Знак кота. Гнев оборотня

Потом стали прибывать гости, целыми семьями, и просто компании молодых кавалеров, готовых показать себя и свои умения. Кругом замелькали высокие округлые парики, украшавшие даже тех, кто ещё не видел ни одной битвы, даже с грабителями караванных троп; и немало времени потратили состязавшиеся в верховой езде, в пении и танцах. Наш маленький остров был надолго вырван из привычной спячки ритмичными раскатами барабанов, пением флейт и звенящими звуками арф.

К тому времени, когда празднество достигло своего апогея, в ночь, когда Силура должна была назвать своего избранника, я уже был сыт всем этим по уши. Несколько раз мне пришлось испытать уколы стыда, когда я нечаянно слышал, как говорят обо мне, о том, каким разочарованием для семьи я оказался. Для меня не нашлось ни украшений, ни ярких одежд. Даже моя косица была перехвачена простеньким серебряным кольцом. У меня хватило здравого смысла не носить медальон — обладание таким сокровищем вызвало бы вопросы.

Я устало возвращался в свой собственный маленький домик. Внутри теплился слабый огонёк, и я ждал, что Мяу встретит меня приветственным возгласом, которого не сможет заглушить даже доносившееся и сюда громкое пение. Она всегда встречала меня так.

Но вместо этого я услыхал сдавленное проклятие, а затем крик, крик, наполненный такой болью, что я одним прыжком оказался у двери. Внутри стоял мой брат. Он прижимал к груди правую руку, и я заметил, как капает кровь из раны, которая не могла быть ничем иным, кроме как укусом или глубокой царапиной.

Обернувшись, он заметил меня. Когда он поднял руку ко рту, чтобы высосать из раны кровь, лицо его напоминало крысиную морду. Моя шкатулочка лежала на полу и…

Раздался жалобный стон. Я упал на колени. Я подхватил бы этот комочек окровавленной шерсти на руки, если бы не страх причинить излишнюю боль раздираемому мукой тельцу. Маленькая головка с трудом приподнялась, и подёрнувшиеся пеленой смерти глаза взглянули на меня. Под головой лежал медальон.

Я вскочил на ноги, схватившись за нож. Каликку пятился к двери. Не успел я прыгнуть к нему, как брат прошипел:

— Коттиубийца!

— Ты!.. — у меня перехватило дух.

— Нет, ты! Здесь были ты и я — а кому поверит отец?

Здоровой рукой он подхватил с полки рядом с дверью какую–то бутыль и швырнул в меня. Я не успел увернуться, и бутыль ударила прямо мне в голову.

Темнота… Не знаю, сколько времени я так пролежал. Но стоило мне пошевелиться, как я почувствовал запах очень крепкого вина, вина из тех, что отец запретил подавать на празднике, чтобы не было пьяных потасовок.

Голова кружилась, всё вокруг плыло. Кое–как, хватаясь за стул, я поднялся на колени. Вцепившись в спинку, огляделся по сторонам. Моя Мяу, прожившая вместе со мной всего лишь один, но такой счастливый год, лежала на полу неподвижным мохнатым комком.

Хлынувшие слёзы прогнали головокружение. Я поднял обмякшее тельце. Сильный удар, может быть, ногой… мои губы стянула гримаса боли. Моя туника насквозь пропиталась вином, я стряхнул капли, от винного запаха голова кружилась ещё сильнее.

Я стянул промокшую одежду, скомкал, кинул в угол. В голове немного прояснилось. Иногда, услышав первые слова давно знакомой песни, сразу вспоминаешь, о чём она. Вот так же ясно я сразу понял, что здесь произошло.

За убийство котти полагается смерть. И все поверят брату, хотя его жестокость к животным всем известна. Всё очень просто: я был пьян — от меня просто разило тем самым огненным вином, которое любому может вскружить голову до безумия. Я был пьян, и я убил! И может быть, Каликку уже торопится разнести кругом эту весть?

А может быть, он заговорит, только если его обвинят открыто. Но об этом придётся раздумывать потом. Сейчас следовало заняться другим.

Я поднял Мяу. Медальон запутался в слипшейся шёрстке. Я отцепил его и швырнул наземь — он принёс мне одни несчастья! Но стоило украшению вновь оказаться в моих руках, как я почувствовал, что не могу так просто избавиться от него. И снова надел цепочку на шею.

