Знак кота. Гнев оборотня

Пыхтя от усилий, я снова втиснулся в маленькую пещеру, в которой оставил свои пожитки. Вытряхнув влажную массу водорослей на камень, я принялся мастерить из плаща хоть какое–то укрытие. Пещерка была тесной, но мне повезло, что я вообще хоть что–то нашёл.

Укрывшись плащом, я как можно прочнее прижал края к камню посохом и стал ждать бурю, посасывая пригоршню водорослей.

Ждать пришлось недолго. От бешеных ударов ветра невозможно было надёжно укрыться. Мелкий, как пыль, песок всё–таки пробивался внутрь. Он царапал и обдирал кожу. Я оглох. А ещё и ослеп, завязав платком глаза, чтобы избавиться от нескончаемой пытки песком. Когда я чувствовал голод, казалось, неутолимый, как у крысы, то нащупывал и глотал кусочки водорослей, с каждым укусом чувствуя на зубах песчаную пыль, просачивавшуюся в моё убогое укрытие и покрывавшую всё кругом тонкой шершавой плёнкой.

Когда становишься пленником бури, теряешь счёт времени. Наверное, я засыпал, потому что помню кошмарный сон, будто оказался лицом к лицу с песчаным котом и даже чувствовал удары его когтей, шершавое прикосновение языка. Он играл со мной, как котти играет с жуком, но долгожданный исход, смерть, никак не наступала. Только темнота. И я с облегчением проваливался в темноту, не в силах больше сопротивляться. Но даже в этой тьме рёв бури беспрестанно оглушал меня, и покой по–прежнему не приходил.

Неужели это конец? Конец всем попыткам доказать, что и я что–то значу? Нет, что–то внутри меня отказывалось согласиться с этим! Какая–то частица моей души сопротивлялась тьме и боли, упорно цепляясь за жизнь.

Глава четвертая

А потом буря всё–таки кончилась, и оглушительное завывание ветра стихло. Я проснулся от тишины — нет, не проснулся, то был не сон, а чёрная бездна, — и снова задремал. Моё напряжённое, измученное тело требовало отдыха. Всё, что я успел сообразить перед тем, как вновь уснуть, — так это, что я по воле случая пережил шторм такой силы, который без труда стёр бы с лица земли целый караван.

Я уснул, и мне приснился настоящий сон. Это точно был сон — не мог же я сам придумать настолько живые, реальные события. Мне приснилась комната, хорошо освещенная лампами, испускавшими мягкое янтарное сияние, словно глаза огромного кота, и казалось, что я сейчас предстану перед неким судьёй, обладающим надо мной такой же властью, как и эти внушающие страх повелители пустыни.

В тени произошло какое–то движение, и на свет вышли две, кого я знал, — Равинга, кукольный мастер, и её ученица. Равинга несла в руках куклу, несла очень осторожно, словно драгоценную и хрупкую вещь. Я никогда ещё не видел такой куклы, она была сделана так искусно, словно на руках лежал настоящий живой человечек. А потом я разглядел этого человечка получше и увидел, что этот человечек — я.

Равинга сделала два шага вперёд, и её глаза вопросительно скользнули с куклы на меня, потом обратно на куклу, как будто она хотела убедиться, что это моё подобие точно во всех деталях. Удовлетворённо кивнула и заговорила.

Но шторм, наверное, совсем оглушил меня, потому что я не услышал ни одного слова, хотя губы её беспрестанно двигались. Да и обращалась она не ко мне, а к своей ученице. Девушка неохотно шагнула вперёд, и мне стало ясно, что всё это происходит помимо её желания. Всё–таки она подошла. Она вытянула перед собой руки, сомкнув открытые ладони, и Равинга положила в эти ладони куклу, которая была мной. Девушка склонилась над куклой, высунув кончик языка меж губ. Трижды она коснулась кончиком языка лица куклы, а губы Равинги снова зашевелились, словно она говорила или пела. А потом, будто мановением руки, лампы, комната — всё это исчезло. Я открыл глаза.

Скинув в сторону платок, которым замотал лицо, я заметил, что лежу в полной темноте. А когда попытался шевельнуться, то ощутил давящую на всё тело тяжесть и слегка испугался. Должно быть, меня под плащом замело песком, словно замуровало в этой расщелине.

