкой, прямой, гладкой, тянущейся далеко за горизонт; у других — проселочной дорогой, прихваченной первыми заморозками, ухабистой, затвердевшей, петляющей между холмами и глубокими оврагами.

— Вы хорошо помните историю Крымской войны? — спросила Анна Алексеевна.

— Это не то слово «помните». Я изучал ее.

— Даже так?

— Меня особенно интересовали события на участке линии Севастопольской обороны вблизи Балаклавы.

— Почему именно Балаклавы?

По тому, как оживленно и с каким нескрываемым интересом прозвучал вопрос, я понял, что затронул тему, которую изучала и сама Анна Алексеевна. Встречи людей бывают разные. Одни похожи на унылые пасмурные дни, когда с утра до вечера моросит мелкий дождь и кажется, никогда не будет конца плывущей массе свинцово-серых туч. От таких встреч становится тоскливо, и их стараешься обходить стороной. Но есть встречи, которые можно сравнить лишь с начинающимся летним днем. Еще не спала роса, еще от речки тянет прохладой, а восточный горизонт уже дрожит, ломается его четкий контур, и через минуту-другую воздух пронижут первые лучи восходящего солнца. Такие встречи не просто запоминаются, их постоянно ищешь, к ним всегда стремишься. Такой показалась мне и встреча с семьей Хрусталевых.

Кажется я замедлил с ответом, так как Анна Алексеевна повторила свой вопрос:

— Так почему же именно Балаклавы?

— Да вы же знаете, Анна Алексеевна, что Балаклава была главными воротами, через которые союзники пополняли свою армию живой силой, снабжали ее провиантом и боеприпасами.

— А какое событие на этом участке обороны вы считаете самым значительным?

Похоже было, что Анна Алексеевна хотела выяснить не то, что, по моему мнению, было самым важным из давно отшумевших событий, а то, в какой степени я осведомлен о них.

— Балаклавский бой тринадцатого октября тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года.

У Анны Алексеевны расширились от удивления глаза.

— Тогда ты должен знать и то, что русские войска дошли почти до самой Балаклавы.

Я заметил, что когда Анна Алексеевна особенно довольна мною, она обращается ко мне на «ты».

— Больше того, — продолжила она, — есть сведения, правда, только косвенные, что небольшой отряд русских войск прорвался к самой Балаклаве и захватил возвышенность, на которой находится ваш пост. В своей диссертационной работе я и собиралась доказать, что это не предположение, а исторический факт. Вот так, товарищ Нагорный. А материал у меня редкостный. Наверное, ты знаешь и то, что в конце первого тысячелетия Крым представлял собою вавилонское столпотворение: потомки скифов, тавров, готов, сарматов, аланов, хазаров, печенегов и кто знает, каких еще племен и народностей. А побережье Крыма заселяли славяне и греки. У меня сохранились фотокопии славянских письмен, найденных при раскопках древних поселений Алустона, Горзувита и Херсонеса. Тебе не приходилось видеть орнаментальную мозаику «уваровской базилики» в Херсонесе? Ну хотя бы на фотоснимках?

— Не посчастливилось.

— Жаль. Если представится случай, непременно побывай в краеведческом музее в Симферополе. Не пожалеешь.

— Анна Алексеевна, вы говорите, что собрали редкостный материал. Но он же теперь как зарытый клад. А разве это правильно?

Анна Алексеевна посмотрела на меня, перевела потом взгляд на узенькую полоску бухты, видневшуюся в окне, и, наверное, подумала: «Эх, молодо-зелено. Все-то вы знаете, на все у вас есть готовые ответы, а того не понимаете, что жизнь иногда так круто поворачивает в сторону, что все летит под откос, и тут уж не до диссертаций».

— Вы курите?

Вначале вопрос Анны Алексеевны показался мне несколько странным. Лишь потом я понял, что странным был не ее, а мой вопрос. Разве Анна Алексеевна не сказала перед этим: «И остались мы с Маринкой вдвоем».

— Извините, пожалуйста.

— Чего уж там, — примирительно ответила Анна Алексеевна. — А на мой вопрос вы так и не ответили.

— Курю и еще как.

— Зачем? Это ж как алкоголизм.

Что я мог ответить Анне Алексеевне? Хорошо еще, что в этот момент в комнату вошла Маринка. Она мгновенно оценила ситуацию и сказала:

— Я не знаю, о чем вы говорили, но по лицу нашего гостя вижу, что тебе, дорогая мамочка, в самый раз выпить чашечку холодного компота.

— Вы не обижайтесь, — сказала Анна Алексеевна. — Лично к вам этот разговор не относится. Можете курить сколько угодно, даже здесь.

— Спасибо, — ответил я, отпив глоток холодного отвара сушеного винограда, кизила и еще каких-то диковинных для меня ягод. Между прочим перед разговором о курении я действительно собирался закурить, даже потянулся было в карман за папиросами. Но потом вовремя опомнился и теперь не стал бы курить, даже если бы упрашивали.

— Здесь не надо, — приняла участие в разговоре и Маринка. — Вообще курить не надо. Мама в этом отношении совершенно права.

— Не буду, — ответил я. А что? Не потому, что так хочет эта девчонка, а просто, чтобы испытать свою силу воли.

— Правда, не будете? — обрадовалась Маринка.

— Бросать слова на ветер не привык.

Я заметил, когда Маринка довольна, она, улыбаясь, немного морщит нос. От этого взгляд ее становится немного лукавым. «Посмотрим», — кажется, хочет сказать она.

— Точка, навсегда.

— Хорошо как!

— Маринка всегда радуется, когда ей удается сделать что-нибудь хорошее, — заметила Анна Алексеевна, тоже улыбаясь. В этот момент она была очень похожа на свою дочь. Казалось, что за столом сидят две сестры, только одна из них совсем юная, а другая — постарше.

— Спасибо вам за гостеприимство, — поблагодарил я женщин. — Из-за вашей доброты я не смогу теперь нести воду на гору.

— Сможешь, ты парень дюжий, — в тон моим словам ответила Анна Алексеевна. — В крайнем случае тебе поможет Маринка.

— А меня теперь саму нужно нести на руках.

— Не болтай лишнего, — уже строго заметила мать. Я наполнил ведро водой и, простившись с Анной Алексеевной, пошел через виноградник в гору. Маринка, шедшая вслед за мной, сказала:

— Выйдем за виноградник — там я помогу вам нести ведро.

— Вы что, хотите, чтобы меня засмеяли ребята?