Мяу я осторожно завернул в зелёный платок с золотистыми блёстками, красивый платок, купленный мною в тот самый день, когда она пришла ко мне. Потом я вынес котти наружу, шёпотом прощаясь с её духом, может быть, уже отлетевшим. Я уложил её клубочком, так, как она всегда сворачивалась во сне, и сложил над ней памятник, такой, какие ставят котти, почтившим нас своей дружбой.

А потом я забрался наверх, на крышу своей хижины. Я узнал вкус ненависти, и она оказалась жаркой и обжигающей. Я думал о том, какой будет моя жизнь теперь, когда на душе лежит такой камень. Гости начали разъезжаться, и долгожданное одиночество, которого я так жаждал, чтобы привести свои чувства в порядок, казалось теперь совсем близким. Я глядел на звёзды и пытался слиться с тем, что больше любого из нас.

Глава вторая

Утро принесло постоянно усиливавшийся яростный ветер. Я услышал доносившийся издалека предупреждающий гул барабанов. Надвигалась буря, несущая песок с такой губительной силой, что каждого, застигнутого вне убежища, ожидала неминуемая смерть.

Внизу, перед усадьбой отца, зарокотала в ответ высокая фигура кота–хранителя, вырубленная в скале, на которой стоял наш дом. Я стряхнул с себя задумчивость — или это жалость к себе охватила меня? — и поспешил проследить, чтобы скот вовремя загнали в укрытия. К нам присоединились даже мой отец и Кура, которая обладала особым даром общения с животными и могла успокоить и заставить повиноваться любого упрямого орикса или перепуганного яка; вся семья работала вместе с домашними слугами — надо было поторапливаться.

За работой я позабыл обо всём на свете, и когда ко второму удару барабанов скот был надёжно укрыт, с облегчением вздохнул.

Всё это время ни я не подходил к Каликку, ни он ко мне. Отец до сих пор не призвал меня, чтобы сурово наказать, и я начал думать, что Каликку, быть может, ещё не донёс свой поклёп до чужих ушей. Пока не донёс…

Бури капризны. Часто предупреждения, от которых зависит наша жизнь, оказываются ложными — тучи песка, поднятые ураганом, обходят семейные убежища стороной. Но в этом никогда нельзя быть уверенным. Поэтому приходится сидеть в надёжных укрытиях и терпеливо ждать. Мы стремимся к тому, чтобы быть едиными с духом окружающего нас, быть неотделимой частью как каменного островка, на котором стоят наши дома и постройки, так и частью коварных песчаных волн вокруг. Ибо в сущности у каждого есть своё место — у камня и человека, у песка и ветра, и разве все мы — не часть этого мира? Порой буря продолжается несколько дней кряду, и сидящим в закупоренных домах приходится пить воду, покрытую плёнкой пыли, неумолимо проникающей внутрь любого помещения, и песок скрипит на зубах, когда жуёшь сушёное мясо и лепёшки из водорослей. От песчинок слезятся глаза, песчаной корочкой покрывается тело, песок набивается в волосы. Но мы с детства учимся терпеть и ждать, пока неистовый дух земли не успокоится.

В этот день мы ждали недолго; вскоре до нашего острова донесся новый резкий звук, сигнал далёкого барабанщика, что в этот раз мы не станем жертвами бури. Время ожидания я провёл, сжимая в руках медальон и тщетно пытаясь догадаться, почему Равинга одарила этим талисманом, несущим обладателю столько горя, именно меня.

Ведь она казалась благодарной, когда я нашёл тот странный амулет в шерсти её вьючного яка. Но слова её были загадочны, по крайней мере, для меня. Или я вдобавок к тому, что неумело обращался с оружием и не любил всё то, что подобает сыну, достойному моего отца, — оказался ещё и на редкость бестолковым?

