Знак кота. Гнев оборотня

Мой рождённый в пустыне товарищ скучал. Если бы не котти, постоянно сновавшие в его укрытие и не возможность по вечерам возвращаться под крышу дома Равинги, то думаю, он снова вскарабкался бы на крыши и отправился бы в город на разведку. По вечерам я рассказывал ему, что видел в городе. Не знаю, много ли значили для Мурри человеческие дела, никак не касавшиеся непосредственно его жизни, но слушал он внимательно, а иногда даже удивлял меня вопросами.

Особенно его заинтересовал мой рассказ о Шанк–дзи, пока я говорил, он несколько раз перебивал меня рычанием, а под конец подвёл черту:

— Этот убивать… убивать не есть… — он подыскивал способ выразить важную для него мысль с помощью того ограниченного словаря, которым мы с ним пользовались. — Он убивать… носить зубы… снимать шкуру… показать другим.

Охотник ради охоты. Но это же можно было сказать больше, чем о половине тех, кто так гордо разъезжал по городским улицам. Шанк–дзи отличался от них другим. Кинрр, когда мы встретились впервые, был неприветливым и враждебным, но я понимал его. Даже моего братца я мог понять — после определённых усилий. А этот будущий Император…

— Не один… — прервал мои мысли Мурри, — два…

— Что два? — не понял я.

Кот моргнул. Ему, казалось, снова не хватало слов. Наконец он ответил:

— Вот стоит один, — он положил лапу на пол, рядом с моим коленом. Затем положил вторую лапу, в нескольких пальцах позади первой.

— Вот… второй…

— Второй человек?

Мурри снова заморгал.

— Другой…

Я почти ощутил «го озадаченность, словно он не знал точного ответа.

Некто, стоящий за Шанк–дзи? Это означает, что вапаланин, стремящийся занять трон своего отца, имеет какую–то скрытую поддержку. Здесь, в городе, я подслушал достаточно замечаний «в сторону», чтобы понять, что за внешним покоем кроются какие–то интриги, что Алмазный город уже не тот, каким был раньше, свят о следующим строгим традициям.

Больше вытянуть из моего пустынного друга ничего не удалось. Мне оставалось только надеяться, что он поделится со мной всем, о чём узнает — или догадается — в будущем.

Над городом сгустились сумерки. Лавка закрылась, и хотя мобили ещё названивали, в том уголке дома, где сидели мы с котом, было относительно тихо. В первый раз с тех пор, как пришёл в Вапалу, я достал кифонг, любимый кифонг Кинрра, и стал настраивать его, с удовольствием заметив, что тяжёлый путь нимало не повредил арфе.

Бока инструмента до блеска отполировали тысячи прикосновений, узор, когда–то украшавший арфу, был еле виден. Может быть, когда–то это были строки музыкальной вязи, церемониального письма, которым в Вапале записывали музыку.

Я пошевелил пальцами, чтобы размять их, затем отважился взять аккорды одной из песен, как учил меня Кинрр. Алитта куда–то исчезла, куда, я не знал. Дом был довольно большим, а я придерживался лишь той его части, куда мне разрешила заглядывать сама хозяйка. Услышав звон струн, кукольница вошла к нам и уселась на кучку циновок, со вздохом потирая спину рукой, словно провела много часов, согнувшись за рабочим столом.

А я уже нащупал нужные струны, и следующая песня Кинрра вышла получше. Мурри ворчливо замурлыкал, а три котти собрались рядом с Равингой, расхаживая вокруг, тёрлись ей об ноги и поглядывали на меня. Все, как одна, чёрные и всегда ходили вместе, словно связанные невидимой цепочкой. Они удостаивали меня определённого внимания, но было совершенно ясно, что в этом доме лишь Равинга и её ученица заслуживают их полную любовь и преданность.

Я запел песню, которую сочинил в изгнании сам Кинрр, песню, в которой говорилось о звёздах, на которые он любил смотреть, о тишине ночи, о палящей жаре, приходившей с наступлением дня, но больше всего — об одиночестве, рвущем душу на части.

Почему из всех его песен сейчас мне вспомнилась именно эта, я не знал. Просто она казалась самой подходящей и подобающей для этого дня, для этих сумерек.

— Кто научил тебя этой песне? — не успели затихнуть последние ноты, как рядом со мной оказалась Алитта. Куда девалось пренебрежительное выражение лица, с которым она всегда смотрела на меня? Глаза пылали, кулачки были стиснуты, словно она собиралась сейчас же броситься на меня.