Я попробовал высвободить посох, подпиравший мою импровизированную палатку, и почувствовал, как песок сползает, двигаться стало легче, и я поспешил выбраться наружу из расщелины, которая могла стать и моей могилой.

Снаружи царила ночь. Ни предвещающих бурю облаков, ни песчаных вихрей. Звёзды сияли, как хорошо начищенные лампы. Я с трудом распрямил затёкшие ноги, встал и огляделся. Провёл рукой по лицу, чтобы стряхнуть прилипшие комья песка, и кожа тут же загорелась, словно обожжённая.

Пруд с водорослями! Там не только пища или влага, в которой так нуждалось моё тело, там могут расти ещё и лечебные водоросли.

И именно тогда я почувствовал присутствие поблизости другого, почувствовал, что я здесь не один. Осмотревшись, я не заметил ничего, только скалы. Ручейки песка, заполнявшего каждое углубление, стекали вниз через край, в котловину, как струйки воды. Я в жизни не видел текущей воды, и мне с трудом верилось, что такое чудо вообще может существовать, хотя, говорят, в Вапале есть такие места.

Я обладаю особым даром, который я очень ценил, хотя он и не производил на моего отца никакого впечатления, — даром чувствовать, что кто–то находится в беде. Именно это ощущение и потянуло меня тогда в сторону, неуверенно направляя не вниз, к пруду, куда так стремилось моё тело, а вдоль края котловины.

В послании преобладала боль, настолько сильная, что я забыл о своей горящей коже. Боль и тень страха.

И я заковылял вперёд, опираясь на посох, стараясь обходить стороной заполненные пылью ямки, которые могут стоить неосторожному сломанной ноги. Но вскоре остановился: слишком явственно почувствовался новый запах. Мускусный запах песчаного кота, смешанный с запахом крови и начинающегося разложения… Раненое животное? Но как оно смогло пережить песчаную бурю? И потом, песчаный кот…

Рассказы об их яростном нраве и хитроумии составляли неотъемлемую часть наших легенд, и любой, кто в честном поединке убил кота, пользовался всеобщим уважением. Все наши предания говорили, что мирно жить с ними невозможно.

Но я отчётливо слышал его боль. Если животное тяжело ранено и страдает — не лучше ли было избавить его от этих мучений? Мне уже приходилось добивать моих истерзанных крысами яков. Нельзя обрекать живую тварь на мучительно долгое погружение в смерть.

Я уже дошёл до самого конца котловины, в которой лежал пруд. Запах кота становился всё сильнее, но я по–прежнему не видел никаких следов животного. Неожиданное, низкое рычание… Я обернулся и увидел тёмный проём в скале.

И я заглянул туда, выставив перед собой посох, крепко сжимая его обеими руками, готовый отразить неожиданный прыжок. И заговорил, даже не отдавая себе отчета, словно моими губами управлял неизвестный мне до сих пор инстинкт.

— Я пришёл с миром, о Могучий… С миром… — потом негромко стал напевать, убаюкивать, как делал это всегда, ухаживая за раненой скотиной; я давно понял, что так они меня меньше боятся.

Какое–то движение в темноте… Слабое сияние от заполненных песком углублений помогло мне разглядеть — да, в пещерке лежало мохнатое тело. Ужасно пахло гноящейся раной. Боль… опасность, презрение…

Я попытался совладать с собственными мыслями, подавить врожденный страх перед песчаными котами и опустился на колени у входа в пещеру.

— О Великий, я пришёл помочь… — и вдруг, стоило мне чуть склониться вперёд, как из складок перепачканной песком дорожной рубахи выпал медальон. Он весь светился, и этот свет был куда сильнее, чем сияние песка. Я испугался и осторожно коснулся его рукой, но он ничуть не нагрелся, как могла бы нагреться горящая лампа, он просто светился.

А нараставшее рычание из тёмной выемки умолкло. Я всё ещё слышал боль, но теперь появилось и что–то ещё, чего я не мог понять. Я только знал, что если вползу туда, мне не понадобятся ни мой посох, ни нож, висящий на поясе. Потому я отложил посох в сторону и медленно двинулся вперед.

И встретил взгляд двух больших золотистых глаз.