В чём я находил покой и удовлетворение? В том, что с любопытством глядел на всё окружающее? В горячей волне радости, которую испытывал каждый раз, когда–отбившееся от стада животное отзывалось на мои призывные крики? В умении различать тончайшие оттенки цвета у водорослей или в желании, глядя на творения Куры, искать и находить в пустыне или у странствующих купцов новые камни, что лягут в узоры, о которых она мечтает? Сестра не раз говорила, что я выбираю камни её глазами, так хорошо я понимал, что ей необходимо. Всё это было частью меня — так же, как и любовь к животным, как дружба с Мяу…

Мои мысли прошли по кругу и снова вернулись к тому, что запечатлелось в памяти, как выжженное огнём клеймо. Почти наяву я увидел Мяу, опрокинувшуюся на спину, растопырившую все четыре лапы, глаза, просящие поиграть… или мягкое, нежное прикосновение язычка к тыльной стороне ладони.

Однако в этот раз мне так и не дали вволю пожалеть себя. В дверь моей маленькой хижины торопливо постучали, и один из скотников передал, что мой отец желает немедленно видеть меня.

Я мгновенно похолодел, словно солнце погасло. Так вот какой конец уготовил для меня Каликку. И всё же я не стал медлить и отправился, чтобы предстать перед высоким боевым штандартом моего отца, который уже успели установить на прежнем месте.

Там я снял с пояса нож и уложил его на подставку, предназначенную для оружия. Нож моего брата уже был здесь, тусклые красные камни на рукояти напоминали мне о пролитой им крови. А рядом — нож Куры, украшенный затейливым узором из любимой ею бирюзы. Мой брат, да, я ожидал, что он будет здесь, но что отец призовёт ещё и Куру… Конечно, как член семьи, она должна быть там, чтобы выслушать приговор преступнику, которым я буду провозглашён.

Я негромко просвистел, услышал ответный низкий свист отца и вошёл. Отец восседал на кресле, сложенном из костей песчаных котов, удостоверяющем его охотничью доблесть; и кресло, и пол были покрыты шкурами этих могучих хищников.

Каликку сидел по правую руку, сестра — по левую, но всё моё внимание было приковано к отцу, по выражению его лица я мог догадаться, вынесен ли мне уже приговор… ни сурового взгляда, ни нахмуренных бровей, лишь обычное недовольное выражение, с которым он смотрел на меня уже много лет.

— Хинккель. Среди моих гостей были сказаны слова, которые оскорбляют мой слух. Шёпотом, но кое–что и открыто. Ты счёл уже двадцать сезонов и пять — с тех пор, как повязал свои волосы по–мужски. Но ты не прошёл соло…

— Назовём его неиспытанным и покончим с этим! — вмешался мой брат. — Всем известно, что в нём нет духа!

И вызывающе посмотрел на меня, словно ожидая, что я оспорю его суждение.

Однако не ему было говорить, кто я, — главой нашего Дома пока ещё являлся мой отец. И я ответил отцу:

— Господин мой, никто прежде не говорил со мной об этом. И не мне начинать этот разговор.

Я не мог не подумать о том, насколько всё было бы по–иному, если бы между отцом и сыном всё было в порядке. Мой брат прошёл соло четыре года назад, Кура — три. И каждый раз это было поводом для веселья и праздника, такого, какой устроили в честь Сиггуры. Испытуемых увозили в незнакомую местность, с завязанными глазами, рядом ехал мой отец, многие из родичей, большая часть домашних слуг. Они ехали всю ночь, и когда находился подходящий неизвестный скалистый остров, ничейный, незаселённый, мой отец поднимал руку и наносил почётный удар. Испытуемый падал без чувств. Теперь, чтобы с триумфом вернуться домой, он должен был доказать своё умение выжить. Так, посреди пустыни, был оставлен Каликку, снабжённый только оружием и скудным запасом еды, а год спустя так была оставлена Кура.

И их возвращение было по–настоящему триумфальным — они доказали, что их Духи поддерживают их, они были признаны взрослыми людьми, способными выбирать теперь свой собственный путь. Так поступали со всеми юношами и девушками. Если же кто–то не проходил соло, о нём всегда думали, как о ребёнке, глупом, ничего не стоящем, к словам которого никто не прислушивается.