— Тот, кто её сочинил. Человек, называвший себя Кинрр…

— Мертвецы не поют! — словно котти, прошипела она.

— Верно. Но когда он учил меня, он был ещё жив. Великий Дух взял его к себе позже.

Она поднесла сжатую в кулак руку к губам и пронзила меня взглядом так, как будто хотела проникнуть в мои мысли и прочесть все воспоминания.

— Но это не… Никто не слышал такой песни Кинрра!

— Я слышал, — и тут я рассказал об отшельнике и об островке, на котором он жил в изгнании. Как он говорил о Вапале, и как он умер, отдав последние силы, чтобы спасти мою жизнь.

Девушка слушала, и глаза её влажно блестели в свете лампы.

— Кинрр, — повторила она имя, когда я умолк. — Да, вне всяких сомнений, эта песня принадлежит ему. Я думала, он погиб в резне той ночью. Неужели ему удалось сбежать…

Она медленно покачала головой.

— Он был последним из присягнувших, и вот как завершились его дни.

Опустившись на подушки напротив меня, Алитта явно говорила сама с собой. Казалось, силы покинули её, в глазах и в голосе отражалось отчаяние. Она потрогала кифонг пальцем, касаясь его так, словно это было величайшее сокровище.

— Верно, верно… это инструмент Кинрра… которым так восхищался Китикар. Если бы кто–то и сохранил арфу, так это он. Я много раз слушала, как он играл, — и он был одним из лучших, как Кинрр в своё время, хотя и скромничал, говоря, что ему далеко до Кинрра.

Она взяла кифонг и положила его на колени. Пальцы коснулись струн, но потекла не заунывная мелодия, какую играл я, а негромкий хрустальный перезвон, поющий о цветущих садах, о весёлых плясках, о биении молодых сердец. Я никогда не слышал такой песни от человека, который звал себя Кинрр, и всё же догадался, что это — тоже его песня, только сочинённая в иные, счастливые времена.

Я откинулся назад, опёршись о спину Мурри, который, как обычно, свернулся позади меня, чтобы послушать. От этой мелодии на сердце становилось легко, словно кто–то нашёптывал на ухо: «Все беды пройдут, и наступит покой и красота».

До конца она не доиграла. Снаружи ворвались другие звуки, хрустально–чистые, но совсем не ласковые. Они проникли даже сквозь стены. Пальцы Алитты замерли, очнувшись от воспоминаний, она вновь посуровела лицом. Равинга выпрямилась.

— Хабан–дзи отправляется к месту погребения, — сказал она. — Одни времена закончились, другие начинаются.

Какие таинства вершатся сейчас в вапаланском Дворце

Ушедших, подумал я. И долго ли люди будут помнить того, кто станет сейчас одним из обитателей Дворца? Нет, конечно, любой ребёнок может перечислить имена всех Императоров, начиная с незапамятных времён. Я хоть сейчас мог бы отбарабанить эту считалочку назубок. Но многие ли из этих правителей оставили в памяти людей какой–либо другой след, кроме имени?

— Завтра, — Равинге пришлось повысить голос, чтобы перекричать погребальный звон, — завтра они выберут.

Я заёрзал. Опять спорить с её уверенностью в том, что буду избран именно я? Так и не дождавшись моего ответа, она поднялась и ушла к себе. Алитта бережно положила кифонг на пол и тоже выскользнула, не сказав ни слова. Мне оставалось только улечься спать. В эту ночь, однако, я спал не один — Мурри улёгся рядом со мной, как во время того изнурительного путешествия, через которое нам с ним пришлось пройти.

Поутру снова зазвонили во все колокола, и от этого трезвона, после тишины пустыни, голова просто раскалывалась. Но всё равно пришлось идти вместе с Равингой и Алиттой на площадь перед Дворцом Ушедших, куда, по–моему, собралась вся Вапала.

Высокая лестница, как волна, подымавшаяся к широким вратам дворца, была увенчана яркой пеной парадных одежд. В одном ряду стояли королевы, с ног до головы усыпанные сияющими камнями, позади почтительно замерли придворные. А впереди всех стояли Герольд и глава старшего из Высочайших Домов Вапалы. Между ними дремал на солнышке огромный зверь, украшенный алмазной сеткой между ушей — Голубой Леопард, символ власти, как преданный страж, вечно следующий за Императором.

Герольд выступил вперёд, и Великий Мобиль, сверкавший у нас над головами всеми цветами радуги, прозвенел в последний раз и умолк. Проникновенный голос Герольда, подобающий его сану, разнёсся над стихшей внизу толпой.