— О Великий… — нерешительно повторил я и почувствовал новый запах — запах крысы, — а рука моя наткнулась на хорошо обглоданную кость. Медальон засиял ещё ярче, и я увидел, что передо мной самец, с искалеченной передней лапой, распухшей и испускающей запах разложения. Может быть, было уже слишком поздно предлагать ему иную помощь, кроме быстрой смерти, но я мог попробовать и — что–то глубоко внутри говорило мне это — должен был попробовать.

Тот вид водорослей, которым я думал исцелить мою ободранную песком кожу, — может быть, он сможет и из раны вытянуть заразу? По крайней мере, я напою животное водой и хоть немного облегчу его муки.

— О Великий… я принесу то, что снимает боль… — теперь я говорил с ним, как с раненым котти. Если раньше мы оба боялись друг друга, то теперь этот страх уменьшался.

Спускаться к пруду с водорослями было тяжело. К тому времени, как я достиг берега, мои руки горели, словно обожжённые. Тут я в первый раз вспомнил о крысах, отогнанных прочь приближающимся штормом. Прислушался, несколько раз втянул воздух. Ни следа, ни запаха крыс. Шагнув к озерцу, я по локоть погрузил руки в густые заросли водорослей. В таком слабом свете я не мог отличить один вид от другого по цвету, поэтому просто сгрёб в охапку всё, что попалось в руки, и с этой охапкой вскарабкался к пещере.

Раненый зверь, должно быть, унюхал, что я несу, он только один раз рыкнул, а потом успокоился. Я осторожно выжал влагу из нескольких пригоршней на камень, откуда он мог её слизать, а потом занялся его раной.

К моему облегчению, в свете медальона, который снова услужливо засиял, я разглядел всего одну рану. Мягкими движениями, снова тихо напевая, стараясь показать, что не причиню зла, я растёр ещё одну пригоршню в кашицу и со всей осторожностью, чтобы не причинить боли неловким прикосновением, стал смазывать рану.

Лапа дёрнулась, показались жутко острые когти. Зверь поднял голову, оторвавшись от камня, откуда он слизывал остатки водорослей, и снова уставился на меня круглыми немигающими глазами. Я не позволил себе испугаться и проворно, как мог, довёл дело до конца. Затем, скрестив ноги, уселся неподалёку и с жадностью набросился на оставшиеся водоросли. Они горчили, но я был уверен, что это тот самый сорт, что рос у нас дома, а влага, которую они несли телу, исцеляла не хуже, чем приложенные к коже листья. К счастью, крысы ещё не отравили и не изгадили этот подарок судьбы.

Остатки водорослей доел песчаный кот. Здоровой лапой он потянул к себе обглоданную кость, и я понял, что одной травки ему мало, но сушеного мяса у меня не было, а отправляться на охоту за крысами я был ещё не готов. Хотя не сомневался — когда–то придётся заняться и этим.

Я выполз наружу из пещеры, в которой прятался мой сосед по острову. Всё тело болело от усталости. Натиск шторма и лазание по скалам совершенно вымотали меня. С того места, где я лежал, уже виднелась полоска рассвета. А ведь и плащ, и припасы до сих пор лежали там, где я услышал немой зов о помощи.

Я не мог оставить просто так это животное, которое настолько доверилось мне. Насколько я понимал в лечении, его рана исцелится ещё не скоро, если исцелится вообще. Но бросить его здесь, без пищи, как лёгкую добычу для крыс, которые мигом учуют запах живого (а всё живое годится для них в добычу), как только вылезут из своих нор… Нет.

— О Великий, — моя рука непроизвольно коснулась медальона, — я должен уйти, но я вернусь. Я клянусь… — пальцы нащупали золотую маску, — я клянусь тебе этим могучим талисманом.

Я был вполне уверен в своих словах. Я ещё не знал, откуда взялась эта вещь, но в том, что это — не работа Равинги, я был уверен. И Кура говорила, что никогда ещё не видела такого мастерства, а моя сестра всегда с жадностью изучала любой новый узор или украшение. К тому же вещь эта была очень древней.

Кое–как я поднялся на ноги. Да, чтобы таким темпом добраться до расщелины, которая спасла мне жизнь, потребуется немалое время, а мне нужно было успеть до того, как солнце припечёт в полную силу. Но стоило мне шагнуть вперёд, тяжело опираясь на посох, как позади раздалось жалобное ворчание, и я оглянулся. Золотые глаза снова пристально глядели на меня. Они светились не так сильно, как в темноте, и всё же завораживали.