Но всегда время для такого испытания выбирал глава Дома; мой же отец ни разу не говорил мне об этом. Может быть, так он подчёркивал свои чувства ко мне. Теперь же…

— Ты пойдёшь на испытание соло, Хинккель. Хотя, — отец смерил меня взглядом с ног до головы, — я не жду от тебя ничего хорошего. Ты всегда упрямо показывал, что в тебе нет воинского пыла. Даже твоё оружие — что это, копьё, сабля? Пастушья праща, тьфу! И посох. Когда в твоих руках оказывается оружие настоящего мужчины, ты так же нелеп, как была твоя сестра с этими кривобокими горшками. Надеюсь, она не станет навязывать это «искусство» своему избраннику Куулканва–Кастерну. Да, ты пойдёшь на соло, но я не позволю, чтобы наш Дом опять стал мишенью для слухов и пересудов. Праздника, на котором все могли бы полюбоваться на тебя и увидеть, насколько ты обделён судьбой, не будет. Ты можешь идти на испытание — но это пройдёт так, как я хочу того!

Я сглотнул и поклонился. Даже теперь отец не смягчился. Он просто хотел убрать меня с глаз долой, но сообразно обычаям, чтобы у него осталось чувство выполненного долга. Неприятного, но долга. Их было трое, а я… в доме моего отца я вечно был одинок.

Итак, предупрежденный, я вернулся в свой домик и собрался: плащ, защищающий от песка, сапоги, широкополая шляпа от солнца. Когда я поднял шляпу, из неё выпал клочок шерсти, вылинявшей шерсти Мяу: когда она была поменьше, то любила спать в этой шляпе. Фляга с водой, свёрток с лепёшками из водорослей, моток верёвки и ещё кое–что из вещей, что разрешалось брать. Последнее, что я сделал, прежде чем лечь отдыхать до вечера, это подобрал шерстинки Мяу и вплёл их в цепочку медальона. Этот символ боли я буду носить с собой всегда.

Мне казалось, что я не смогу заснуть, но усталость пересилила беспокойные мысли, и я провалился в темноту. Может быть, мне снились сны, не помню. Но когда я проснулся, плащ, которым я укрывался, был весь перекручен, а в горле пересохло, словно мне и в самом деле снился кошмар.

На мгновение забывшись, я поискал Мяу, которая всегда спала рядом со мной. Затем вспомнил и встал, чтобы одеться в грубую дорожную одежду. Когда я завязывал плащ, вошёл один из скотников с миской густой похлёбки и чашечкой сока, выжатого из водорослей.

Мне опять напомнили, кем меня считает моя семья — не родич, а слуга принёс мне еду. Но я уже так привык к этому, что спокойно поел, а потом, взяв мешок с дозволенными припасами, отправился к дому отца.

Все трое были уже там, и на их лицах я не увидел ни сочувствия, ни заботы. Отец снова надел свою обычную маску, лицо сестры могло быть одним из тех барельефов, что она так старательно вырезала для самых искусных украшений; только в глазах брата я заметил какие–то чувства, но и они меня совсем не согревали.

Отец щёлкнул пальцами, я подошёл к нему, и он завязал мне глаза. Кто–то, должно быть, Каликку, грубо втолкнул меня в седло стоявшего рядом па–орикса, самого слабого и никчёмного в отцовском стаде. Ещё кто–то дёрнул поводья, животное подо мной издало слабый крик, почти стон, словно принуждаемое к непосильной работе.

Вокруг нас не было никого. Ни боя барабанов, ни слов, ни песен, желающих мне удачи. Будто я, объявленный вне закона, прохожу церемонию изгнания из Дома. Вот как, значит, обо мне думают.

Злость, впервые вспыхнувшая во мне, когда я стал свидетелем смерти Мяу, теперь полыхала, как костёр. Мой народ всегда стремится быть вместе со своей родиной, со своей роднёй, а мои родные, тайком отправляя меня в соло, отказывали мне даже в этом. И я отчаянно цеплялся за свою злость, ведь если бы я не прятался за ней, как за щитом, у меня просто не хватило бы сил сопротивляться ощущению огромной потери, камнем лежавшему на сердце.

Каликку тем временем говорил и говорил, но не со мной и не обо мне. Он красовался перед отцом, как любил это делать, и, завоевав его внимание, купался в нём, как в солнечных лучах. Он болтал о предстоящей охоте на песчаных котов, которую задумали местные юноши, о вылазке в город прогуляться и, может быть, купить новое оружие из Сноссиса, которое, по слухам, сделано из лучшего металла, какой только видели.