— Великий Хабан–дзи навечно слился с Духом нашей земли. На его место должен стать другой. Слушайте асе о храбрейшие и искуснейшие! Слушайте хорошенько, прежде чем отважитесь встать на путь испытаний, ведущий к короне!

Тут он указал на Великую Корону, подвешенную в сердце мобиля.

— С древнейших времен заведено, что желающий взойти на престол должен показать себя перед каждым из королевств, чтобы все увидели, что он знает жизнь тех, кем будет править. Итак…

В королевствах: в Сноссисе он должен достигнуть потока вечнотекущей лавы и принести из храма, стоящего над огнём, одну из рубиновых кошек Куарра.

В Аженгире он должен добыть кристаллы соли, дабы показать живущим там людям, что не уступит им в силе и умении.

В Тваихик он должен вынести плод из проклятого сада.

В Каулаве он должен отыскать Леопарда–хранителя вечного знания и предстать перед ним, чтобы коснуться талисмана, быть испытанным и получить высшую власть судить по делам добрым и злым.

А вернувшись сюда, он должен завладеть короной, висящей в воздухе.

Тот же, кто пройдёт с победой сквозь все эти испытания, — да будет он Императором!

Скорее всего, мелькнуло у меня в голове, он сольётся с Духом. Кто из смертных в силах вынести такое? Всем известно, что каждое из этих препятствий почти невозможно преодолеть. Но я понимал также и то, что послаблений не будет, что всё названное Герольдом должно быть преодолено и будет преодолено. Где–то здесь, в толпе, замершей у подножия лестницы, стоит человек, который в конце концов поднимется по этим ступеням наверх с короной в руках. Сколько бы людей ни погибло прежде него.

Глава двадцать первая

Перед ступеньками лестницы, на самом верху которой стояли вельможи, собрались те, кто пожелал принять участие в испытаниях. Я знал, что многие из них отправились в столицу, не дожидаясь смерти Хабан–дзи, как только разнеслись первые слухи об его тяжкой болезни. Теперь они стояли здесь, каждый рядом со своими земляками, разодетые, увешанные оружием, красуясь перед товарищами.

Отсюда, из глубины толпы, была видна лишь сплошная полоса воинских париков. Вокруг называли их имена, но ни одного знакомого мне, кроме Шанк–дзи.

Леопард поднялся на ноги, и шум толпы разом стих. Раздавался лишь негромкий звон маленьких мобилей, а Великий Мобиль теперь будет молчать до самого последнего испытания.

Грациозное животное поплыло вниз по ступеням. Под солнечными лучами его шкура отливала лазурью, глаза горели холодным, молочно–серым огнём. Он направился к кандидатам. Толпа отшатнулась назад, и меня оттеснило к одной из улиц, выходивших на площадь. Я уже не видел происходящего, но знал, что леопард ищет.

Гомон усилился. Тесные ряды пришедших из Сноссиса расступились, и на ступеньки поднялся один из них. Он стал перед своей Королевой, которая приветствовала его как героя, вручив ему эмблему соискателя. С этого момента он был свободен ото всех обязательств, кроме лежавшей перед ним цели.

Вскоре к нему присоединились избранные из Аженгира и Тваихик, потом Шанк–дзи, которого нельзя было спутать с другими соискателями. Затем в толпе снова зашептались. Пока ещё вперёд не вышел кандидат, представляющий мою землю, — а ведь я видел там довольно много желающих из Каулаве.

Стоявшая за спинами выбранных толпа снова зашевелилась, и опять меня оттеснили назад. Я уже давно потерял и Равингу, и Алитту. Сейчас меня окружали горожане Вапалы, люди средних сословий, обменивавшиеся замечаниями на своём отрывистом языке. Новости из передних рядов распространялись быстро, и, судя по обрывкам фраз, леопард просто прошёл мимо посланцев Каулаве, словно их не существовало, и теперь углубляется в толпу.

Я увидел в людской массе разрыв, отмечающий путь леопарда, люди расступались в стороны, освобождая путь воплощению имперской власти. И казалось, воплощение идёт в мою сторону.

Мужчины и женщины теснились, уступая дорогу могучему зверю, словно самому Императору. Он остановился — передо мной!