— Я вернусь, о Великий, — ещё раз успокоил я кота.

Казалось, он понял, что я хотел сказать. Опустил большую голову, поудобнее уложив её на здоровую лапу, моргнул и закрыл глаза.

А я поплёлся обратно к своему убежищу, по пути старательно принюхиваясь, не слышно ли запаха крыс. Скалы вокруг под лучами солнца наливались цветами — жёлтым, красно–коричневым, кое–где камни казались слоёными, красно–жёлтыми.

Красоту нашей земли чужестранцы называют суровой. Но мы с рождения чувствуем себя частью всего этого. Даже наша кожа соответствует цвету этих красных и коричневых скал, да и одежда ярких, блестящих цветов. Иногда мы чувствуем себя высеченными из того же камня, на котором мы живём. По нашим обычаям, когда мы остаёмся наедине с нашей землёй, мы должны открыть навстречу ей свои сердце и разум, навстречу земле, небу, всему вокруг.

Итак, я с трудом тащился обратно, то и дело оглядываясь, полной грудью вдыхая чистый, очистившийся от песка воздух. Никаких следов того, что кто–то из моего народа побывал здесь до меня… По крайней мере, не видно было ни одного придорожного кота–хранителя.

Когда я, наконец, добрался до расщелины, было уже довольно жарко. Моё онемевшее тело пыталось протестовать, но я, быстро, как мог, всё же свернул свои скромные пожитки в тюк, перехватив его верёвкой. Потом подошёл к краю котловины, посмотрел на лежащее внизу озеро и подумал, что лучше, пожалуй, будет идти не поверху, не по обожжённым солнцем скалам, а по берегу озера, ближе к влаге.

Спуск был тяжким испытанием, но всё же я справился и почти сразу же наткнулся на тушу одной из крыс, убитых мной. Возможно, приближение бури не дало ей пропасть в желудках своих собратьев. Если не считать нескольких ран, она отлично сохранилась. Вспомнив, как кот тянулся за дочиста обглоданной костью, я задержался, чтобы, разделав тушу, забрать с собой задние окорока.

Приторочив к тюку за спиной мясо, на краю озера я снова чуть–чуть задержался, пожевал водорослей посъедобнее. Помечтал, как наберу ещё этого сорта и насушу лепёшек, чтобы, когда двинусь в путь, иметь свежие припасы. Когда снова двинусь в путь…

Я заколебался. Благоразумие подсказывало, что выступить в путь необходимо как можно скорее. И всё–таки что–то, может быть, упрямство, которое мешало мне стать таким, как хотел отец, подсказывало, что у меня теперь здесь есть незаконченное дело, хочу я того или нет.

Люди говорят, что страшнее песчаного кота врага нет. Они нападают на наши стада, многие уверяют, что и на людей тоже. Любой охотник может гордиться тем, что обладает зубами, когтями и шкурой кота. Между нами всегда была непримиримая вражда, и всё–таки я чувствовал, что не могу бросить этого кота на верную смерть.

Опустив руку в воду, перебирая листья водорослей, я попытался разобраться в собственных мыслях, что–то понять. При дневном свете медальон уже не сиял так, как ночью, теперь он казался просто изящным украшением, может быть, немного странным… И я почему–то начал припоминать то странное видение, тот сон, пришедший ко мне во время бури, — Равинга и кукла, сделанная по моему подобию. Я вспомнил, что сделала во сне девушка, и моя мокрая рука невольно потянулась к лицу.

Был ли это только сон? Или нечто большее? Немногие сны я мог вспомнить так же ярко, как этот. Неожиданно я понял, что если вернусь из соло, то непременно разыщу кукольницу. Я хотел знать больше, не только о маске, но и о том, что она означает. Я был уверен, что она что–то означает.

Заморив червячка и заметив, что солнце вот–вот припечёт так, что мне придётся искать любое укрытие, я пустился по берегу, держа посох наготове. Жар полуденного солнца не собьёт крыс со следа, они бросаются на живую плоть в любое время дня.