Мало–помалу мой отец втянулся в разговор с братом. Но голоса Куры я так и не услышал, хотя её острый запах временами проникал под повязку.

Мы не останавливались на отдых, ехали и ехали. Я больше привык ходить на своих двоих, и в седле ноги стали затекать. Не видя звёзд над головой, я не мог догадаться, куда мы движемся.

Незаселённых каменных островов осталось не так уж много — мой народ постоянно ищет новые и новые, на которых можно селиться. И это — источник беспокойства для главы любого Дома; даже самые твердые духом люди никогда не забывают о внушающей трепет фигуре Министра Мер и Равновесия.

Когда окажется, что мы занимаем слишком много места, когда мы перерастём возможности нашей земли — тогда наступит подведение счетов. Этого ритуала боятся даже такие люди, как мой отец. По приказу могут быть перебиты целые стада, и даже люди будут преданы мечу, чтобы их сородичам хватало жизненного пространства. Подобного подведения счетов не случалось уже много лет, но угроза этого всегда висит над нами.

Пока мы ехали, у меня было много времени, чтобы думать. Хотя я много раз ходил по тропам торговцев и не раз отражал атаки пустынных крыс, нападающих на всё живое, начиная с водорослей, я отнюдь не мог считать себя закалённым путешественником. Я часто слышал рассказы о тех, кто проходил такие же испытания, но сейчас мне почему–то вспоминались только неудачи.

Наконец наша маленькая группа остановилась. Меня сдёрнули с седла и резким рывком сняли с глаз повязку. Я успел заметить только светлеющее предрассветное небо, но тут удар настиг меня, и снова надо мной сомкнулась тьма.

Жар, как в кузнечном горне… Как в кузнечных горнах Сноссиса, которые вырубают в скалах, чтобы внутренний огонь земли помогал подчинять металл воле людей. Изо всех сил я попытался вырваться из связывавших меня пут — и открыл глаза.

Моя голова и плечи лежали в тени, в неглубокой выемке в камне, а всё остальное — под палящим в полную силу солнцем. Я тут же вполз в это ненадежное убежище. Голова раскалывалась, песок и камни плыли перед глазами. Я с трудом поднял руку к голове. За правым ухом оказалась шишка, одно лишь прикосновение к которой отозвалось мгновенной болью. Боль прочистила мне мозги, и я вспомнил, где я и почему.

Мой мешок лежал под прямыми лучами солнца. Я дёрнул его к себе, и наземь с него упала какая–то блестящая вещичка. Браслет из полированной бронзы, какие часто делала моя сестра. Широкий браслет, украшенный узором из бирюзы, перемежающейся блестящими жёлтыми камешками, какие вставляют в глазницы котов–хранителей.

Я покрутил подарок в руке. Цвета, изящная работа — любой гордился бы таким. Но у меня по коже почему–то пробежал неприятный холодок. Я надел его на руку, закатал рукав и ещё раз посмотрел. В городе за такое украшение можно было бы получить несколько объезженных ориксов. Вещь, созданная, чтобы радовать, и всё–таки несущая с собой жуткое послание. Я был уверен, что прочёл его правильно — моя сестра прощалась со мной.

Она была уверена в моей смерти? Наверное, да. Но я был всё ещё жив, и внутри меня что–то упорно повторяло, что я буду жить, буду, несмотря на все дурные знамения.

Я подтянул завязки мешка, забросил его за плечи и оглянулся по сторонам. Судя по теням снаружи, ночи ждать недолго. А с ночью придут и звёзды. Любой, кто ходил по торговым тропам, знает путеводные небесные знаки. Я увижу, что за звёзды светят над головой и двинусь… двинусь в путь…

Глава третья

Наша страна — красивая, величественная земля. Каменные острова вонзают в небо голые, зазубренные клыки скал, словно песчаный кот, опрокинувшийся на спину и выпустивший все когти. Скалы зачастую принимают любую форму, не только острых пиков. То увидишь купол, словно крыша дома, но сложенный не руками человека. Или чудных зверей из старых сказок. У ветра свой голос, иногда он передразнивает речь или поёт песню, слов которой никак не разберёшь.