Серебристые, как луна, глаза смерили меня с ног до головы. Затем взгляд замер на медальоне, который я решился надеть для такого дня. Леопарды и песчаные коты не связаны кровными узами. Многие поколения леопардов вместе с вапаланскими воинами охотились на котов. Леопард оскалил зубы, клыки угрожающе блеснули. Он стоял так всего мгновение, а затем подошёл прямо ко мне и хищно раскрыл пасть, словно увидев желанную добычу. Он не рычал, как делал это, выбирая других.

Кругом шарахнулись прочь, и я остался с леопардом один на один. Он ещё раз взглянул мне в глаза, и теперь, как бы мне ни хотелось улизнуть в ближайшую улочку, удрать от этого зверя, я понимал, что пути к отступлению нет. Между мной и лестницей, на которой стояло четверо уже выбранных, образовалась свободная дорожка, леопард повернулся и зашагал по ней. Я поплёлся следом, расставшись с надеждами обмануть судьбу.

Толпа вокруг взорвалась возбуждённым гомоном с акцентами всех королевств. Я гадал, не случалось ли такое прежде, и досадовал, что это случилось со мной. Я не был добрым молодцем, закалённым пустынными патрулями, уважаемым в своём клане или Доме. Те, с кем мне придётся соперничать, отличались от меня так лее, как небо от земли.

Я приближался к своим землякам, кауланам, и хотя почти все они уступали мне дорогу, нашёлся такой, что твёрдо загородил мне путь. Он стоял ко мне лицом и, посмотрев на него, я понял, что в этот миг мой братец питал ко мне уже не презрение, а чувство, весьма близкое к ненависти. Я заметил, как он стискивает кулаки, словно жалея, что в них нет оружия. Сузившиеся глаза затянуло непроницаемой пеленой. Словно мы были не родными братьями, а закоренелыми, заклятыми врагами.

Леопард, пройдя мимо, снова уселся на ступенях и застыл, как изваяние. Однако Каликку вовсе не собирался пропускать меня. Стало совершенно ясно, что он преисполнен решимости не допустить меня к тем четверым, выбранным судьбой — или капризом зверя.

— Это простой прислужник! — взметнулся его вопль, и все кругом притихли, прислушиваясь. — Этот человек — простой пастух, носильщик! Он недостоин…

Теперь он повернулся и обращался к нашей Королеве, которая спустилась на пару ступенек ниже, тоже удивлённая странным выбором леопарда.

— О Великая Госпожа, этот человек — позор для народа Каулавс! Его нельзя избирать, он опозорит наше королевство! Неужели он будет избран?

Но рядом с Королевой Аломпрой Заканной встал Герольд. И он ответил моему брату:

— Молчать! Не нам судить, кто должен бороться за корону, — рука глашатая качнулась в сторону, почти касаясь головы леопарда. — Издревле это право отдано его роду, выбирать, кто должен пройти испытания. Или ты осмеливаешься оспаривать волю слуги Великого Духа? Пусть будет избран даже аженгирский невольник — даже ему будет дарована возможность испытать судьбу!

Мой брат не смел более возражать, но в глазах Каликку я прочёл охватившее его бешенство. Один из товарищей дёрнул его за плечо и оттащил в сторону, наконец освободив дорогу. В этот момент мне больше всего хотелось крикнуть, что Каликку прав, что я не воин, что даже в доме своего отца я был всего лить слугой. Но я знал, что этим ничего не добьюсь. Моя судьба решилась, когда леопард взглянул в мои глаза.

Вот так получилось, что я вернулся в дом Равинги, чтобы забрать свой мешок, под охраной личной гвардии королевы Аломпры. Мурри не показывался, и я надеялся, что он хорошенько спрятался. Я был уверен, что кукольница сумеет вывести его из Вапалы.

Равинга сама собрала для меня мешок, добавив к нему отличное новое одеяло и дорожную одежду — крепкие сапоги, куртку и толстые штаны, всё отличного качества. Я переоделся, оставив богатый костюм, который она подарила мне раньше, и взял в руки кифонг. Этот инструмент будет лучше оставить здесь, в безопасности. Я нашёл Алитту в лавке и протянул кифонг ей:

— Теперь его место — в твоих руках, девушка.

— Как пожелаешь, — холодно ответила она, а потом добавила: — Да пребудет с тобою Дух, о искатель трона.

Гвардейцы привели для меня орикса. Он заупрямился, не желая нести тюк, пока я не успокоил его, припомнив навыки, которым научился со скаковыми животными отца.