Берег был ровный в отличие от тропы по краю котловины, поэтому я быстро добрался до того места, куда спускался за пищей для кота. Я поднялся наверх и втянул за собой на верёвке тюк.

Послышалось приглушённое ворчание. Кот приподнял голову, губы дрогнули, немного обнажив клыки, это страшное оружие песчаных котов. Затем он снова обессиленно уронил голову на лапы.

Я выложил перед ним крысиное мясо. Он немного приподнял голову, лизнул моё приношение. На мгновение мне показалось, что он уже настолько близок к смерти, что не может даже есть. Но вкус мяса, кажется, ободрил его, он вонзил в кусок здоровую лапу и принялся рвать его, жадно глотая и, по–моему, даже не разжёвывая. Пока он пожирал крысиный окорок, я порылся в мешке и вытащил небольшую кожаную сумку, в которой хранилось немного жира яка, перетёртого с листьями целебных водорослей. Я разминал кусок, пока он не стал совсем мягким, а потом снова приблизился к коту, убаюкивая его негромким пением.

— О Великий… — кот уже съел почти всё мясо и теперь обгладывал кость, — позволь мне полечить твою рану.

Кот оценивающе посмотрел на меня, а потом, словно и в самом деле поняв мои слова, зашевелился, вытягивая вперёд больную лапу. Так же осторожно, как накладывал, я снял высохшую, отваливавшуюся хлопьями примочку из водорослей. Лапа была уже не такая опухшая, как прошлой ночью, но быть уверенным в скором выздоровлении я ещё не мог.

Теперь я как следует рассмотрел эту рваную рану. Наверное, крысиный укус, кусок мяса словно оторван от кости. И в рану могла попасть зараза. Мне оставалось надеяться только на те немногие знания, которые я приобрёл, ухаживая за больным скотом.

Ещё раз, как можно аккуратнее, я покрыл воспалённую рану мазью. Когда я закончил, кот, опустив голову, стал обнюхивать лапу, и я испугался, что он слизнёт вкусно пахнущую мазь. Но он не слизнул.

И я принялся устраивать себе укрытие, с завистью поглядывая на моего спутника, устроившегося в пещерке. Мне пришлось довольствоваться плащом, растянутым над двумя острыми камнями. К счастью, рядом оказался третий камень, повыше, в тени которого тоже можно было укрыться, во всяком случае, сейчас.

Напоследок я набрал подходящих для пращи камней. Собранное я сложил тремя кучками в тех местах, где удобнее будет принять бой, если по моему следу придут крысы.

Больше делать было нечего, и я заполз под свой маленький навес, надеясь, что в случае атаки песчаный кот предупредит меня. Хотя наилучшей защитой, наверное, была наступавшая полуденная жара.

Глава пятая

Чему я порадовался, когда ворчание кота, перешедшее в угрожающий, яростный рёв, вырвало меня из беспокойной дремоты, так это тому, что заранее собрал под рукой «снаряды» для моей пращи. Сильно воняло крысами. Солнце стояло ещё высоко, и камни были раскалены, и всё–таки эти твари вышли на охоту.

Удивительно, что они выползли наружу в такую жару. Должно быть, они унюхали не только мой запах, но и запах раненого кота, ослабевшего настолько, что он, наверное, показался им лёгкой добычей.

Я издали уложил двух крыс и подранил третью, тут же бросившуюся наутёк, волоча переднюю лапу. По своему обычаю, оказавшиеся рядом сразу набросились и на раненую, и на мёртвых. Но кое–что в их поведении удивило меня даже в горячке боя.

Стая кружила вокруг высокого камня, на верхушке которого виднелось что–то чёрное. Солнце било мне прямо в глаза, но всё–таки я рассмотрел, что это тоже крыса. И крыса, непохожая на других. Её голова, насколько я разглядел на красном фоне скал, была неестественно большой, неправильной формы.

Пока я рассматривал её, эта тварь подняла голову и завыла, и этот вой также был весьма непохож на монотонный визг её товарок. Теперь я заметил, что она, по меньшей мере, вдвое больше своих и без того огромных сородичей у подножия камня.