Под лучами солнца камни полыхают всеми цветами радуги, как украшения Куры. Даже ночью их блеск и величие не гаснет, их освещает серебряное сияние песчаных волн, мерцающих, когда песчинка трётся о песчинку. И весь этот мир — тоже часть нас, как и те островки, на которых мы строим дома.

Я вскарабкался повыше, чтобы оглядеть остров, на котором меня оставили. Небо всё ещё прочеркивали багровые и золотые вечерние лучи, но кое–где уже бледно замерцали звёзды. Пока ещё совсем не стемнело, я осмотрелся вокруг и увидел, что остров, на котором меня бросили, больше, чем я ожидал. Почему такую обширную полосу твёрдой земли, такое подходящее место для жилья до сих пор не колонизировали, оставалось только гадать.

Запрокинув голову назад, я несколько раз глубоко втянул воздух носом. На диком острове можно почуять три запаха, два из которых означают смерть, а третий — напротив, возможность выжить.

Два зверя оспаривают у человека титул царя природы. Первый — крыса. Хотя крысы и собираются в стаи, у них нет родства друг с другом, даже у матери с собственным выводком. Гораздо крупнее котти, они — воплощение неутолимого голода, голода с ногами и диким желанием сожрать всё, что только может наполнить их бездонное брюхо. Они могут кормиться водорослями, но жрут их по–скотски, загрязняя и оскверняя водоём, пока не испортят всю плантацию, так что могут потребоваться годы, чтобы озеро снова возвратилось к жизни. Быстро и глубоко зарываясь в песок, они прячутся от солнца, а когда жара спадает, выходят на поверхность, чтобы убивать и жрать, жрать и убивать. Если кругом нечего есть, они бросаются друг на друга, даже выводок на мать, а мать — на выводок. В них нет ничего, кроме зла, а несёт от них так, что к горлу немедленно подступает рвота.

Наши яки, благодаря своей толстой шубе из длинной шерсти, могут устоять против малой кучки этих разбойников, хотя большая стая сметёт даже их, и вздохнуть не успеешь, как буря, хоронящая под песком всё живое. А вот ориксы становятся лёгкой добычей, хотя с необрезанными рогами это свирепые бойцы. У крыс только два врага — люди и песчаные коты. У нас есть своя, отточенная временем стратегия, есть наши копья, сабли, пращи, охотничьи ножи, боевые посохи — и всё же многие несчастные пали, оставив после себя только дочиста обглоданные кости.

А песчаным котам, которых мы тоже страшимся (охота на них — суровое испытание мужества, и того, кто приносит домой трофей, зубы или шкуру кота, ждёт хвала семьи и родичей), помогают не только хитрая и продуманная тактика боя, но и клыки с когтями, которые они умело пускают в ход. Как и яков, их защищает толстая шерстяная шуба, сквозь которую проникают лишь самые сильные зубы. Наверное, только их храбрость и воинственность и сдерживают крысиные орды от роковых, оставляющих чрезвычайно тяжёлые раны набегов. Ибо крысы, ведомые исключительно голодом, скорее погибнут, чем отступят.

Коты тоже отличаются своим запахом, мускусным, не вызывающим отвращения, а другим, более резким, они старательно метят свои охотничьи территории. Они не собираются в стаи, на одном каменном острове живёт только одна пара, и в помёте бывает только один котёнок. Подрастая, он уходит от родителей. Между котами постоянно идёт соперничество за самку и за территорию, и проигравшего часто ждёт участь закончить жизнь свирепым шатуном–одиночкой.

Но сейчас я вынюхивал не крысиную вонь и не метки котов, а третий запах — тот, на который так надеялся. От которого могло зависеть, выживу я или нет. Для моего народа озера с водорослями означают именно это. Именно эти растения составляют нашу основную пищу. Конечно, у нас есть и стада, но сам скот кормится только водорослями. Кроме водорослей на нашей солёной почве растут одни лишь дыни, которые нужно вовремя убирать, или они становятся слишком жёсткими и несъедобными.

Если на этом острове есть водоросли, то я могу найти здесь и диких яков и запастись сушеным мясом на дорогу.