У меня не было времени, чтобы как положено проститься с Равингой, но я знал, что она желает мне удачи. Когда я вскочил в седло, то заметил, как сложились её пальцы в почти незаметном знаке, призывающем благоволение Великого Духа. Но ещё удивительнее было то, что Алитта, стоявшая в тени за спиной хозяйки, сделала тот же знак.

Согласно обычаю каждый из испытуемых начинал путь со своей родины, и потому мы двинулись к границам Каулаве. В первую же ночь, как мы остановились на ночлег, я почувствовал себя очень и очень одиноким. Сопровождавшие меня воины говорили со мной отстранённо вежливыми голосами, в которых не находилось ни крупинки тепла. Чаще всего они просто сторонились меня, хотя я чувствовал, что ни одно мое движение не остаётся незамеченным.

Мой брат отслужил в гвардии положенный срок — не его ли мнение обо мне связывало этих людей? Может быть. Они предложили мне выбрать оружие по вкусу, и хотя я чувствовал, что они посмеиваются про себя, я выбрал лишь то, что было мне хорошо знакомо — дорожный посох (самый лучший из всех, что я видел, с длинными лезвиями из отличной стали) и нож. Пращу мне не предложили. Несомненно, это считалось настолько неблагородным оружием, что воины даже не носили их. Впрочем, на поясе у меня висела моя собственная старая праща.

На дорогу ушло три дня быстрой езды, со сменой скаковых на остановках вдоль торгового пути. Затем мы пересекли границу, и дух моей родины обнял меня, согрев вернее, чем самое толстое одеяло.

Оказавшись в Каулаве, я понял, что Мурри всё время шёл за нами следом, хотя ни я, ни те, что ехали вместе со мной, ни разу не видели его. Узнав об этом, я вздохнул с облегчением. Меня ожидало тяжкое испытание, на которое я шёл не по своей воле, и которого мне было не избежать. Дважды мне снилось, что я снова сижу за столом в доме Равинги и гляжу на тускло–чёрный камень, который превращается сначала в голову леопарда, а затем в морду крысы.

О крысах говорили и вечерами у костра. Постоянно приходили всё новые и новые вести, о целых стаях этих тварей, более крупных и действующих более разумно, чем когда бы то ни было. Говорили, что они чуть не врасплох захватили один из укрытых хрустальным куполом городов Тваихик, ворвавшись туда через прорытые в земле туннели и погубив людей больше, чем десять раз по десять рук — и это было неслыханное бедствие.

А утром в лагерь приехала Канцлер Каулаве и сразу Же направилась ко мне. В её голосе не прозвучало и намёка на доброжелательность.

— Ты отправишься туда, — она махнула рукой на запад. — Дальше ты должен идти один, Клаверель–ва–Хинккель.

И Канцлер неприязненно поджала губы.

В её глазах я совершенно ясно видел, что недостоин представлять свою страну. Но её презрение уже не тронуло меня так сильно, как раньше: может быть, я и не воин, но — тут моя рука коснулась запястья другой, коснулась шрама, — я танцевал с песчаными котами, и там, за дюнами, меня ждал тот, с которым ни один из этих воинов не осмелился бы встретиться безоружным.

Я вежливо склонил голову:

— О Великая, я вступаю на этот путь.

Её губы снова искривились, словно она набрала полный рот какой–то гадости:

— Да направит тебя Дух…

Тон её слов оставлял желать много лучшего.

Я распаковал свой тюк, чтобы оставить в лагере ненужное снаряжение и не отягощать себя зря. Где–то впереди лежал овеянный легендами остров. Я не знал с чем придётся там встретиться. Оставалось только надеяться, что на своей родной земле я не оплошаю.

Я ушёл в сумерках, провожаемый недовольными взглядами. Ни слов поддержки, ни пожеланий удачи. Их неверие в меня липло к коже, как мокрая одежда. Только сейчас это не пугало, а подталкивало.

Я уже был далеко от освещенного факелами лагеря, когда заметил на фоне светящихся песков тёмную точку, и навстречу мне выбежал Мурри. Он потёрся об мои ноги, а я опустился на одно колено и принялся гладить его мохнатую шею, голову, почёсывать за ухом. Наша встреча согрела меня. Вот так же, как сейчас, под восходящими звёздами, я глядел, как танцуют его родичи, и не успел я подумать об этом, как песчаный кот закружил на месте, певуче замурлыкав от радости — ни дать ни взять котти, что ловит сам себя за хвост.

Мои ноги сами понесли меня к нему, не широкими шагами, а короткими церемонными шажочками, а потом я запрыгал вместе с ним, как на празднике его клана.