Стая тут же бросилась к нам, словно вой послужил им каким–то приказом. Но и эта краткая задержка позволила мне как следует помахать пращой. Ещё двое нападавших свалились наземь. Одна впилась себе в бок в том месте, куда ударил мой камень, словно желая укусить штуку, которая причинила ей боль. Но на сей раз остальные не набрасывались на упавших. Итак, даже такое маленькое преимущество человека перед крысой было потеряно.

Я уже стоял спиной к пещере, где рычащий кот пытался встать на ноги. Растянутый навесом на камнях плащ я прихватил с собой и сейчас же бросил его, накрыв первую из подбегавших крыс.

А мгновение спустя метнул нож, в отчаянной, почти безнадёжной попытке. И он попал в цель, не в тех крыс, от которых я отмахивался посохом — сейчас это была наилучшая тактика, — а прямо в шею твари, что сидела на макушке камня.

Её странный вой тут же оборвался, но смотреть было некогда — всё внимание занимали остальные. Одна из них точно вцепилась бы в меня сбоку, но кот, хоть и немощный, снес её в сторону ударом здоровой лапы.

Однако их ураганный натиск стих так же быстро, как и начался. Перепачканные ряской из озера крысы отступили. Они снова сгрудились у камня, на котором чуть раньше восседала здоровенная тварь. Туша предводителя (и с каких это пор у крысиных стай завелись предводители?) медленно сползала вниз, пока не перекатилась через край и не свалилась к ним.

Вот теперь оставшиеся действовали, как настоящие крысы. Они набросились на большую тушу и вцепились в неё, сражаясь друг с другом за право пожрать издохшую. И тут я снова заметил интересную странность. Те, кто оказались к туше ближе всего и уже успели вонзить в неё свои клыки, вдруг попятились и бросились прочь, пробиваясь сквозь остальных. А ещё через мгновение уже вся стая бросилась врассыпную, быстро исчезнув среди скал и валунов.

На поле боя остались только две убитые крысы у пещеры, третья с перебитым хребтом, уползавшая прочь с жалобными стонами, да истерзанная куча мяса и костей — туша той, что сидела на камне.

Я опустился наземь, где стоял, не в силах поверить, что крысы так легко сдадутся. Я вглядывался в каждую тень, уверенный, что они прячутся там, готовые выскочить, как только я ослаблю бдительность.

Как странно, такое тоже было не в их обычаях. Они сметали людей и скот с целых островов, но нахрапом, только за счёт количества, и никогда не выказывали подобной сообразительности, лишь слепую ярость и голод, толкавшие их в бой. Я покосился на кота, ведь его чувства острей моих. Как мне хотелось иметь возможность говорить с ним, спросить, что он думает об этом непонятном отступлении.

Он ещё поворчал, но уже не так воинственно. Затем здоровой лапой подтащил к себе тушу убитой им крысы и принялся жадно рвать её клыками. Чтобы он так спокойно ел, когда кругом враги, мне не верилось. Под хруст костей я подошёл к нагретому солнцем камню, чтобы рассмотреть сражённую моим ножом крысу.

На первый взгляд её истерзанное тело ничем не отличалось от тех, что я видел раньше. Только гораздо больше — размерами почти с песчаного кота. Но больше всего отличалась голова, это я увидел, перевернув концом посоха тушу на бок, так, что она вытянулась на покрытых кровью камнях.

Лоб крысы был очень высоким, и хотя при падении голову изрядно изувечило, моё внимание привлекло кое–что ещё — под рассечённой кожей на лбу что–то тускло блеснуло. У меня не было ни малейшего желания касаться туши, но требовалось вытянуть нож, который, как с удовлетворением заметил я, по самую рукоятку ушёл под ключицу.

А на лбу–то блестел не нож? Я опустился на колени и кончиком ножа выковырнул наружу эту штуку, явно чужеродную телу крысы.

Предмет был сплошь залит кровью. Я осторожно положил его на камень. Металлический обработанный овал, а в его центре — камень или, может быть, тоже металл, мертвенно–чёрного цвета.

Судя по всему, вещь была вживлена во лбу этой странной крысы. Вряд ли дикая тварь сама украсила себя. Я порылся в поясе и пожертвовал кусочком сушёных водорослей, чтобы обтереть его, очень аккуратно.