Дорогу — но куда? Я посмотрел на звёзды, они становились всё ярче и ярче. Каждый, кто ходил торговыми тропами, знаком с этими мерцающими точечками, указывающими нам дорогу. Однако мой народ слишком привязан к своей земле и к своим домам, чтобы пускаться в дальние странствия. Я знал только тс звезды, которые указывали мне дорогу от моего родного острова до рынка в Мелоа и обратно. Но здесь ничего похожего не увидел, да и не ожидал этого.

Конечно, соло теряло бы смысл, если бы испытуемый мог легко найти обратный путь. Но существуют и другие указатели, и если бы счастье улыбнулось мне, я мог бы найти один из них.

Те из нас, кому посчастливилось избежать страшной напасти, кто был отмечен судьбой или просто хочет почтить память предков, часто заказывают воздвигнуть статую кота–хранителя на одной из троп. Там, где у тропы стоит камень выше человеческого роста, мастера по заказу высекут из него подобие котти — вставят в глазницы драгоценные камни, которые будут веками блестеть под солнцем, или украсят статую ожерельем из камней, служащим той же цели. Главные тропы во множестве украшены такими стражами, и даже малозначительные пути отмечены хотя бы одним в какой–нибудь важной точке.

Если бы мне удалось заметить хотя бы одного такого… Я вздохнул. Твердой уверенности в будущем у меня пока не находилось.

Глаза уже привыкли к темноте, и я вполне мог разглядеть, что лежит прямо передо мной. Я решил, что лучше всего будет пройти, если смогу, вдоль краёв этого острова, пока не разберусь, насколько он велик и есть ли здесь…

В этот миг лёгкий вздох ветерка, иногда случающегося по вечерам, принёс мне желанных запах водорослей! И никаких признаков того, что озеро отравлено или заброшено. Земля под ногами была неровной, я шёл осторожно, ожидая, что в любой момент дорогу перережет расщелина. Любой камень под ногой мог по–предательски сорваться вниз, а вывихнутый сустав или сломанная кость тут же поставили бы точку не только в моём испытании, но и в самой моей жизни.

Я шёл по запаху, принюхиваясь к малейшим следам крысиной вони или едкому запаху кошачьих меток. Но пока до меня доносился только здоровый запах растений. Наконец я добрёл до края котловины и, несмотря на покрывавшую её тень, сразу понял, что нашёл–таки пруд с водорослями, и приличных размеров. Тем более удивительно было, что его до сих пор не испортили крысы.

Я отыскал пещеру поприличнее и сбросил с плеч мешок, прежде чем спуститься в котловину. Хотя я не отличался особым умением обращения ни с саблей, ни с копьём, было два вида оружия, постоянное упражнение с которыми — пока я пас стада — сделало меня настоящим мастером. Даже мой брат не осмеливался вызвать меня на поединок с пращой, отговариваясь тем, что это оружие подобает не воину, но только слугам. Сейчас праща была со мной, как и крепкий посох пастуха, на концах которого простым поворотом руки выдвигались острые лезвия. Вдобавок прежде, чем начать спуск, нащупывая опору для ног, я расстегнул ножны, чтобы можно было сразу выхватить нож. Полпути вниз я спускался вполне благополучно, но потом нога соскользнула, и я кубарем скатился вниз, больно ударившись о камни.

Ночью водоросли светятся бледным, призрачным светом, одни разновидности сильнее, другие слабее. Поэтому я сразу понял, что нахожусь недалеко от берега пруда. И тут, словно моё падение послужило сигналом, песок неподалёку буквально вскипел. Стая крыс — блестящие красные глаза, клыки в распахнутых пастях светятся слабой зеленью. От их резкого визга засвербило в ушах, а от вони грязных туш и дыхания меня чуть не вырвало.

Я был не настолько глуп, чтобы спускаться неподготовленным. Висевший за спиной посох словно сам прыгнул в руки, лезвия выдвинуты до отказа.

Прижавшись спиной к стене, с которой упал, я резко махнул перед собой посохом. Две крысы, прыгнувшие на меня первыми, кувыркнувшись, отлетели назад. В мгновение ока задние набросились на павших товарищей, но смотреть на это мне было некогда — остальные уже нападали на меня. Пращой в такой ситуации не воспользуешься, оставалось надеяться только на посох, а уж с ним–то я умел обращаться.

Я отбросил в сторону ещё двоих и чуть не зарычал от досады, когда в посох вцепились челюсти третьей, почти в половину больше своих собратьев, со мстительно горящими глазами. Я тут же отшвырнул посох в сторону и выхватил нож, которым тоже неплохо умел пользоваться. Не однажды я сталкивался лицом к лицу с яростью крысиной стаи, но впервые — в одиночку. Раньше, защищая наши стада, я подавал сигнал и наверняка знал, что вскоре придёт помощь, а яки, завидев своих исконных врагов, опускали рога и топтали крыс копытами. Неожиданная, острая боль пронзила ногу, как от удара сабли. Не глядя, я махнул ножом вниз. По счастью, я оказался в узкой расщелине между двумя камнями, так что крысы могли атаковать только по две, а с двумя я ещё мог справиться. Правда, я был один, а врагов гораздо больше, чем можно сосчитать, они так и мелькали вокруг, двигаясь с присущей им скоростью. Одна из крыс прыгнула вверх, через спины других, атаковавших меня, нацеливаясь в горло. Я вскинул руку, и инерция прыжка насадила крысу на лезвие. Меня отбросило назад, рука онемела, но я всё–таки успел почувствовать, как хрустят кости врага.

Взвизгнув, крыса свалилась мне под ноги, преградив путь другим двум, от которых я отбивался как раз перед этим.

Возня под ногами не пускала ко мне остальную стаю. Упершись плечами в скалу, я тяжело дышал. Нежданная передышка продлится ещё мгновение, а потом они снова набросятся на меня… Несмотря на весь опыт, накопленный при охране стад или в путешествиях с караванами, я вряд ли выдержал бы ещё одну решительную атаку.

Я боялся, да, но испытывал и настоящую ярость. Умереть только для того, чтобы эти твари набили себе брюхо!.. Кое–кого из них ждёт та же участь! Посох лежал прямо передо мной, но из–за той свалки, которую устроили три крысы, я не мог подобрать его.

Стая тем временем неожиданно сбилась в одну кучу. В слабом свете ночи я различал лишь чёрные тени с горящими углями глаз. Я замер, ожидая последнего броска, который и прикончит меня.

Но они отступали! Я не верил своим глазам — всем известно, что крысы — неразумные или почти неразумные существа, но эти отступали, словно хотели посоветоваться, как атаковать меня с наименьшими потерями.

Одна за другой крысы поднимали головы, но глядели не на меня, а в небо. Кто–то из них завизжал, визг подхватила вторая, третья… У моих ног всё ещё дрались две крысы. Третья лежала у них под ногами, а эти две вцепились друг другу в глотку за право сожрать добычу. Только их не коснулось странное поведение стаи.

Снова раздался визг. И казалось, это был не боевой клич, а предупреждение. Невольно я и сам запрокинул голову, прислушиваясь, пытаясь унюхать что–то. Налетел порыв ветра, и я понял, что заставило отступить моих врагов. Мы — часть этой земли, мы слишком тесно связаны с ней и всегда чутко улавливаем малейшую перемену погоды.

Буря… В этот раз я не услышал предупреждающего барабана, его далеко разносящихся раскатов, подхватываемых котами–хранителями у дорог. Но я хорошо уловил странное напряжение в воздухе, от которого защекотало кожу.

Визжавшие хором крысы исчезли. Даже крысы, дравшиеся у меня под ногами, расцепились и заковыляли прочь. Они искали убежище, без укрытия надвигающийся ураган не вынесет ничто живое. И я тоже.

Я поспешно перескочил через тушу под ногами и бросился к краю пруда с водорослями. Такие бури могут продолжаться несколько дней, и мне стоило запастись провизией, не надеясь на собственные скудные припасы. Я одним махом сгрёб охапку водорослей и засунул её, за неимением лучшего, за пазуху. И позволил себе набрать только три охапки.

Подъём по скалистому склону, с которого я так неловко свалился, как всегда, был гораздо труднее. Однако я заставил себя не торопиться, чтобы не оказаться опять на дне этой котловины, совершенно беззащитным перед лицом надвигающейся угрозы — ветра и песка.