Что–то в этом предмете заставляло меня не касаться его голыми руками, даже теперь, когда я стёр с него кровь и ошмётки мозгов. Что–то настораживало до такой степени, что я не смел даже спрятать его в кармашек на поясе. Я подцепил предмет кончиком ножа и, вернувшись к пещере, положил его на камень под лучи солнца, которое уже склонялось к закату и пекло не так сильно.

Кот оторвался от еды и посмотрел сначала на меня, а потом на камень, который я подвинул так, чтобы ему было видно, и снова заворчал.

— Перед нами тайна, о Великий, — начал я. Хотя он мог и не понимать человеческую речь, мне всё–таки казалось лучше всего выражать свои мысли и сомнения вслух. — Это украшало голову той, что пала от моего ножа. Но это не творение крысиного рода, это дело чужих рук.

Я вспомнил о флаге Предводителя, гордо развевавшемся рядом с домом моего отца. Действительно, мы, люди, привязаны к подобным символам, знакам положения и чести. Но верно и другое — за много поколений никто не слышал о вожде среди крыс, который подчинял бы своей воле всю остальную стаю. Испокон веков каждая крыса была врагом всем остальным, а то, что они собирались в стаи, означало лишь начало охоты, но никак не сотрудничество между ними.

— О Великий, для чего крысе носить такое? Или у них теперь новые обычаи? Если так, то это печальная весть для всех нас, обитающих в этой земле. Это…

Я замер на полуслове, поражённо уставившись на этот предмет, снятый с мёртвой крысы. Блестящий чёрный камень в центре, как и его оправа, отливавшая червонным золотом, внезапно потеряли цвет, словно выцвели от жары. Под мягким прикосновением солнечных лучей, неслышным прикосновением, этот предмет рассыпался, как песчаный домик, превратился в пыль, а металлическая пластина изогнулась и распалась.

Я знал металлы, понимал толк в камнях. Я часто наблюдал, как Кура трудится над своими украшениями, которыми гордился весь наш Дом. Она всегда с охотой рассказывала о своём ремесле заинтересованному слушателю, но ни разу не упоминала о материалах, которые распадаются в пыль, как я только что видел.

— О Великий, — теперь я говорил очень медленно; хотя солнце ещё согревало нас, я почувствовал, как меня пробирает дрожь, — это дело недобрых рук.

Я был уверен в своих словах. Но чьих рук, откуда оно? Если бы я прибыл ко дворцу Императора с подобной вестью, кто поверил бы мне на слово, без вещественных доказательств?

Кот снова зарычал. Он не сводил глаз с этой кучки пыли. Я вскочил на ноги и, взмахнув посохом, смахнул прочь эти остатки тёмного талисмана. А затем, чтобы отвлечься от невесёлых раздумий — от них всё равно сейчас не было толку, — принялся разделывать туши крыс, не тронутые их сородичами. Я не любил крысиное мясо, но человеку нужно поддерживать свои силы, а любое вяленое мясо придётся очень кстати, когда я двинусь дальше.

Этой ночью я забрался на один из камней, служивших мне укрытием от солнца, на тот, что повыше, и попытался проследить пути звёзд над головой. Я так и не увидел ни одной знакомой звезды, поэтому просто устроился поудобнее, положил посох на колени и постарался не думать обо всех перипетиях этого дня, а открыть свою душу навстречу духу окружающей меня земли, согласно обычаям нашего народа. Так я нашёл немного покоя, хотя какой–то уголок сознания оставался начеку.

Мы отогнали крыс, напавших днём, что было не в их привычках. Вполне возможно было, что они предпримут ещё одну попытку, на сей раз ночью, под привычным им покровом темноты.

Но хотя я имел все основания ожидать новой атаки, в эту ночь ничего такого не случилось. Отдохнув, я спустился со своего насеста и собрал шкуры убитых крыс. У меня не было ни времени, ни материалов, чтобы выделывать кожу, я просто, как мог, отскабливал шкуры и расстилал на плоском камне, чтобы жаркие лучи солнца днём просушили их. Эти куски кожи пригодятся мне латать сапоги.

В нашей земле, если ходишь пешком, обувь служит недолго. Любой путешественник обычно носит с собой несколько пар сапог и прочную кожу для починки. Я старательно трудился над каждым кусочком и каждый раз, поднимая глаза, ловил на себе пристальный взгляд светящихся в сумраке пещеры глаз.